Оглавление

Глава 1

Ночь опустилась на поселение быстро, словно сомкнулась тяжелая завеса тьмы. Крохотные огни костров едва пробивались сквозь густой мрак, отбрасывая тревожные тени на лица собравшихся сородичей племени. Угасающие угли тихо потрескивали, отзываясь эхом среди суровых заснеженных гор Ура-Ала. Ульф сидел молча, уставившись в пламя своего костра. Перед глазами снова всплыли события минувшего дня. Совет старейшин решал судьбу девушки по имени Ингрид. Ее обвиняли в преступной халатности: ночью на страже она заснула, и пока дремала, ее костер потух. Это позволило голодным волкам подобраться ближе к стоянке племени. Вождь тогда сказал, что девушка спит крепче всех и ей нельзя доверять охрану стоянки. Старейшины, посовещавшись, постановили: Ингрид должна покинуть поселение завтра же утром.

Ульф чувствовал, как внутри нарастает тревога. Ингрид была необычной девушкой. Она часто засыпала внезапно и глубоко, будто проваливалась куда-то далеко. Хотя выглядела вполне здоровой, многие считали ее недостаточно надежной и подходящей женой. Ее левое колено при каждом шаге чуть подкручивалось внутрь, отчего походка казалась неуклюжей, с заметной хромотой. Эти мелкие недостатки делали девушку предметом постоянных насмешек сверстников, особенно молодых охотников, мечтающих жениться на здоровых, выносливых женщинах.

Однако Ульфу она нравилась. Он видел в ней доброту, силу духа и способность заботиться о других. Часто защищал ее от нападок окружающих, хотя сам никогда не признавался в симпатии вслух. Однако теперь пришло осознание, что больше всего жалел он именно ее. Если Ингрид уйдет одна в незнакомые края, без оружия, защиты и провианта, выжить ей будет крайне трудно. Ульф внезапно для себя осознал, что из всех девушек племени он хотел бы видеть рядом только ее — Ингрид. Он украдкой посмотрел в сторону ее хижины. Она сидела у догорающего костра, и свет пламени плясал на ее лице, выхватывая из темноты черты, которые Ульф давно выучил наизусть. Ее лицо, чуть вытянутое, с тонкими, почти бледными скулами, казалось сейчас особенно благородным, словно вырезанным из кости древним мастером. Ульф всегда считал ее по-настоящему красивой, хотя в племени красотой называли лишь розовощекую мощь и грубую силу. Ее волосы, густые и темные, как сама эта ночь, рассыпались по меховой накидке, скрывая ее хрупкие плечи. А глаза… Ульф часто ловил на себе их взгляд — угольно-черный, глубокий, в котором таилась странная печаль и одновременно такая сила духа, какую редко встретишь у самых прославленных охотников.

Когда она поднялась, чтобы подбросить в огонь веток, ее левое колено привычно подвернулось внутрь. Она едва заметно качнулась, поправляя равновесие, и эта хромота, за которую сверстники прозвали ее «Подломленной», отозвалась в сердце Ульфа острой болью. Другие видели в этом изъян, предвестник того, что она не угонится за кочующим племенем. Ульф же видел в этом ее ежедневный, тихий подвиг — то, с каким достоинством она несла свое тело, никогда не жалуясь и не прося о помощи. Да, она могла уснуть прямо посреди разговора или на посту, проваливаясь в бездонную темноту своего недуга. Но для Ульфа эти моменты были не «халатностью», а минутами, когда ее душа, утомленная жестокостью мира, искала покоя. В эти мгновения она казалась ему беззащитным ребенком, и в нем закипала ярость на старейшин, не желающих видеть ничего, кроме пользы. Он вспомнил ее доброту. Как в сильные морозы, когда еды почти не осталось, она отдала свою долю вяленого мяса осиротевшим детям, хотя сама едва держалась на ногах. Как она умела слушать тишину гор, понимая их лучше любого шамана. В ней была чистота, не запятнанная суровостью Ура-Ала.

Ульф сжал кулаки так, что побелели костяшки. Оставить ее? Позволить ей уйти на растерзание холоду и волкам, пока племя будет сыто спать на новом месте? Нет. Если Ингрид — балласт для племени, то он, Ульф, станет для нее опорой. Он не просто сочувствовал ей. Он понял, что ее тихий свет для него важнее, чем все костры его народа. В эту ночь, глядя на ее тонкий профиль на фоне вечных снегов, Ульф принял окончательное решение. Молодой охотник уйдет с ней. И пусть весь мир вокруг них превратится в лед, он сделает все, чтобы ее огонь не погас. Уже поздно ночью, уверенный в принятом решении, зашел в свое жилище, прихватив самый надежный топор, повесил его за спину. Маленький топорик привязал к поясу, нож, запас сушеных грибов и сушеного мяса. Запихивая вещи в суму из кожи горной козы, молодой охотник понимал, что совершает поступок, идущий наперекор решениям старейшин и традициям племени. Встать на сторону отверженной и покинуть вместе с ней родное племя означало бросить вызов традициям и добровольно повесить на себя ярлык отверженного. Но ему уже было все равно. Он решился пойти вместе с Ингрид, защитить ее и разделить с ней нелегкую дорогу.

Ульф, вспомнил о находке, достал ее, чтобы при свете костра еще раз внимательно осмотреть. Когда его пальцы осторожно прикоснулись к гладкой металлической поверхности, сердце забилось быстрее. Никогда раньше он не встречал ничего подобного этому тонкому плоскому кусочку материала, извлеченному из-под прозрачного слоя льда. Казалось, будто сама природа создала его специально для Ульфа, спрятав среди вечных льдов и сохранив от разрушения. Металл оказался удивительно легким, почти невесомым, словно перышко птицы, и гладким, как кожа новорожденного ребенка. Таинственный предмет легко помещался на ладони, что давало возможность его быстро прятать. Поверхность покрывали тонкие линии и узоры, похожие на письмена древних шаманов, нанесенные тонкой рукой мастера. Один символ выделялся особо ярко: две короткие палочки пересекались горизонтально, образуя крестик, похожий на тот, которым шаманы отмечают жертвенных животных. Рядом стояли два круга, соединенных короткой чертой, и ниже — линия, извивающаяся подобно ручейку весной. Еще дальше шла цепочка непонятных знаков, расположенных ровно и аккуратно друг за другом. Кто-то долго трудился, вырезая каждую линию, каждую точку с особой тщательностью. Каждый символ источал энергию, казалось, заключенную в них саму сущность древней мудрости, доступной лишь избранным. Возможно, отец говорил однажды о таком знании, переданном от поколения к поколению устно, но это могло быть лишь легендой, давно утраченной в веках. Заметив маленькие отверстия по краям, охотник предположил, что некогда он служил украшением для шеи какого-нибудь могущественного вождя или шамана, чей дух путешествует по миру ныне невидимым путником. Интуиция подсказывала ему, что эта находка таит важную истину, которую только настоящий проводник древнего знания — вроде старого шамана — сможет расшифровать и объяснить. Решительно повесив находку на шнурок и привязав к поясу, Ульф почувствовал волнение и трепет одновременно. Может быть, именно этот загадочный предмет приведет его к пониманию истинного предназначения и даст силы преодолеть любые испытания на пути к будущему с Ингрид.

Тем временем Ингрид уже лежала в своей хижине, свернувшись клубком возле собственного горящего кострища. Сон пришел мгновенно, несмотря на беспокойство и страх завтрашнего утра. Во сне она вновь переживала суд старейшин, вынесших ей этот суровый приговор. С рефлекторными движениями рук, будто защищаясь от нападавших, Ингрид тихо стонала, не в силах проснуться. Она проснулась резко, почувствовав взгляд сверху. Сквозь едва пробивающийся рассвет увидела глаза Ульфа, светящиеся отраженным утренним заревом. Девушка заморгала, пытаясь прийти в себя. Сердце бешено заколотилось. Впервые в жизни смотрела прямо в лицо человека, который не раз заступался за нее. Что же он хочет на этот раз?

— Я иду с тобой, Ингрид, — спокойно произнес Ульф, протягивая руку. — Мы отправимся вместе искать новое пристанище.

Девушка вскочила на ноги, слабо улыбаясь сквозь слезы радости и облегчения. Собрав пожитки Ингрид и взяв ее за руку, направился прочь от становища, покидая знакомую землю навсегда. Никто не окликнул их, никто не задерживал. Они покинули племя на рассвете, стремясь обрести новую жизнь, бросив вызов самой судьбе среди сурового холодного климата. Ингрид, держась за руку своего соплеменника, до сих пор не могла поверить в случившееся. Сначала жестокий приговор, который она приняла с болью в сердце. Куда она пойдет одна? Что будет делать? А прямо вот сейчас столкнулась с поворотом судьбы, на который и вовсе не рассчитывала. Кто добровольно откажется от родного племени, чтобы уйти с отверженной в неизвестность? Она и раньше замечала, как этот молодой человек на нее смотрит. Как-то не так, как остальные соплеменники. Еще вчера она думала, что останется одна, среди вечных снегов и льда. А сейчас идет рядом с мужчиной, вставшим на ее сторону. Зачем он это сделал? Это же безумие, оставить свое племя ради «Подломленной». Ведь все племя считало ее обузой. Но, похоже, не Ульф. Он один не изменил своего отношения к ней, даже несмотря на позор изгнания. Ингрид украдкой повернула голову и вгляделась в него, по-настоящему изучая его первый раз. Раньше она боялась смотреть на него долго — ее смущала собственная никчемность перед его силой. Теперь же, когда их шаги по хрустящему насту слились в один ритм, она видела его иначе. На фоне занимающейся зари и белых пиков Ура-Ала Ульф казался существом, рожденным из самого камня и льда.

Его профиль был резким и твердым. Густая темная борода и усы уже подернулись легким инеем от дыхания, а из-под меховой шапки выбивались пряди волос, заиндевевшие на холодном ветру. В его взгляде, устремленном вперед, не было ни капли сомнения или сожаления о брошенном тепле родного очага. Только твердая решимость. Ингрид смотрела на его широкие плечи, укрытые тяжелыми шкурами, и видела массивное топорище, возвышающееся за его спиной. Этот топор, которым он валил вековые деревья и защищал границы поселения, теперь был ее единственной защитой. Она заметила, как уверенно и легко он несет тяжелую суму из кожи козы — для него этот груз казался пушинкой. Но самым удивительным для нее было то, как он вел ее за руку. Его огромная ладонь, привыкшая к грубой работе и оружию, сжимала ее пальцы надежно, но без лишней силы, словно он боялся раздавить хрупкую птицу. Внутри Ингрид все трепетало. Она привыкла быть «Подломленной», объектом насмешек или, в лучшем случае, равнодушной жалости. Но сейчас, глядя на этого могучего охотника, она впервые почувствовала не страх перед будущим, а обжигающее тепло в груди. Почему он выбрал ее? Почему бросил все? Она видела каждую деталь его походного снаряжения: аккуратно привязанный к поясу маленький топорик, нож, крепкие шнуры. Ульф подготовился к этой дороге так, будто шел на самый важный бой в своей жизни. Ингрид вдруг осознала, что этот человек не просто заступается за нее из жалости. Он признал ее своей. Он добровольно разделил ее изгнание, сделав ее хромоту — своей хромотой, а ее сон — своей заботой.

В этот миг ее благодарность начала перерастать в нечто более глубокое и пугающее. Это было чувство безграничного доверия, смешанное с робкой, еще неосознанной любовью. Она смотрела на него и понимала: для всего племени он — безумец, предавший традиции, но для нее он — целый мир, единственный человек, разглядевший в ней душу за ее недугами. Когда ее левое колено в очередной раз привычно подвернулось внутрь, Ульф не замедлил шаг и не раздражился. Он просто чуть крепче сжал ее руку, помогая удержать равновесие, даже не оборачиваясь. Этот простой жест значил для нее больше, чем все слова на свете. Ингрид поняла: пока этот человек рядом, она больше не изгой. Она — спутница воина. И ради этого она готова была идти за ним, пока ее ноги не откажут окончательно.

Глава 2

Солнце клонилось к закату, окрашивая пики Ура-Ала в тревожный багрянец. Воздух становился густым и колючим; каждый вдох обжигал легкие, словно мелко накрошенный щебень. Высоко в вышине, над вечными снегами, парил одинокий орел. Он кружил над бездной, едва заметная точка на фоне пылающего неба, свободный и равнодушный к судьбам тех, кто полз внизу по израненному льду. Ульф нашел место для ночлега под нависшим каменным козырьком, который надежно укрывал от завывающего северного ветра. Снег здесь был выметен до самого камня.

— Здесь останемся, — коротко бросил он, сбрасывая тяжелую суму.

Они принялись за дело молча. Скованность, возникшая после их поспешного бегства, висела между ними невидимой стеной. После того, как Ульф нарубил сухих веток с поваленного ветром дерева, потом достал деревянный прут из сухого кедра и плоский кусок коры. Его мощные руки двигались ритмично и уверенно. Вскоре потянулся тонкий ручеек едкого дыма, и первая искра упала в заботливо приготовленный, руками Ингрид, пух. Ульф осторожно раздул её, и крохотный язычок пламени, сначала робкий и синий, жадно вцепился в сухие ветки. Ингрид опустилась на шкуру рядом. С тихим вздохом она сняла со спины лук и колчан со стрелами — свое единственное сокровище и предмет выживания. Положив их рядом с собой на камни, она замерла, глядя, как огонь постепенно отвоевывает пространство у наступающей тьмы. Ульф достал кусок жесткого, вяленого мяса и протянул ей половину. Они ели в тишине, нарушаемой лишь треском костра и отдаленным гулом лавин в горах. Ингрид жевала медленно, почти не чувствуя вкуса. Ее глаза, черные и глубокие, как ночное небо над ними, были прикованы к Ульфу. Она рассматривала его, словно видела впервые. Огонь освещал его бороду, покрытую каплями талого инея, и бросал глубокие тени на волевое лицо. Он казался ей огромным и незыблемым, как та скала, под которой они укрылись. Чем дольше она думала о том, что он сделал — бросил теплое жилище, почет, сытую долю ради нее, калеки, — тем сильнее в ее груди разгоралось чувство, которому она не знала названия. Это было не просто признание его силы, это была щемящая, болезненная нежность, от которой перехватывало дыхание.

— Ульф… — ее голос прозвучал робко, почти сливаясь с шепотом ветра.

Он поднял на нее глаза.

— Зачем ты это сделал? — она крепче обхватила свои колени, стараясь не смотреть на свою подвернутую ногу. — Зачем ты пошел со мной? Ты — лучший охотник. Тебя бы ждала любая женщина в племени… здоровая, сильная. А я… ты же видел, как они на меня смотрят. Я обуза, Ульф. Зачем губить свою жизнь ради той, кто может уснуть навсегда в любом сугробе?

Ульф замер с куском мяса в руке. Он долго молчал, глядя в самое сердце пламени, словно подбирая слова, которые никогда не привык произносить. Охотнику легче было выследить зверя, чем высказать то, что копилось в душе годами.

— Я не мастер говорить, Ингрид, ты знаешь, — наконец глухо произнес он. — В племени… там все смотрят, но никто не видит. Они видят твое колено, видят как ты засыпаешь в неподходящий момент. А я видел, как ты улыбаешься детям, когда думаешь, что никто не смотрит. Видел, как ты терпишь боль и не просишь помощи.

Он отложил еду и подался вперед, так что свет костра отразился в его глазах.

— Ты спрашиваешь, зачем? Да потому что без тебя в том племени для меня не осталось ничего живого. Только холодный закон и злые языки. Ты давно мне нравишься, Ингрид. Еще когда мы были детьми. Я… Я был тогда трусом. Боялся их смеха, боялся пойти против воли старейшин. Ждал чего-то.

Он горько усмехнулся и качнул головой.

— Когда вождь вынес тебе приговор, я словно проснулся. Понял, что если завтра я не увижу тебя в поселении, то и мне там дышать будет нечем. Я бы все равно выбрал тебя, даже если бы у нас был мир, полный еды и тепла. Но раз нам выпал лед — значит, будем делить лед.

Ингрид слушала его, и слезы, которые она так долго сдерживала, все же покатились по щекам, сверкая в свете костра. В этом суровом мире, где каждый был сам за себя, слова Ульфа были ценнее всего.

— Ульф, я… — она не договорила, лишь протянула руку и коснулась его заиндевевшего рукава.

— Не надо слов, — он осторожно накрыл ее ладонь своей огромной рукой. — Отдыхай. Завтра будет долгий переход. Теперь ты не одна. Спи, Ингрид. Я буду сторожить твой огонь.

Воздух за пределами их укрытия становился все холоднее, и снег под луной искрился мириадами сверкающих крошек, но здесь, у маленького костра, впервые за многие годы Ингрид почувствовала, что она наконец-то дома. Огонь разгорелся ярче, его оранжевые блики весело заплясали на черных волосах Ингрид и на суровом лице Ульфа. Сон, который обычно настигал девушку внезапно и властно, сейчас словно отступил, изгнанный теплом костра и тем невероятным чувством свободы, которое она обрела всего несколько часов назад. Ингрид подсела ближе к пламени, обхватив колени руками. Она чувствовала себя непривычно живой. Ей хотелось говорить — впервые за долгие годы молчаливого изгнания внутри собственного племени.

— Знаешь, — начала она робко, чуть склонив голову набок, отчего длинная прядь волос упала ей на лицо, — я ведь видела, как ты на меня смотришь. Еще там, у общих костров. Все смотрели с жалостью или… ну, ты знаешь. А твой взгляд всегда был другим. Тяжелым, но теплым, как нагретый на солнце камень. Я часто думала: «Почему он не отворачивается, когда я спотыкаюсь?»

Она слабо улыбнулась и вдруг тихо, по-доброму рассмеялась, прикрыв рот ладошкой — жест, который Ульфу показался удивительно изящным.

— А помнишь, когда нам было по десять зим? — она заглянула ему в глаза, и в ее зрачках отразились искры костра. — Ты тогда решил доказать всем, что ты уже взрослый охотник, и полез на старую сосну за гнездом горного ястреба. Хотел подарить мне перо. Ты сорвался почти у самой вершины и рухнул прямо в глубокий сугроб, только одни унты торчали наружу. Я тогда так испугалась, что забыла про свою ногу — добежала до тебя и тащила за пятки, пока ты не вынырнул, весь облепленный снегом и с перепуганными глазами.

Ульф хмыкнул, его лицо разгладилось, а в уголках глаз собрались добрые морщинки. Он помнил это. Помнил, как она тогда смеялась — точно так же, как сейчас, только тогда в этом смехе не было теперешней горчинки.

Ингрид замолчала на мгновение, перебирая пальцами меховую оторочку своего одеяния. Ее пальцы были тонкими, но сильными — пальцы человека, привыкшего к тетиве.

— Все думали, что я только и умею, что спать да спотыкаться, — продолжила она уже серьезнее, глядя в огонь. — Когда я попросила у старого кузнеца железные наконечники для стрел, он только рассмеялся мне в лицо. Сказал: «Зачем переводить ценный металл на ту, кто не может пробежать и десяти шагов, не подвернув колено?». Мне было так обидно, Ульф… Но я не сдалась.

Она потянулась к своему колчану, лежащему рядом, и осторожно достала одну стрелу. На свету тускло блеснул наконечник из кованого железа.

— Я долго охотилась на лис, зайцев и белок в ближнем перелеске. Притаиться я умею лучше многих — в этом моя нога мне не мешала. За каждую шкурку зайца мне давали одну стрелу с каменным наконечником. А чтобы получить вот эту, с железным, — она нежно провела пальцем по металлу, — мне приходилось отдавать три лучшие шкурки зайцев или одну лисью. Другие девушки шили себе красивые воротники, а я копила стрелы с железными наконечниками. Старейшины считали это глупостью. Но стрела с камнем может отскочить от шкуры волка, а эта… эта не подведет.

Она подняла на него взгляд. В этом жесте — в том, как она рассказывала о своей маленькой, тайной войне за право быть полезной, — было столько достоинства, что Ульф почувствовал, как к горлу подступил комок. Он слушал ее, боясь пошевелиться. Его поразило то, с каким доверием она открывает ему эти мелочи, о которых никто в племени и не догадывался. Ингрид, которую все считали «балластом», оказалась человеком с такой волей, которая была не под силу многим крепким воинам. Он осознал: он первый, кому она решилась открыть свою душу. Первый, кому она показывает не свою слабость, а настоящую силу.

— Теперь у тебя будет столько