автордың кітабын онлайн тегін оқу  Шесть минут. Сборник прозы

София Агачер

Оглавление

Любимым дочери и мужу посвящается

«Во что бы то ни стало… любую дистанцию до больного реаниматолог обязан преодолеть за шесть минут.»

ПРЕДИСЛОВИЕ

Литература как защита читателя от агрессии окружающего мира

Хорошо, когда человек творит. Ещё лучше, когда ему есть о чём рассказать. София Агачер, врач-реаниматолог по профессии и писатель по призванию, судя по представленным в сборнике эссе и рассказам, немало поездила по матушке-планете. С первых же страниц читателю ясно, что автору не терпится поделиться тем огромным миром, который открылся и продолжает открываться ему во всей красе и во всём своём многообразии. Вот почему в книге так причудливо переплелись беспощадный к человеческим слабостям Чикаго и прелестный в своей богемной расхлябанности Нью-Йорк; океанские лайнеры, с палуб которых капитаны и пассажиры взирают на мир; экзотические острова с черепахами и драконами; загадочные Мачу-Пикчу и Кастанеда; колдовской булгаковско-врубелевский Киев и шумная, не верящая слезам Москва; детство мальчика Ромки и повествование о самой тяжёлой и напряжённой работе на земле, которой София посвятила значительную часть своей жизни.

Автор не даёт расслабиться: с брутальным повествованием об американском боксе (вот уж не думал, что подобная тема заинтересует хрупкую женщину настолько, что ей будет посвящена целая ода!) соседствует небольшое эссе о посещении родины Виктора Астафьева, которое оставляет чувство щемящей тоски и грусти. Воспоминания о выдающемся фотографе Николае Рахманове — с мастером С. Агачер была знакома лично — вызывают ностальгические переживания о времени, которое, увы, не вернуть, и о людях, отправившихся в вечность вместе с героем. И вновь после чисто журналистских впечатлений о поездках и знакомствах нас встречает художественная проза: забавная притча «Пари» о таинстве творчества и «нетаинстве» бизнеса; щемящий «Свет над гиблым местом», призывающий к размышлению о роли красоты в бренном мире; оправленные в прозаическую рамку воспоминания автора о буднях отделения реанимации, а также пронзительные «детские новеллы».

Проза Софии Агачер очень живая — благодаря соседству приёмов описательной журналистики с неожиданными художественными образами, тонким «подмечанием» ситуаций, удачными метафорами.

Для неё характерны смешение культур и познавательная направленность. Взрослым людям часто неловко спросить о том, чего они не знают, чего никогда не видели, не переживали на своём опыте. А при чтении прозы С. Агачер узнавание нового происходит естественно и гармонично. Автор хочет, чтобы узнали. Почти во всех рассказах сборника читатель получает интересную информацию о стране, городе, обычаях. Человек и путешествует как раз для того, чтобы познать другие миры и культуру. И автор щедро дарит в своих историях эти факты и впечатления.

И ещё один огромный плюс представленного на читательский суд — это невероятная, поразившая меня жизнерадостность автора. Честно говоря, редко в последнее время приходится читать столь позитивную литературу, всю пронизанную солнечным светом, свежими ветрами, жаждой странствий и, главное, искренней (здесь не сфальшивишь!) любовью к безалаберному человечеству. Такое впечатление, что София Агачер прежде всего сама стремится как можно больше познать, пощупать, испробовать на вкус. Остаётся только удивляться (да что там удивляться? — завидовать!) столь невероятной жизненной энергии!

Почему у сборника такое название? Автор поясняет так: «Шесть — число жизни, реаниматолог должен преодолеть любую дистанцию за шесть минут. Просто больше у больного нет времени, так как через шесть минут после остановки сердца погибает человеческий мозг».

Уверен, что оптимизм, надежда и готовность бороться до последнего — главные профессиональные достоинства не только врача анестезиолога-реаниматолога, но и писателя Софии Агачер. Эту свою особенность почти всегда улыбающаяся София объясняет так: «Извините, профессиональная деформация».

И потому если классическое определение анестезиологии — «защита организма пациента от факторов хирургической агрессии», то определение литературы по Софии Агачер — это защита читателя от агрессии окружающего мира.

Удачи книге и автору!

Илья Бояшов, писатель, лауреат премии «Национальный бестселлер»

ОТ АВТОРА

Здравствуй, дорогой Читатель!

Как-то раз французский физик, математик и литератор Блез Паскаль написал: «Это письмо получилось таким длинным, потому что у меня не было времени написать его короче».

Так что не сердись, что я так длинно и манерно.

Все мы родом из детства, и меня, видно, мучает ностальгия по такому личному и тёплому способу общения с близким человеком, как эпистолярный жанр.

А кто может быть ближе писателю, как не читатель? Читатель — всё равно что родственник. Он и поругает, и простит, если, конечно, прочитает.

Один из своих диалогов Платон назвал «Пир». Поэтому сразу хочу учесть свои прошлые ошибки и предупредить тебя, что все мои произведения необходимо читать сытым, поскольку в них живописно и вкусно повествуется о такой неотъемлемой части жизни каждого человека, как еда.

Романы, как и любая жизнь, подразделяются на «короткие» и «долгие». И это не имеет никого отношения к количеству знаков, собранных ими.

Писатель — путешественник в стране Литературия. Он странствует по ней, идя по жизни. И чем дольше продолжается этот вояж, тем легче понять, что от тебя хотят эти строптивые буквы русского алфавита.

Роман-травелог «Путешествие внутри себя» был написан за 6 месяцев. Начинается он с описания роскошного московского базара. И по мере продвижения рассказчицы по маршруту ты, дорогой Читатель, вкушаешь смачную белорусскую мачанку из драников, тушёных в печи ершей в сметане, янтарную глазунью с маленькими пупырчатыми огурчиками, корюшку, копчёного угря и камбалу, десерт из корочек ржаного хлеба со сливками и брусникой, фаршированную щуку в малиновом желе, кровяную колбасу… делаем перерыв для проглатывания слюны и похода к холодильнику!

Вкушение еды так похоже на чтение хорошего текста, что трудно удержаться иногда, чтобы не смешать эти два жанра.

Но только чтение и письмо, по словам Гертруды Стайн, равносильны существованию.

Изначальный вариант моего романа «Твоими глазами» возник в два присеста. Первую его часть я строчила как сумасшедшая две недели. Видела каждую деталь и создала как сценарий, ждущий своего продюсера и режиссёра. Через несколько месяцев я добавила вторую часть.

Прошло пять лет.

Я излечилась, по меткому выражению Марины Кудимовой, от «боязни быть непрочитанной». Собралось достаточное количество материала для создания нового варианта романа «Твоими глазами». Катализатором процесса послужило написание пьесы по его мотивам.

Я обжилась в Литературии, стала, если так можно выразиться, старожилом.

Как ты понял, дорогой Читатель, это всё о моих «коротких» романах, но есть и «долгие». Их я пишу десять, пятнадцать, двадцать лет.

Дышу, живу, пишу, коплю в литературном банке мысли, персонажей, действия, иногда сразу целые главы, беседы с прототипами героев и впечатления от путешествий по их тропам.

Мне нравится жить буквами, смыслами, случается и обратный процесс: иногда я говорю словами моих героев.

У нас с литературой возник, как говорят диетологи, химический процесс — обжигающий, болезненный, острый и душистый, как соус «Табаско», не дающий прикоснуться к событийному ряду и проглотить даже маленькую ложечку неготового «блюда».

Всё вместе это кипит и булькает в моём воображении, как в кастрюле, когда «готовится» новый роман.

Я никуда не тороплюсь. И мне совершенно не важно, сколько понадобится времени для приготовления. Главное, чтобы блюдо получилось.

Увещевания издателя не ускоряют эти сроки. Просто в один момент окружающий мир меняется, пары готового варева вырываются наружу и заполняют всё вокруг. Я выдыхаю время, и единственным обитаемым пространством в моей жизни становится письменный стол.

Я вычерпываю «готовое блюдо» не спеша, смакуя каждую строку, страниц этак по 6—8 оригинального текста в день.

На «приготовление» романа «Исцеление мира. Журнал Рыси и Нэта» потребовалось 10 лет, а на его «сервировку» — около года.

И получилась этакая роскошная «царская уха» — описание её, дорогой Читатель, ты можешь найти в прологе книги.

Как можно было не поделиться с тобою писательским восторгом от вкуса романа в самом начале повествования?!

К чему все эти разглагольствования?

А к тому, что готовится мой новый роман — «Маруся»: всё ещё в процессе, всё ещё варится…

Не знаю, как ты, но я больше всего люблю творить закуски и десерты — пикантные и ароматные, яркие и роскошные: салаты, креветки, устрицы, тосты с икрой, пирожные-безе с кремом и мягкие булочки с ванильным творожком. Перечислять их можно до бесконечности, и все они различаются не только по названию, но по вкусу и виду.

Для их создания нужны феерическое вдохновение и особый случай.

В моём творчестве это рассказы и очерки, и я предлагаю их тебе, дорогой Читатель, как официант, торжественно подносящий меню. В этом сборнике прозы «Шесть минут» — самое вкусное и импульсивное, что мне удалось создать за последние восемь лет.

Вижу, как ты хочешь спросить меня: «Почему сборник назван „Шесть минут“?»

Я — писатель и кулинар по духу, а по профессии — врач, анестезиолог-реаниматолог.

Мы — «пограничники», охраняем границу между мирами и задерживаем «нарушителей», что пытаются проскочить её — кто на машине, кто на самолёте, а кто и в попытке взлететь, подобно Икару. И у нас есть на это только шесть минут: коротких и очень длинных, вмещающих не только прошлую, но и будущую жизнь пациента.

«…Во что бы то ни стало… любую дистанцию до больного реаниматолог обязан преодолеть за шесть минут», — это слова профессора Полонского, одного из героев моего рассказа «Шесть минут», давшего название всему сборнику.

Так и в рассказах я пытаюсь преодолевать время и пространство по кратчайшей дистанции.

Удар молнии, падение звезды, феерическая радость победителя на пьедестале, красивый десерт, рассказ — всё это импульсы, запускающие новую жизнь.

Прости, дорогой, что получилось немного длинно и путано, но, как говаривал французский мыслитель Эмиль Чоран, «безупречная чистота переваривается с трудом, поскольку она несовместима с вдохновением».

Твоя София Агачер

ПОСЛЕДНИЙ ПРЫЖОК

Посвящается В. Ш.

В начале мая после снулой зимы с её бесконечными ледяными штормами, оттепелями, вечным колючим, вымораживающим всё живое ветром с озера Мичиган сразу наступило лето.

В Чикаго весны не бывает: очень холодно — мозги замерзают, студёно, морозно, бесчеловечно зябко… и вдруг — жара. Дети моментально переодеваются в шорты и майки, и кучи ноздреватого грязного снега в углах паркингов и скверов с недоверием таращатся на них.

Подмёрзшие листья и бутоны тюльпанов, нарциссов, ирисов и петуний распушились и гордо подняли свои головки на городских клумбах, делая вид, что растут тут давно, а не высажены уже в цветущем виде пару дней назад.

К концу рабочего дня деловой центр, или downtown, Чикаго с его разноцветными кубиками небоскрёбов начинает пустеть. Мужчины и женщины в деловых костюмах втягиваются в громадные стеклянные трубы железнодорожных станций Union и Ogilvie, откуда пригородные двухэтажные поезда или metra увозят их в комфортные зелёные пригороды с их одно- и двухэтажными домиками, безопасными отличными школами, громадными торговыми центрами, парками с живыми грациозными оленями, белками, зайцами и енотами.

В downtown тянутся его ночные обитатели: сгорбленные, неряшливые, в грязной одежде, лохматые личности с тележками, наполненными нехитрым скарбом. На их глянцевой чёрной коже и в стеклянных пуговицах-глазах отражаются огни уже опустевших деловых высоток и закрытых магазинов. Кто-то из них располагается на ночлег прямо на картоне разломанной коробки, другие натягивают тенты или импровизированные небольшие палатки, третьи закручиваются в одеяла, садясь прямо на тротуар, подпирая спинами решётки и жалюзи витрин.

Так деловой центр Чикаго делят между собой люди дня и ночи. Но многочисленные туристы и завсегдатаи вечерней жизни давно привыкли к этим человеко-теням, брезгливо обходят их стороной, спеша в мир развлечений.

Чикаго — не ночной город, как Нью-Йорк, Париж или Москва, и любители различных перформансов и вкусной еды к полуночи расходятся по своим безопасным домам и отелям. Ночные клубы заполняются шумной молодежью лишь в пятницу и субботу.

Randolf Street, названная в честь мистера Рэндольфа, первого прокурора США, яркой рекой огней ресторанов, отелей и театров протянулась почти от Chicago River до Michigan Avenue. Сегодня на ней часов с восьми вечера было особенно много дорогих больших и солидных машин. Их манила огромная огненная вертикаль, состоящая из букв слова Palace. Саdillac Palace Theatre примыкал к гостинице Allegro, хотя старожилы предпочитали называть её Bismark. В этом королевском отеле любили останавливаться звёзды кино, бокса и, особенно, знаменитые девушки из шоу Mudresling in Chicago. Об этих атлетках, сражающихся в грязи, и их похождениях ходило множество пикантных слухов.

Вот у входа в театр остановился золотой «мерс». Этим ювелирным чудом на колёсах, инкрустированным золотом и драгоценными камнями, в восьмидесятые годы прошлого века владел легендарный Мохаммед Али. Великий боксёр-тяжеловес всех времён многие годы жил и умер в своём роскошном особняке на юге Чикаго.

В «Чёрном мегаполисе города» — центре афроамериканской культуры — переплелись бокс Кассиуса Клея, ставшего впоследствии Мохаммедом Али, баскетбол Chicago Bulls, джаз Луи Армстронга, поэзия Гвендолин Брукс, рэп Чиф Кифа, Чикагский университет и его 89 Нобелевских лауреатов с одной стороны и насилие, перестрелки банд, наркомания — с другой.

Недалеко от великолепного дома экс-президента США Барака Обамы вытянулись улицы с покосившимися домиками, магазинчиками и заправочными станциями, с толстенными решётками на маленьких окошках, с горящими бочками и мальчишками, которые играют в футбол прямо на дорогах. Спорт для многих из них является одним из главных, а порой и единственным социальным лифтом в достойную жизнь. Особенно бокс.

Мальчишка становится напротив груши и бьёт, бьёт её годами, нарабатывая не только силу удара, баланс и крепость духа, но главное — приобретает опыт и рефлексы, позволяющие ему в доли секунды, быстрее мысли совершать действие.

Он «набивает» себе стержень, вокруг которого впоследствии вращается вся его жизнь.

Бокс — это не агрессивный и злой бой, а игра смелых, расчётливых, спокойных, сильных и уверенных в себе людей. Боксёры не качают мышцы весами, сила у них естественная. Противник обычно по глазам и ногам пытается предугадать следующий рывок своего партнёра. У профи глаза не выражают ничего. Главное — скорость удара, которая идёт не столько от бедра, сколько от крепкого внутреннего стержня. Бойцы-легковесы, или мухачи, — особая каста. Мышц у них почти не видно, но своим молниеносным хуком они могут уложить почти любого качка.

Поединок — это состязание рефлексов. В нём имеет значение только личный опыт, наработанный за годы тренировок и боёв.

Мальчишки растут, тренируются, вступают в боксёрские клубы, но лишь немногие из них доходят до Чемпионата США среди боксёров-любителей «Золотые перчатки». А оттуда прямой путь в профессионалы, к боям по двенадцать раундов, полным залам Лас-Вегаса, Чикаго и Нью-Йорка, славе, травмам и к жизни с бесконечным преодолением себя и испытанием удачи. Смерть на ринге среди профессиональных боксёров — это прерогатива скорее кино, чем реальности. Профи знают и уважают друг друга, чётко соблюдают правила игры и зрелищности шоу.

Плавно открылась водительская дверь золотого Mercedes, и показался длинный белый лакированный ботфорт, потом второй, выплыла пара стройных женских ног, и высокая блондинка-водитель в золотистой фуражке и красном форменном платье с золотыми пуговицами выпорхнула на проезжую часть. С грацией белой кошки она обошла авто и распахнула заднюю дверь для пассажира.

Из машины показалась трость с золотым набалдашником, а за ней — седая курчавая голова, принадлежащая невысокому, худенькому старичку-афроамериканцу в чёрных брюках и длинном парчовом пиджаке с меховым воротником. На груди его висела платиновая цепь с палец толщиной и кулон в виде двух боксёрских перчаток, инкрустированных бриллиантами. Это был один из многократных победителей Чемпионата «Золотые перчатки».

Одновременно с ним из автомобиля вытекли две красавицы девушки-мулатки из команды шоу Mudresling.

Вместе с пассажиром они двинулись сквозь толпу фанатов ко входу в Саdillac Theatre.

Место отъехавшего «мерса» занял не менее экзотический белый Alfa Romeo Spider 1970 года выпуска, из которого легко выпрыгнул щуплый седой человек с такими же на груди цепью и кулоном в виде перчаток.

Внушительная вереница из Rolls-Royce, Aston Martin, Ferrari, Bugatti, Mercedes и BMW растянулась почти на километр вдоль Randolf Street. Машины останавливались под огнями театра, высаживая в основном мужчин солидного возраста: щуплых и накачанных, невысоких и гигантов, двигающихся легко, подпрыгивающих при ходьбе или тяжело опиравшихся на трость. И у всех на груди была драгоценная цепь с двумя перчатками. Чаще всего их сопровождали молодые красивые женщины.

На громадной афише у входа было написано: «Комитет Национальной федерации любительского спорта США и Американская ассоциация „Золотые перчатки“ проводят бои среди ветеранов Чемпионата».

В программе значилось пять боёв. В четырёх из них принимали участие победители турнира разных лет в лёгком весе, в возрастной категории от 60 до 70 лет. Мухачи дольше сохраняли хорошую спортивную форму, чем тяжеловесы. Оно и понятно: столкновение с «танком» всегда сопровождается травмами, чаще всего микрокровоизлияниями в мозг спортсмена, вызывая со временем неизлечимые болезни.

Тяжеловесы зарабатывают намного больше легковесов, но и сражаются на ринге реже. Но это всё о профессионалах. Многие из обладателей «Золотых перчаток» так и не уходят в профи и боксируют не за деньги, а ради «кайфа боя», как они любят повторять.

В любом бойцовском шоу самый важный — финальный поединок. В первых схватках на ринге принимают участие менее именитые боксёры. И лишь на последний бой выходят те, ради которых и съезжается основная публика.

Попадая внутрь Саdillac Palace Theatre, зрители как будто переносятся в семнадцатый век, во времена «короля-солнца», в блистательные роскошные дворцы Фонтенбло или Версаля. Внутренние интерьеры театра выполнены в стиле французского барокко.

Но сегодня здесь сошлись эпохи! В огромных зеркалах, отделанных золотом, многократно отражались «голограммы» боксёров-чемпионов разных лет. Они светились белоснежными фарфоровыми улыбками и гордо держали высоко над головой пояса победителей «Золотых перчаток». С потолка фойе свешивались полотнища с изображением двух красных боксёрских перчаток.

В театре, где постоянно шли бродвейские мюзиклы «Mamma Mia!», «Shrek», «Cats», «Lion King», музыку и песни из которых растащили по всему свету, произошла полная трансформация пространства.

В партере был установлен ринг, а красные бархатные кресла для публики переместились на сцену и остались в амфитеатре, ложах и на балконах первого и второго ярусов. В американских театрах, в отличие от русских и европейских, нет центральных или императорских лож. Логично: нет монархов — нет и лож для них. Да и сами театры совсем иные.

Высокие эффектные блондинки с голубыми глазами, мулатки с зелёными, азиатки с карими и афроамериканки, как будто выточенные из обсидиана; все скорее раздетые, чем одетые, затянутые в платья-сетки, под которыми угадывались изгибы женского тела, разносили программы боёв и принимали ставки для тотализатора.

Какой боксёрский турнир без тотализатора? И дело даже не в том, кто будет платить за всё это великолепие. А в том, что тотализатор не только добавляет азарта поединку, но и является такой же неотъемлемой частью бокса, как ринг, рефери, гонг и красивые женщины.

Удача любит прекрасных дам и деньги! А для бойца она не менее важна, чем скорость и сила его удара.

В программе было заявлено пять боёв по три раунда. Ведь сегодня сражались ветераны.

Публика на таких шоу разношёрстная, обожающая азарт боя и игры. Многие знают друг друга, здороваются, обнимаются, шутя стукаются кулаками с утолщёнными суставами, а порой и с разбитыми костяшками пальцев. Стеклянные глаза, бритые головы, приплюснутые, не раз сломанные носы и золотые цепи с медальонами в виде перчаток. Кто-то с кем-то тренировался в одном боксёрском клубе, другие встречались на ринге или на таких шоу. Все эти брутальные «красавцы» были знакомы с боксом и тотализатором не понаслышке. Их сопровождали молодые и эффектные женщины с ярким макияжем — те, которых возбуждают сильные мужские тела, агрессия боя и деньги.

Зрители заполняли зал, громко смеялись, разговаривали, целовались, делали ставки. Шум и гам стоял невообразимый. Трещотки, рожки, хлопушки. Репортёры снимали селебрити, брали у них интервью и автографы. Кто-то заказывал еду или пил спиртное. Под громкую музыку танцевали девочки из группы поддержки. Клоуны смешили публику.

Вавилонское столпотворение! Публику заводили перед боем, как часы, всё туже и туже закручивая пружину эмоций. Зал дрожал и вибрировал. Гонг!.. И пружина выстреливала шквалом человеческих эмоций, заливающих ринг. И ради них бойцы готовы на всё — даже ценой своей жизни и здоровья!

Зачастую во время боя начиналась потасовка среди зрителей, не менее зрелищная, чем поединок. Пороховая бочка! Одна искра — и бах!

Возможно, поэтому никто из зрителей и не сдавал верхнюю одежду в гардероб. Располагались прямо на шубах, пальто, куртках или бросали их на перила балконов, пустые кресла, на пол. Нам, европейцам, этого не понять — иная культура!

Наконец-то ринг-энансэр в чёрном таксидо громко начал представлять участников первого поединка: «В красном углу выступает двухкратный чемпион…»

Сегодня заявлено пять боёв. В первых четырёх возраст ветеранов колебался между шестьюдесятью и семьюдесятью годами. Всё это были прославленные неоднократные чемпионы, проведшие под сотню удачных боёв, большинство из которых закончились нокаутами.

Какую же нужно иметь волю, спортивную дисциплину и жажду жизни, чтобы выходить на ринг в семьдесят лет, побеждать и доказывать своё мастерство перед сотнями зрителей, многие из которых сами профи!

Но все ждали финального боя, которому спортивные репортёры дали название «Последний прыжок». В нём должны были сойтись Виктор Гор и Хью Холли.

Это был поединок мечты! Вершина, которой не достиг ещё ни один боксёр в мире!

Сегодня в этом перформанс-центре собрались десятки учеников Виктора и Хью, их близкие друзья и родные.

Ведущие телевизионные компании и информационные агентства мира вели прямую трансляцию с этих боёв ветеранов. Все стремились запечатлеть невиданные рекорды, достойные книги Гиннеса!

Энансэры — актёры в смокингах и бабочках — объявили: «В красном углу выступает двухкратный чемпион „Золотых перчаток“ из Канзас-Сити, вес 61 кг, провёл 80 боёв, в 52-х победил нокаутом, в 12 по очкам. Возраст 62 года».

Заиграла бравурная заводящая музыка, и невысокий худощавый атлет с седым ёршиком волос на голове, одетый в красный халат, в сопровождении врача, тренера, его помощников, или «угловых», под крики и аплодисменты публики легко проскользнул между канатами ринга и занял угол своего цвета…

Ринг-энансэр продолжил объявлять второго бойца, но внимание репортёров и публики привлекал не предстоящий бой, а гости, собравшиеся, чтобы увидеть финальный поединок и цифры тотализатора, уже достигшие астрономических значений.

На первом ряду у синего угла ринга расположились ученики Виктора Гора, официально намного более титулованные, чем их учитель. Они приехали сюда из разных стран не только чтобы поддержать «отца» в его последнем бою, но и чтобы засвидетельствовать результаты легендарного пари.

Пари заключили в шутку, когда пятидесятивосьмилетний Виктор в последний раз завоевал титул чемпиона мира в своей возрастной группе, отправив в нокаут сорокавосьмилетнего Ричарда Уайта.

И тогда, после боя, когда все поражались феномену спортивного долголетия «белой молнии» и сокрушались, что Виктору пора на заслуженный, исключительно тренерский дембель, он, разгорячённый, предложил Ричарду пари на миллион долларов, суть которого заключалась в том, что Гор будет выходить на честный бой каждые десять лет и побеждать своего противника нокаутом. Последний бой состоится, когда ему исполнится сто лет! Обязательства по пари в случае смерти одного из участников спора переходили к их наследникам.

Бойцы под смех, аплодисменты и щелчки фотокамер ударили по рукам. Прошло сорок два года…

Ричард Уайт в свои 90 лет тяжело болел, сидел в инвалидном кресле, с кислородной маской на лице. Голова и кисти рук дрожали. Болезнь Паркинсона, одна из наиболее часто встречающихся боксёрских хворей, сделала его полным инвалидом.

Виктор же был активен, энергичен, тренировался сам и вёл занятия в собственной школе бокса. Этот среднего роста человек с ёжиком седых волос на голове, стальными глазами и непропорционально длинными руками, состоящий исключительно из костей и жил, походил на гигантского кузнечика. Сходство с этим насекомым возникало ещё и из-за исключительной прыгучести Виктора. Если он видел прямую линию, то обязательно шёл подпрыгивая, а то и делал сальто или колесо. Причём это могло произойти на улице, в магазине или на пешеходном переходе.

О его невероятных прыжках слагались легенды: он прыгал за борт почти всех известных круизных лайнеров.

Когда-то капитан корабля, сам в прошлом известный боксёр, однажды спросил его: «Зачем ты прыгаешь с верхней палубы? Почти в ста процентах случаев это верная смерть!!!»

Тогда только что выловленный из воды, мокрый, но с горящими глазами Виктор ответил: «Понимаешь, друг, когда я стою на борту лайнера и вижу, как внизу в десяти метрах плещется вода, я испытываю кайф!!! Непреодолимая сила поднимает меня, и я прыгаю вниз, делая сальто назад. И совладать или контролировать эту силу — жажду прыжка — я не могу!»

Он заплатил за эти прыжки гигантскую сумму штрафов. И в конце концов ему перестали продавать билеты на круизы.

Однажды Виктор спустился с восьмого этажа, перепрыгивая с балкона на балкон. Прыжок означал для него нечто большее, чем простое преодоление физической преграды; скорее, это был способ найти выход из любого затруднительного положения. Прежде чем сделать тот или иной шаг в жизни, он совершал прыжок. И чем безвыходнее ситуация, тем безумней был прыжок.

Вот он на фото после очередной победы — в момент прыжка, в его поднятых руках широкий пояс чемпиона мира по боксу.

Глядя на этого человека в чёрном трико и синих боксёрских трусах и майке, невозможно определить его возраст. Как-то один журналист опубликовал несколько его фото на ринге и предложил читателям определить, сколько боксёру лет.

Жена Виктора шутила, что лет с семидесяти он спит в холодильнике и времени для него не существует.

Виктор выходил на ринг каждое десятилетие и одерживал победу нокаутом в семьдесят, восемьдесят и девяносто.

В мире бокса эти поединки стали недостижимой вершиной! Билеты на бои по баснословным ценам раскупались за год вперёд. Букмекеры делали на них состояния. Самым сложным для организаторов боёв было найти противников для Виктора. Вначале младше его на десять лет, потом на пятнадцать, и сегодня второму бойцу — Хью Холли, наполовину индейцу из племени семинолов — было семьдесят восемь, что само по себе величайшая редкость и заслуживает восхищения.

Как мало мы знаем о человеческом мозге и мотивациях в жизни человека! Возможно, Виктор и Ричард дошли до невероятно преклонного возраста лишь потому, что случилось это шуточное пари, ставшее их главным жизненным заданием.

Только одному пришлось тянуть до девяноста лет с помощью чудес современной медицины, и он существовал в инвалидном кресле, а второй сражался более сорока лет, выходил на ринг и побеждал. Вот и сегодня, через несколько минут столетний Виктор должен был появиться в зале.

Дух побеждал тело! Многие бы поспорили с этим выражением, но, думаю, они просто не знакомы с подлинным Духом!

У Виктора было любимое пожелание друзьям: «Мудрость и опыт приводят к победе; я желаю, чтобы вы тащились и балдели от счастья внутри себя и вокруг нас! Выстраивайте себя, созидая свой внутренний прыжок».

Боксёры в синем и красном халатах появились в боковых проходах театра, каждый в окружении своей свиты.

Зрители вскочили, и зал захлебнулся аплодисментами! Два великих бойца, победивших бренное человеческое тело, шли на свой последний поединок!

Их ставки больше, чем жизнь!

Виктор Гор двигался стремительно, своей привычной прыгающей походкой. Руки, уже затянутые в перчатки, подняты вверх, приветствуя болельщиков и друзей. На неподвижном лице, как нарисованные на холсте, белели два ряда белоснежных зубов — вершина зубоврачебного искусства.

Хью Холли шёл медленно, уверенно, вразвалочку — на полголовы выше противника и шире в плечах. И побед за ним числилось не меньше.

Бойцы почти одновременно оттянули канаты и оказались каждый в своём углу ринга.

Зрители замерли, в зале повисла настолько невиданная для боксёрских поединков тишина, что, казалось, слышны даже дыхание и разговоры бойцов со своими тренерами. Звуки воды при питье из бутылок в театре с прекрасной акустикой походили на удары гонга «к бою».

Ринг-энансэр, поправив свой галстук-бабочку и набрав полную грудь воздуха, торжественно, как будто объявляя сообщение чрезвычайной для всего человечества важности, пробасил:

— В пятом, последнем бою в красном углу сражается Хью Холли из индейской резервации Биг-Сайпресс, Флорида, трёхкратный чемпион Национального турнира США «Золотые перчатки», чемпион мира, вес 62 килограмма, провёл 86 боёв, в 54-х победил нокаутом, в 21-м — по очкам. Возраст 78 лет.

В синем углу сражается Виктор Гор из Чикаго — трёхкратный чемпион Национального турнира США «Золотые перчатки», двухкратный чемпион мира, вес 61 килограмм, провёл 92 боя, в 64-х победил нокаутом, в 18-ти — по очкам. Возраст… (пауза) … вчера исполнилось… (пауза) … сто лет!!!

Замороженный тишиной зал взорвался аплодисментами, криками, звуками труб, трещоток, свистом. Шум стоял в десятки раз хлеще, чем какофония джунглей, просыпающихся на рассвете под рёв слонов.

Бойцы сбросили свои халаты. Оба одеты в чёрное трико, полностью закрывающее руки и ноги, и традиционные трусы и майки красного и синего цветов. Судья проверил у каждого перчатки, внимательно посмотрел прямо в глаза и вызвал на середину ринга.

Рефери, седовласый и коротко стриженый, одетый в белоснежные брюки, рубашку с галстуком-бабочкой и перчатки, лет шестидесяти с небольшим. Судить этот бой мог только опытный и уважаемый в мире бокса человек.

Боксёры поприветствовали друг друга, стукнувшись перчатками, и судья произнёс:

— Я надеюсь на честный бой, ниже пояса не бить. Когда я говорю «стоп», остановиться, слушать мои команды на ринге.

Бойцы вернулись в свои углы, ассистенты вставили им капы. Последние напутствия, наставления, подбадривающие похлопывания.

У Виктора скорость рефлексов выше, чем у любого другого нокаутёра. Природный талант! Феноменально сильный и короткий удар. Но — возраст! Сто лет! Дожить до них — уже чудо. А здесь ещё выход на ринг против бойца моложе на 22 года!

Когда его спрашивали:

— Как вы понимаете, когда и куда бить?

— Я не знаю, я чувствую! — отвечал он.

Он бил, разворачивался, не оглядываясь, уверенно шёл в свой угол, зная, что отправил противника в нокаут. Стоял, опираясь на канаты, и спокойно ждал звука гонга. От его удара не было спасения… много лет тому назад.

Хью Холли — знаменитейший боец и отличный тренер, воспитавший не одного чемпиона мира. Сименолы считали его национальным героем. В его родной резервации Биг-Сайпресс на юге Флориды, недалеко от озера Окичоби, Хью основал собственную школу бокса, куда везли талантливых индейских мальчишек со всей Северной и Южной Америки. Молниеносный удар, помноженный на отвагу сына народа сименолов, не сдавшегося и не покорённого армией США, сделал из него выдающегося бойца в лёгком весе.

— У боксёра, как у хорошего солдата, не разум — у него рефлексы, которые срабатывают за доли секунды, намного быстрее любой мысли, — учил он своих мальчишек.

Гонг!!! Бой начался!!!

Сошлись две легенды, два чуда! Начался поединок, которого не может быть никогда, потому что не может быть никогда…

Виктор боксировал в классической стойке ортодокс.

Левой рукой легко удерживал противника на дистанции, препятствуя его движению вперед. Джеб его был идеален. Правой рукой он держался за грудь, казалось, что ему не хватает воздуха. Хью в этом увидел слабость противника и резко пошёл вперёд на удар, но не справа, а слева, поскольку одинаково прекрасно боксировал обеими руками. Виктор резко отступил вправо… подпрыгнул, словно ему опять двадцать лет… и в прыжке нанёс противнику нокаутирующий удар…

Это произошло на 2 минуте 29 секунде первого раунда!

Хью упал, судья склонился над ним и начал свой отсчёт:

— Раз, два, три, четыре, пять…

Поверженный боец медленно открыл глаза, с трудом повернул голову и встал на колени, отказавшись от помощи рефери. К нему подбежали врач и тренер. Помогли подняться.

Бой был остановлен.

Судья взял обоих боксёров за руки и резко вскинул руку Виктора вверх.

И тогда победитель взмахнул руками, как крыльями, и — подпрыгнул! Он знал, что это его «последний прыжок».

— Дзин-дон… дзин-дон… мур-мур… — звонко и весело верещал телефон, пританцовывая на тумбочке.

Виктор открыл глаза, привычно потянулся, сел в кровати, надел быстрым движением майку, шорты, кроссовки и выскочил из дома на утреннюю пробежку.

Соловей очаровывал самочку своими серенадами. Магнолия из корявой старухи превратилась в эффектную жемчужно-розовую красавицу, покрытую сотнями бабочек-лепестков.

Утро, весна, преображение.

Виктор начал привычную десятикилометровую пробежку. Сегодня, вспоминая свой ночной сон, он улыбался и бежал медленнее обычного.

До «последнего прыжка» ему оставалось 28 лет.

апрель — май 2025 года

НЕ ЧЕЛОВЕК, А «ЦАРЬ-РЫБА»

Туристы в Красноярск почти не приезжают, а попадают люди сюда либо по делу, либо по этапу. В центре города под чёрным закопчённым небом, как и двести лет тому назад, стоит «Тюремный замок». Красноярцы — народ гостеприимный: поят, кормят и развлекают заезжего ревизора или московского чиновника до одури, чтобы тот побыстрее убрался восвояси, забыв, для чего и зачем приехал. Так что живёт этот край по своим законам, и управляют им крепкие сибирские мужики.

Из достопримечательностей города общеизвестны заповедник «Столбы», плотина Красноярской ГЭС, перекрывшая мощь Енисея, музей-усадьба художника Сурикова на улице Ленина и, конечно, музей-заповедник самого великого вождя в селе Шушенское Минусинского района. Троицу великих «заповедных» музеев дополняет мемориальный комплекс Виктора Петровича Астафьева в селе Овсянка.

Устала в этих мемориалах от созерцания крепких крестьянских изб, в которых никогда не жили ни Ленин, ни Астафьев, и захотелось чего-то подлинного, а не нарочито показного и помпезного.

Ну не к Тюремному же замку идти в самом деле?! Хотя на нём могло бы разместиться действительно много мемориальных табличек с именами. Известнейшие люди шли по этапу в Красноярск: декабристы и их жёны, Короленко и Чернышевский, Радищев и авторы «Наследника из Калькутты» Роберт Штильмарк и «Гариков» Игорь Губерман… Есть даже уникальный музей ГУФСИН по Красноярскому краю — «Тюремный замок».

И повезли меня друзья на правый берег Енисея погулять по саду Крутовского, где и поведали историю о том, как Владимир Ильич попал в ссылку в село Шушенское, до последнего времени замалчиваемую. А дело было так.

Ехал Владимир Ильич в одном купе с Владимиром Крутовским, врачом и бывшим народовольцем, в Красноярск, чтобы далее проследовать в Туруханский край к месту своей ссылки. И пожалел Владимир Михайлович Крутовский своего тёзку. По приезде в Красноярск положил он Ленина в больницу и поставил ему диагноз «туберкулёз». А с таким диагнозом в Туруханский край нельзя, вот и направили Ильича в село Шушенское, место сытное и с хорошим климатом, подлечиться.

— Неизвестные эпизоды из жизни вождя — это, конечно, очень интересно, но хотелось бы побывать там, где есть что-то не затоптанное официозом, — почти без всякой надежды проговорила я.

— Незатоптанное, говоришь… Есть такое место. Поехали в дом Виктора Петровича Астафьева.

— Да была я уже в Овсянке, что на реке Мане, и в литературном музее имени писателя тоже, — ответила я.

— Ну, в Овсянку ездят официальные делегации, и из подлинного там только могила писателя, а литературный музей вообще находится в доме купчихи Фриды Цукерман. Двинем в Академгородок, к дому 14, что в конце 46 автобусного маршрута.

Оказывается, жил Виктор Петрович на четвёртом этаже обычного пятиэтажного уродливого блочного дома. При взгляде на слегка покосившиеся, потемневшие от дождей доски, которыми обшит балкон его жилища, на старенькие выцветшие занавески на окнах никак не верилось, что столь значимый и отмеченный наивысшими наградами Советского Союза человек двадцать лет мог жить как простой учитель или инженер. На доме примостилась мемориальная табличка с его именем, причём как-то сбоку, словно извиняясь, что нарушает тайну Астафьевского убежища.

Парк красивый вокруг, дух захватывающий вид на Енисей — всё это присутствует, но контраст между известным всему миру домом Астафьева в Овсянке и его квартиркой в Академгородке поразительный.

— Почему так? — опешила я. — Где же подлинный Астафьев? Ведь жилище многое говорит о человеке, о чём не всегда упоминают биографы.

— Понимаешь, в этом весь Астафьев. Противоречивый и необузданный, как стихия. Выживающий и приспосабливающийся к власти, нужный ей, как этакий писатель — могучая река и глыба, прошедший все этапы развития вместе со страной, от сиротства и беспризорничества до войны и писательства. Этот Астафьев летом жил в Овсянке и играл в непримиримого и резкого обличителя человеческих пороков. А здесь, в Академгородке, он запирал себя в убогих стенах, как в клетке, и всю свою страсть и стихию выплёвывал на бумагу. Как сгустки крови, выплёвывал, превращая корявые слова в фразы, в этакие горькие рябиновые бусы. Говорят, что ему местные власти предлагали шикарную квартиру в самом центре Красноярска, но он отказался, сказав: «Здесь я могу взором дотянутся до своих корней, а там, в центре, задохнусь, погибну».

За домом спряталась старая голубятня с гербом Советского Союза на крыше, со сказочными кружевными наличниками и надписью «Красноярский краевой клуб голубеводов». Виктор Петрович любил по-мальчишески запускать в небо голубей, часто гулял вдоль Енисея по березовым рощам и смотрел на видимую вдали родную Овсянку. А рядом с домом, заботливо обгороженная березовыми брусочками, выросла сосенка, глядя на которую комок подступал к горлу от ощущения застенчивой нежности. Как это по-Астафьевски!

— Ничего не понимаю, так где же Астафьев настоящий? — вырвалось у меня.

— А настоящий он в своих книгах. Хотя иногда кажется, что писал он их исключительно для себя, чтобы избавиться от переполняющей его силы и боли, или для таких же, как сам — диких и выживающих тайменей и осетров.

— Для кого? — не поняла я.

— «Царь-рыбу» читала? Так вот царь-рыба — это осётр. И стоит этой рыбе теперь памятник на смотровой площадке над Енисеем. И приходят к этому памятнику люди. Цветы приносят те, у кого кто-то сгинул в водах Енисея или Маны, монетки кладут, загадывают желание. И бают, что исполняет эта Царь-рыба желания людские.

— Вы хотите сказать, что Астафьев своим произведением создал практически нового идола? — опять недоумеваю я.

— Конечно, так это Сибирь-матушка! Здесь испокон веку шаманы живут, и люди камням, рекам, зверью и природе дикой поклоняются. И Астафьев не исключение, ведь он родился здесь, хоть и помотало его по свету, прежде чем в восьмидесятом году вернулся в Красноярск и поселился в этой квартире.

Я поблагодарила друзей за экскурсию, поехала в гостиницу, а по дороге зашла в книжный магазин и купила последний роман Виктора Петровича Астафьева «Прокляты и убиты», написанный им как раз в квартире в Академгородке. Раскрыла наугад и прочла:

«Добить, дотерзать, допичкать, додавить защиты лишённого брата своего — это ли не удовольствие, это ли не наслаждение — добей, дотопчи — и кайся, замаливай грех — такой услаждающий корм для души».

сентябрь — октябрь 2022 года

ВО ВСЮ ИВАНОВСКУЮ, ИЛИ БАЙКИ БЫВАЛОГО ФОТОЖУРНАЛИСТА

Последнему незабвенному фотожурналисту великой эпохи Николаю Николаевичу Рахманову посвящается

За окнами серело, скоро рассвет. Магнолия корявыми голыми сучьями стучала в окно. Её белоснежные цветы-бабочки, приземлившиеся на ночь отдохнуть, начинали расправлять свои крылышки.

На тумбочке курлыкнул телефон. Посмотрела на часы — в Чикаго четыре утра, а в Москве — полдень. Не спалось. Мысли роились в голове, разбиваясь на осколки и не находя решения.

Роман «Твоими глазами» был написан легко, на одном дыхании. В архиве отобраны фотографии для иллюстрации и создания атмосферы времени, но книга не получалась. Не хватало чего-то важного — опоры.

Предложенные дизайнером обложки выглядели кусками разрисованного картона. Книга оставалась нерождённой!

Что там, интересно, прислали на электронную почту? Письмо от Златовласки. Так я зову свою подругу Ладу за медно-рыжую солнечную корону волос. Читаю сообщение: «Здравствуй, родная! Сегодня была в гостях у Последнего Волшебника — так между собой мы зовём Николая Николаевича Рахманова. Показала ему отрывки из твоего романа. Николай Николаевич задумался, потом ушёл в кабинет и вернулся с фотографией в руках:

— Ладочка, — обратился он ко мне, — я ждал этой книги шестьдесят лет… Мне было двадцать пять! И ни до, ни после я не видел таких восторженных и ликующих москвичей, как в то фестивальное лето 1957! Вот фото Ивановской площади Московского Кремля для обложки романа вашей подруги! Я дарю его в память о тех… о тех, — голос его дрожал, — кого уже нет. В истории должны оставаться не только трагедии и страдания, но и праздники. А VI Московский фестиваль молодёжи и студентов 1957 года был величайшим праздником моего поколения! Вот о чём стоит «кричать во всю Ивановскую»! Помнишь, как у Роберта Рождественского:

Мужичонка-лиходей, рожа варежкой,

Дня двадцатого апреля, года давнего,

Закричал вовсю в Москве, на Ивановской,

Дескать, дело у него. Государево!

Мне кажется, София, что эта фотография Николая Николаевича и есть самая лучшая обложка для твоей книги. Целую. Лада».

Я щёлкнула по иконке. Фото, сделанное 3 августа 1957 года на балу участников фестиваля, на нём — море из тысяч голов и лиц молодых людей на Ивановской площади Московского Кремля. Рука автоматически потянулась к экрану, чтобы пальцами раздвинуть картинку и рассмотреть получше эти счастливые лица из середины прошлого века. Эра цифрового фото ещё не наступила, и фотографу нужно было уловить тот единственный миг, чтобы передать потомкам восторг и ликование толпы в звуках хриплого саксофона. Да, да! Не «Калинки», не гармошки, не скрипки, а именно саксофона…

Бинго! Это была обложка моего романа. Книга обрела лицо!

Май 2019 года. Москва

Встреча с читателем — особое мгновение, оно напоминает первое свидание, и от того, как встреча произойдёт, зависит судьба книги, моя судьба.

Я обожаю встречаться со своими читателями в конце мая. Майский читатель слегка продышался и приобрёл лоск после зимы и затяжной весны. И хотя с точки зрения продавцов книг это неправильно, поскольку впереди лето — а кому летом с его солнцем, морем и счастьем нужны заумные книжки?! — именно в это время Москва расцветает, я вдыхаю её пьянящие ароматы, становлюсь дерзкой и взбираюсь на сцену Московского Дома Книги.

С Рахмановым и его супругой я встретилась на втором этаже книжного магазина, у знаменитой лестницы. От одной мысли о том, кто хаживал по этим ступеням, колени мои подрагивали.

По лестнице порывисто, держа под мышкой трость, подымался худощавый мужчина в чёрном костюме и широкополой шляпе, с фотокамерой на шее. За ним лёгкой поступью едва поспевала стройная женщина в кокетливой соломенной шляпке.

Рахманов. Живая легенда!

Мы познакомились и тепло обнялись, как друзья, знающие друг друга всю жизнь и рас