Оглавление

Глава 1

Из которой мы узнаем, чем урок математики в последний учебный день похож на корриду, об одной почти гоголевской истории, а также о том, как лошадь и всадник легко могут поменяться своими ролями.

— Куод! — не крякнул, а важно провозгласил со своей кафедры наш ментор, устремив в наставительном жесте свою правую руку с одиноко оттопыренным указательным пальцем, направленным к потолку. — Наш Александер, к своему несчастью, не обладает сегодня достаточными знаниями и необходимым прилежанием, дабы иметь оценку «хорошо» в своем годовом табеле по математике. — Quod erat demonstrandum[1]!

— Тры-ыцец Трындлу! — шепотом предсказал мой сосед по скамье, Юрка, очевидный всем нам, гимназистам, вердикт, который вот-вот должен был вынести неумолимый судья нашему товарищу по отделению.

Его опасения тотчас же оправдались целиком и полностью. Александер Трындл, скосив свой взгляд так, чтобы ему был зрим его табель, внезапно побелел лицом и молча изобразил в воздухе своей щепотью, в которой он всё ещё продолжал держать кусок мела, невидимую удавку, будто бы опутавшую его тонкую шею. Отныне вердикт обжалованию не подлежал.

По всем канонам акта трагедии вышел полновесный жирный и столь неприятный гусь! А ведь наш славный товарищ только-только сумел с превеликим трудом (всё наше отделение переживало, высчитывало, а затем и порадовалось за ставшего своим за этот учебный год богемца) «выплыть» на «хорошо» по данному точному предмету к окончанию обучения. Теперь же ему выше, чем «посредственно» в табеле не видать, тем паче, что сегодня — 31 мая, пятница и последний день учёбы в году. За что быть ему дома по итогу однозначно поротым, и, очень может оказаться так, что не только ему одному.

Оставшаяся четверть часа для урока — это целая прорва времени, за которую можно испортить жизнь и изменить судьбу к худшему ещё у пары-тройки гимназистов.

Самым противным в этой неприятной ситуации было то, что ровным счетом ничего не предвещало надвигавшейся на нас беды. Наоборот, утреннее солнце, бившее своими лучами в окна нашей общей спальни, было приветливым, какао за завтраком оказалось вкусным и не приторно-сладким, как в иные дни. А гимнастика, с которой для нас начинался любой учебный день, так и вовсе прошла на ура.

Особенно, если учесть, что она (своеобразный подарок от учителя к последнему учебному дню года) сегодня исполнялась под веселый, хотя и незатейливый марш Сумского гусарского полка, официально имевший несколько фривольное наименование «Дни нашей жизни», ноты к которому умудрился неведомыми путями раздобыть наш капельмейстер. Выложить целых сорок копеек за нотный стан сочинения Чернецкаго-сына, изданный одесситом де Фризом — поступок, достойный исключительно одобрения со стороны всех без исключения гимназистов.

Поставил ты ноги на ширину плеч, отрабатывают твои руки маховые движения, как крылья мельницы на ветру, а на ум моментально приходят шуточные слова для неканонического текста к этой мелодии. Жаль только, что даже общими усилиями дальше третьей строчки мы в сочинительстве не продвинулись. А как было бы здорово…

По улицам ходила

Ужасная горилла,

Она, она, лохматая была…[2]

Да и на уроке словесности, как было объявлено заранее, отличившимся (в том числе и мне) вручались похвальные листы за лучшие сочинения, а сами работы зачитывались вслух.

И вдруг в этот мир нашего спокойствия и радостного предвкушения летних приключений диким мустангом ворвался разнузданный ретивый математик, с самого начала своего урока начавший сеять хаос и страх в наших сердцах и душах.

— Худо! — именно с таким вердиктом наш богемец был отпущен на свою скамейку в кабинете математики.

Бедняга Трындл! Ему и так не повезло с фамилией (кто не в курсе, но Трындло — это не только кушанье, но и трубка, в которую века назад дудели простаки-трубадуры, странствовавшие по Моравии и Богемии, и по той самой трубке дураками и именовавшиеся), так еще и с учебой у него всё обстояло очень скверно. А уж с уроками Закона Божьего его постигла вовсе подлинная катастрофа, почти как пассажиров несчастного «Титаника», что утонул после столкновения с айсбергом больше года назад. Александер на оба наших отделения[3] был одним-единственным лютеранином. А потому он отдувался на каждом из этих уроков один, за всех и всякий раз. Зато и оценок по данной учебной дисциплине он имел намного больше, чем кто-нибудь другой из нас.

И со здоровьем у нашего товарища тоже имелись проблемы. Есть люди, которым нужны солнце и теплый морской воздух, а есть и те, коим жизненно необходимы северная прохлада равно как щадящие кожу и глаза солнечные лучи. Трындл, к своему несчастью, как раз принадлежал к числу подобных людей. Он быстро преодолел расстояние от доски до своей скамьи, надеясь на то, что мало кто заметит, как заиграл румянец на его лице от испытываемого им стыда, и снова сел на своё место, то, которое занимал на уроках математики весь этот год — на второй ряд прямо передо мной.

Йэх! Это я получил в спину тычок кулаком, а вместе с этим нехитрым условным сигналом и записку.

— Передай Шане! — раздался еле слышный требовательный шепот сзади.

Передававший мне записку товарищ отнюдь не шепелявил, просто звуки «ш-ш-ш» в отличие от «с-с-с» почти не слышны даже в полной тишине. Я утвердительно кивнул и, улучив тот счастливый момент, пока Василий Васильевич снова посмотрел в нашу классную ведомость успеваемости, с таким же условным тычком передал записку из рук в руки конечному адресату, то есть самому Трындлу. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться о том, что в записке могло быть написано. «Не дрейфь!», «Прорвемся!» «Sorry!» — кому какой вариант придется по душе.

— Штыдно мне, my freand Энтони, — еле слышно отозвался Александер, явно успевший ознакомиться с текстом переданного ему сообщения. — Штыдно, шпашу нет. И худо.

И в самом деле, — худо, причем всем нам, причём так, что хуже и придумать нельзя. До конца урока оставались целых пятнадцать минут, а задача, предложенная для решения математиком, выглядела на доске настолько заковыристо, что в тишине была слышна морзянка, которую отстукивали зубы один об другой у многих учеников. И мы с Юркой тоже не стали исключениями из этого правила. У каждого из нас положение дел по данному предмету тоже было неоднозначное, и оценка «плохо», а тем паче «худо», могла многое погубить из наших благих начинаний.

Именно так наш кабинет математики превратился в одночасье в радиолабораторию, о которой не столь давно грезили в печати энтузиасты своего дела. В гигантский зал, заполненный десятками передающих радиоаппаратов, чтобы на научной основе экспериментально осуществить мечту инженеров — мгновенно донести информацию до людей на другом конце земного шара без использования телефонных или иных проводов. Правда сейчас наше почти всеобщее зубное перестукивание было однообразным и весьма зловещим. Тройное — одинарное, тройное — одинарное, тройное — одинарное. То был сигнал бедствия, морской сигнал «NC», правда, не флажной, как полагалось, а исполненный зубной морзянкой. Он, как и набирающий популярность сигнал «SOS», был он общепринятым международным сигналом и передавался только в минуту нависшей над кораблём смертельной угрозы. Но, едва Василий Васильевич снова устремил свой взгляд на нас, наша морзянка вмиг смолкла. Задирать волка, вкусившего свежей крови гимназистов, было себе дороже.

Пожалуй, самый молодой из наших наставников, имевший благодаря своей фамилии Бакрылов[4] (которую мы почти сразу единодушно переврали в Брыкалова) прозвище «Конь привередливый», обладал тремя человеческими качествами. Он объяснял математику чётко, доходчиво и ясно, что было для нас огромнейшим плюсом. Но горе, горе тому, кто его объяснения не мог для себя уяснить или же на свою беду пропустил мимо своих ушей. К такому нерадивому гимназисту наш строгий ментор не ведал не малейшей жалости. А мы, как на грех, вчера вечером всем отделением устроили знатную пирушку в честь успешного завершения сложного учебного года. Нет-нет, разумеется, обошлись без спиртного, но кваса выпили в нашей общей спальне больше, чем было нужно, повеселились и правда допоздна, напрочь позабыв про последний в этом учебном году практический урок математики, за что к двум нашим товарищам уже пришла неминуемая расплата…

Что же за третье качество было у нашего записного щеголя, открыто демонстрировавшего свои не по возрасту пышные усы и свое элегантное пенсне? Любовь к латинизмам, приобретённая им в период обучения на математическом факультете Санкт-Петербургского университета. Вот и сейчас Василий Васильевич обвёл нас своим наработанным гипнотизирующим взглядом и вновь изрек страшное:

— Ab ovo, господа гимназисты! Будут ли ещё желающие подтвердить свои звания хорошистов? Добровольцы-охотники есть среди вас или как?

Всё наше отделение закономерным образом ответило ему затяжным кладбищенским молчанием. Эх, как бы не наше всеобщие вчерашнее неуместное веселье, желающие отличиться у доски, скорее всего, нашлись бы. А ментор продолжал стыдить нас за нашу нерешительность, причём отчитывал нас, грешных, таким образом, что некоторым было до слез совестно. И до покраснения ушей тоже.

— Молодцы, господа гимназисты, молодцы, нечего сказать! Вот как на войну[5] убежать, так желающие смельчаки сразу же нашлись, а как с задачей разобраться — энтузиазм в вас оскудел в один момент. Турка вооруженного не испугались, герои, тут и спорить бесполезно, а вот как им же на задачу к доске выйти, так все готовы под скамьи забиться. И труса праздновать, не забывая при том вслух повторять: «Знаю и разумею!»

Ну не гад ли он после таких упрёков, а? Для тех, кто не понял намеков, объясню. Под Татьянин день наше отделение приготовило сценку их жизни гимназиста Вовки, героя многочисленных (иной раз достаточно солёных) анекдотов, лоботряса и, по меткому замечанию Александра Васильевича Суворова, «немогузнайки». По сюжету, он чудесным образом очутился в древнегреческой школе в классе Пифагора. Так и не решив задачу о прямоугольном треугольнике, он для доказательства, что способен на большее, по совету геометра забрался под скамью и начал повторять три слова. На третий раз, под дружный смех мальчиков из глубокого прошлого, Пифагор выдал остроту: «Если б знал и разумел, под скамьей ты б не сидел!», после которой Вовка проснулся уже на реальном уроке в гимназии, но… к своему ужасу снова под скамьей[6]. И даже упрёк с войной справедлив. Отчего иным из нас стало стыдно по-настоящему.

Из стен нашей гимназии в октябре месяце прошлого года одним тёмным осенним вечером устремились на помощь сербским братьям сразу трое учеников, в том числе двое из нашего отделения. Вернее сказать, изначально нас должно было быть четверо, но внезапно заболевшая Оля (так назвали при рождении мою сестренку) заставила внести в столь тщательно разработанный нами план свои коррективы. Я по настоянию и единодушному приговору своих товарищей вынужден был остаться в Санкт-Петербурге и ухаживать за ней по выходным дням до её полного выздоровления. Такая планида…

Моё отсутствие их, скорее всего, и подвело. Уж я бы упредил Дмитрия, чтобы он не брал с собой в запас свою гимназическую фуражку. Когда на одной из стрелок вагон качнуло сильнее обычного, она вылетела из упавшего с полки вещевого мешка Димы, доверху набитого разнообразной едой, выдав его вместе с товарищами с головой. Во всяком случае, ехавший в одном вагоне с ними поручик моментально сложил один к одному и доложил о моих одноклассниках куда следует. Как результат, на ближайшей станции подоспевшие городовые мягко, но оперативно ссадили с поезда несостоявшихся волонтёров. Ох, и ругались они тогда на весь перрон на проявленную к ним несправедливость, упирая на то, что без них, новоявленных молокососов Буссенара, сербам и болгарам никак не победить своих исконных естественных врагов. К тому же турки, как всем известно, являются и злейшими врагами Империи…

Тем временем, наш «Конь» стёр с доски всё то решение, что успел написать Александер, зловеще улыбнулся и произнёс, в предвкушении потирая руки:

— За неимением добровольцев, отвечающего у доски гимназиста я назначу сам.

Свинтус! Я больше чем уверен, что частично решение Трындла было верным. Вот нет бы оставить правильно решённую часть на доске. Увы, придётся и правда очередному испытуемому начинать строить решение с самого начала[7].

Поторопились, ой поторопились мы окрестить Баркалова «Конём». Ведь яснее ясного, что он — самый настоящий питон Каа, готовый сожрать нас всех по очереди, одного гимназиста за другим, как в той индийской истории, красочно описанной Киплингом. Даже зрительный агрегат нашего учителя, угрожающе съехавший чуть вниз по его переносице, идеально вписывался в этот книжный образ. Линзы его пенсне будто усиливали эффект гипнотизма от взгляда нашего математика. Это был первый признак того, что наш учитель находился в поиске очередной жертвы, которая по его повелению была обязана покорно пойти к доске, чтобы быть впоследствии проглоченной этим очкастым чудовищем. Страшно!

Ещё страшнее стало минутой спустя, когда этот проницательный, как рентгеновские лучи, змеиный взгляд остановился на нашей с Юрой скамье. Такую роскошь, как отдельный стул не имеют даже записные щеголи из «перво-третьей[8]» гимназии, так что говорить о нас, грешных. Пантелеев, так звали моего друга, от страха даже дыхание задержал, а я сразу очень сильно захотел стать невидимым, как тот безумец в романе англичанина Уэллса. Пусть кратковременно, хотя бы на десяток секунд и исключительно для того, чтобы миновала меня чаша сия.

— Антоний Сергеевич, извольте подтвердить, что вы в самом деле знаете мой предмет выше, чем на «посредственно». У доски, с мелом в руках и немедленно.

Мой одинокий вздох затерялся в шуме выдохов остальных моих одноклассников. Как много можно изобразить выпусканием воздуха из своего рта! Тут было и облегчение, (то, что выбор ментора пал не на него), и откровенное сочувствие ко мне.

Оно, конечно, мне сейчас не особо было потребно, но, спасибо, друзья! Вот даже Юрка, и тот, не смотря на не раз высказанные им нигилистические, как у Базарова, убеждения, даже он украдкой быстро перекрестил меня, вроде как благословляя.

Так, всё, кроме математики всё — в сторону! Я и задача, задача и я! Бык и тореадор, и я должен победить в этом бою!

Это я сам сочинил на уроке словесности чуть более часа назад, находясь под впечатлением от репетиции любительского спектакля, которую я увидел неделей ранее в стенах первой гимназии. Готов ли я к бою? Готов!

Шаг! Ещё один! Третий! Вспыхнула и моментально погасла невеселая мысль о наказании от отца за мою нерадивость в учебе. Ведь он-то по математике всегда отличником был. Но её я тоже отбросил от себя прочь.

А чего я, собственно говоря, опасаюсь? Василий Васильевич может быть сколь угодно хитер и строг, но он точно не подл, и потому задача, заданная им на доске, точно разрешаема! Что мы имеем?

Девятиугольник, площадь которого необходимо найти. Девять углов — это очень много, фигура — самый настоящий слон среди прочих геометрических изображений. А как едят слона? Правильно, по частям! Следовательно, надо разбить её на элементарные треугольники, хотя…

Повинуясь охватившему меня озарению, сродни тому, что охватило века назад Архимеда при погружении в ванну с водой, первым делом я отделил от многоугольника не треугольник с двумя неизвестными сторонами, а трапецию, основания которой были даны на чертеже, а высота легко определялась в одно действие. А прочее определить оказалось проще простого. Равносторонний треугольник с известной стороной. Прямоугольник с известными смежными сторонами. Параллелограмм. Последнее было достаточно очевидно, но я нарочно потратил пару минут на цитирование по памяти определение данной фигуры, согласно строкам учебника, чтобы потянуть время. А то ещё не хватало того, чтобы «Конь» успел замучить ещё одного моего товарища вызовом к доске.

Применив такую немудреную хитрость и объясняя решение чуть медленнее обычного, я подгадал так, чтобы мой ответ прозвучал ровно за одну минуту до трели звонка, свидетельствовавшего об окончании урока.

— Выше всяких похвал! — резюмировал Баркылов свой вердикт по моему ответу, занося в мой табель невероятную для меня отметку. — Надеюсь, в будущем учебном году она станет твоей итоговой по моему предмету. Теперь же…

И тут его речь прервал долгожданный звонок колокольчика. Рука ментора поднялась вверх, призывая нас к порядку, и, когда долгожданный звук смолк, Василий Васильевич продолжил свою прерванную речь.

— Теперь же, господа гимназисты, я хотел бы вас искренне поздравить с наступившей каникулой[10] и ещё раз напомнить вам о том, кем вы являетесь. А вы, неважно, в учебе или на отдыхе являетесь воспитанниками нашей Второй гимназии и обязаны с честью носить это высокое звание. Всегда и всюду помнить наш пароль и девиз: Salus infanta suprema lex[11] при любых, подчеркиваю, при ЛЮБЫХ обстоятельствах.

Мы понятливо переглянулись и активно заработали головами, совершая кивки в знак согласия с этой нехитрой аксиомой. Совсем недавно, аккуратно под Троицын день воспитанник выпускного класса умудрился задраться с первокурсником с Фонтанки и позорно бежать с поля боя, не смотря на то, что Чижик-Пыжик[12] был уже весьма хорош, то есть нетрезв. По единодушному решению наших менторов провинившийся гимназист впоследствии просидел в карцере двое суток. Не за саму драку, разумеется, а за проявленную в том проигранном им бою трусость.

Улыбнувшись достигнутой цели, наш «Конь» махнул своей рукой и произнес заветное для каждого из нас:

— Теперь — свободны!

Со своих мест мы встали чинно, в полном соответствии с укоренившейся традицией. О, традиции! Любое учебное заведение, которому удается просуществовать больше пары десятков лет, неизбежно обрастает ими, как обрастает зимой снежный ком новым слоем снега при определенных погодных условиях с каждым новым своим перекатом. А нашей гимназии уже больше века. Конечно, это сущий пустяк по сравнению с иными именитыми английскими школами, но для нашей Империи это очень и очень солидно.

Сейчас, вставая с лавок, мы копили силы на одну короткую по времени забаву до которой оставалось чуть больше часа. Сейчас же нас ждало последнее на сегодня испытание в стенах нашей гимназии. Короткий молебен в нашей гимназической церкви с напутствием на благополучный отпуск.

Вспомнив об этом, я вздохнул. Вот в чём мы, гимназисты Второй гимназии от мала до велика завидовали гимназистам из Первой, так это их новому учителю Закона Божьего. Нашего, говорившего и певшего скороговоркой, зачастую было сложно понять, а, следовательно, и подготовиться по его предмету. И хотя благодать молитв от этого не становится меньше, но…

Но Иоанн Кочуров из Первой гимназии был вне всякой конкуренции и как человек, и как проповедник. Уже одно то, что именно он являлся основателем Православного храма не где-нибудь, а в самом Чикаго, известного на весь мир своими скотобойнями, индейцами, ковбоями и разнообразными приключениями заставляло слушателей внимать каждому его слову с полуоткрытыми ртами и затаив дыхание. Его речам внимали буквально все, даже инославные и (есть среди нас, гимназистов, такие, есть) записные нигилисты, чьим Святым Писанием была повесть о Базарове и кое-что уже совсем запретное. А уж когда мы узнали, каким именно образом он в своё раздобыл денег на это строительство, число почитателей Кочурова среди гимназистов увеличилось кратно.

Если кто не знает, он из далёких Северо-Американских штатов отправился в купеческий Нижний Новгород под самое открытие ярмарки. И там он начал вещать в самых лучших ресторациях перед тамошними миллионщиками, укоряя их в безбожном разврате и непомерном мотовстве. И если на первый день его не замечали, на второй отмахивались, как от назойливой мухи, то на третий, позеленев от злости и выпитого, набросали четыре мешка ассигнаций. Дабы он убрался поскорее обратно к своим чикагским быкам и не мешал приятному общению состоятельных людей с цыганскими певичками, французскими «пианистками» и прочими предпочитавшими сумерки дневному свету барышнями[13]…

Выдержать, только бы выдержать! Вы даже представить себе не можете, как сильно мы, что называется «попали». На улице было нежарко, но в церковных пределах было душно от скопления нас, гимназистов, наших воспитателей и учителей. К тому же на каждом из нас была застёгнутая до последней пуговицы форма. Больше того, печь, дававшая тепло, была растоплена так, что жар от кирпичной кладки чувствовался даже на расстоянии пяти шагов от неё.

Почему мы должны были терпеть такие мучения? Всё просто: к нам, как в той комедии Гоголя, как бы не сегодня должен был приехать ревизор. А его в свою очередь мог заинтересовать вопрос того, каким образом израсходованные по всем бумагам на обогрев гимназии зимой дрова в реальности таинственным образом оказались в наличии на сегодняшний день. Данный факт, в свою очередь, запросто мог вызвать подозрение в том, что сие напоминает деяния, караемые по Уголовному уложению. Чтобы избежать подобного развития истории уже третий день все печи гимназии работали на пределе, заставляя наши лица покрываться потом. Мне же «повезло» ещё меньше остальных, ибо я стоял в ряду самым ближним из всех гимназистов к печи, держа на своей левой ладони гимназическую фуражку с козырьком.

Вот почему последние слова отпуста «… помилует и спасет нас, яко Благ и Человеколюбец» были встречены единодушно-радостным ответом: «Аминь!» Даже у не особо скрывавшего (во всяком случае, от нас, своих товарищей по учебе) свои убеждения Пантелеева лицо было сейчас одухотворенным и самым благочинным…

Но всё изменилось буквально через десять минут. Стоило нам только выйти из дверей нашей почти родной гимназии, спуститься на пару ступенек по лестнице и сделать первый глубокий вдох воздуха Свободы. Именно в это почти волшебное мгновение мы дружно превратились в причудливую помесь дикого племени индейцев с не менее дикой ордой кочевников, из тех, что все ещё бродят со своими баранами по нашим южным границам, так и не приучившись к оседлой жизни.

— У-у-у!

— А-а-а!

— Н-но, лошадка!

— Тоха, сзади! — услышал я в этом диком гомоне отчаянное предупреждение Юрки и инстинктивно отпрянул в сторону в глубоком наклоне.

Надо сказать, что я это сделал весьма вовремя. Едва не задев меня при приземлении, над моей головой пролетел афедрон совершившего прыжок Иоганна Юргенса, приземлившегося в результате не на мои плечи, как он планировал изначально, а на погребик, находившийся тремя ступеньками ниже меня.

То началась та самая забава, которая за последние тридцать лет стала самым настоящим ритуалом среди нас, воспитанников Второй гимназии. Называлась она «вакационной выездкой» и заключалась в том, что по выходу из стен гимназии любой на время мог стать либо всадником, либо лошадью, в зависимости от того, кто кого умудриться «оседлать» в прыжке, причем новоявленная «лошадь» обязана была довезти своего «наездника» до угла гимназии.

Нахальный Юргенс, честно говоря, уже дважды за этот год, сидя на моих плечах, заставлял меня ржать по-лошадиному, поэтому я даже не раздумывал над тем, как мне поступить дальше. Коли в данный момент «Акела промахнулся», то лови Мстю!

— Хэх! — крякнул, клацнув зубами Иоганн, почувствовав на своих плечах мою тяжесть, а я, возликовав от неожиданной удачи, громко воскликнул на правах победителя:

— Гони, Ваня! Гони во весь дух отсюда да прямо до самого угла Гороховой, а я тебе за рысака твоего немецкого да резвого, копеечку лишнюю дам.

Юргенс, фыркнув, как першерон (как известно, немецкие лошади — истинные скромники, «и-го-го» не кричат, а только фыркают) нехотя повёз меня на себе. А рядом с нами на каком-то неудачнике гарцевал мой друг Юрка, почти никогда не упускавший возможности проехать шесть десятков метров верхом.

— Спасибо за подсказ, Пантелей, — поблагодарил своего друга я, на «скаку» пожав ему руку. — Обещаю вернуть должок при первой же возможности.

— Да будет тебе, — отмахнулся от меня Юрка. — Нечто мы не товарищи?

На углу Гороховой наши «рысаки» нас с Юркой со своих плеч закономерно сбросили. Ни раньше, дабы не попасть под бойкот, ни позже, чтобы не заслужить насмешек. Демонстративно отряхнув плечи, с брезгливой миной на физиономии, Иоганн яростно сверкнул на нас глазами и зло пообещал:

— Ну, гады, я вам обоим это ещё попомню! Вы за этот позор ответите передо мной по полной программе. И ты, земноводное, (его указательный перст уперся в меня), и ты, ничтожество форменное (на этот раз жеста удостоился Пантелеев). — Я, Иоганн Юргенс, клянусь текущей в моих венах частью королевской крови в том, что семнадцатого августа я выеду от парадной не сидя, а стоя на плечах вас двоих, дабы вы свое место знали!

Услышав подобное, я побагровел и уже готов был высказать нечто такое, после чего дуэли было бы уже не избежать, но меня опередил Юрка, в силу своего происхождения никакого пиетета перед далеким потомком от мезальянса внебрачной связи принца одного из бывших немецких «государств» не испытывавший. Он демонстративно выставил вперед по направлению к лицу Иоганна локоть своей левой руки и похлопал по нему снизу ладонью правой, предложив банально выкусить.

Теперь уже от лица Юргенса можно было зажигать спички. Он даже сделал первый шаг к нам, сжав свои кулаки, но за ним как раз подъехал экипаж, и наш немец-перец-колбаса, сев в него, бросил на нас полный презрения взгляд и вновь предупредил о недалеком будущем на прощание:

— Помните! Семнадцатое станет днём моего триумфа над вами! Хотите вы этого или нет! Готовьтесь!

Экипаж тронулся с места, а мы с Юркой, весело рассмеявшись над этими пустыми отдаленными угрозами, смело зашагали по Гороховой. Нас обоих ждали два очень важных дела, а лично меня ещё и третье. Дело светлое, но тайное. Один из двух узлов, завязанных мною сегодня, необходимо было развязать, чего бы мне это не стоило.

 Quod erat demonstrandum (лат.) — Что и требовалось доказать.

 Канонические строки про Большую Крокодилу появятся лишь двумя годами позже, а ноты марша действительно стоили 40 копеек за экземпляр.

 До 1918 года под термином «класс» понималась «параллель». Каждый класс состоял из 2—3 «отделений» — классов в современном понимании термина.

 Василий Васильевич Бакрылов — преподаватель математики 2-й Петербургской гимназии в те годы. Образ основан на воспоминаниях о нём его учеников разных лет.

 Первая Балканская Война 1912—1913 г.

 На самом деле сценка была разыграна третьеклассниками в актовом зале моей родной 180 школы в далёком 1991 году. Правда, вместо скамьи фигурировал стул.

 Дословно «ab ovo» переводится с латыни, как «из яйца», но всегда и всюду эта идиома означает «с самого начала».

 «Перво-третья» — пренебрежительное наименование Первой гимназии воспитанниками остальных учебных заведений Санкт-Петербурга.

 На самом деле это, разумеется, «Ария», «Тореро», слова Маргариты Пушкиной.

 Как не странно, но «Каникула — есть летняя вакация учащихся гимназий», согласно словарю Брокгауза и Ефрона. Все прочие не учебные дни, включая Рождественскую неделю, назывались просто «вакациями».

 Salus infanta suprema lex (лат.) — Вторые — всегда первые. Официальный девиз Второй гимназии.

 Презрительное наименование студентов-правоведов.

 Абсолютно реальная история.

Глава 2

В которой проспект будет разжалован в улицу, выяснятся последствия, наступающие в том случае, если третья собака мешает честной драке двух других, а также всплывёт одна новая, но зловещая городская легенда.

Вдвоём шагать было гораздо веселее, нежели я поднимал бы ногами уличную пыль в полном одиночестве. Даже поговорить было с кем. А уж темы для подобного разговора у нас двоих нашлись сами собой. Коротко обсудив наши успехи и неудачи в прошедшем учебном году, мы перешли на вещи более отвлеченные.

Вот, к примеру, улица, по которой мы шли. Гороховая. Когда Юрка ляпнул, что её, поди, в честь царя Гороха назвали, я со смеху чуть не повалился на мостовую. Он бы ещё мешки с горохом приплёл, которыми купцы торговали, право слово. Хотя, пути наименования улиц бывают подчас неисповедимы. Историю Гороховой я прекрасно знал.

Средняя Проспективная улица (таково было её первоначальное название) появилась на свет из плана благоустройства левобережной части нашего города, родившегося в голове архитектора Еропкина. В те далекие годы он руководил Комиссией о Санкт-Петербургском строении. Петр Михайлович предложил для городской застройки этой части нашей столицы оригинальную для тех лет концепцию «Нептунова трезубца»: трех лучей-проспектов, которые должны были расходиться в разные стороны от здания Главного адмиралтейства. Санкт-Петербург — столица морская, и потому даже планировка городских проспектов должна была соответствовать идеям Петра. Причём наша улица располагалась строго посередине, говоря на языке нашего Василия Васильевича, на биссектрисе угла, образованного Невским и Вознесенским проспектами. За последующие лет двадцать она трижды меняла названия. Она была то Адмиралтейским проспектом, то проспектом Семёновским в честь одноимённого полка, квартировавшего на ней, пока не явился рекомый Горох…

Разумеется, то был не легендарный царь из народных сказок, символизирующий древность до начала письменной истории, а некий купец Гаррах, толи немец, толи ещё кто, короче — нерусь. Родовитым он не был, зато богат был как польский князь, а уж наглостью обладал неимоверной. Чистейший воды выжига! Это он взял и построил первый каменный жилой дом по этой улице. Причем, как выжиге и положено, полностью наплевав на установленный властями план и незаконно отхватив изрядный кусок от городской улицы под него. Нетрудно догадаться, что как только остальные будущие домовладельцы убедились в том, что никаких последствий для Гарраха за его явное преступление не наступило, моментально и единодушно решили не отставать от наглеца, выскочившего буквально из ниоткуда, будто черт из табакерки.

Плачевный результат был налицо. Из сорока столичных проспектов Гороховский стал единственным, кто потерял свой высокий статус и был понижен городскими властями до чина обыкновенной улицы из-за своей узости[1], так как, соревнуясь друг с другом, недостойные представители купеческой гильдии начали самоуправствовать все наглее и наглее, захватывая места, предназначенные для проезда повозок и прохода людей по проспекту. Мол, если ему можно, то мы что, лыком шиты или рожами не вышли?

Рассказывают даже, что иные старики в те давние годы так вообще утверждали, будто бы это он, то есть нечистый, и есть, будто бы именно он в своё время служил Бирону в обмен на душу достопамятного злыдня, что он вовсе не умер, а провалился в ад под перезвон колоколов на Пасху. А ещё говорили, правда не понятно, почему это открылось только сейчас, а не, скажем ещё век назад, будто бы в те годы ходила по городу некая юродивая Ксения[2]. И что она помимо всего прочего сулила многие беды петербургскому дворянству и купечеству, ежели улицу нарекут в честь такого аспида. Но её не послушали, и вот в честь такого ухаря по настоятельной просьбе людей торгового сословия, которую сопроводило внесение некой крупной суммы «пожертвований» в пользу городского чиновничества, проспект вновь переименовали.

С интересом выслушав мой рассказ, Юра в ответ поделился со мной самой настоящей тайной. Да ещё какой! Я с минуту даже замер на одном месте, пытаясь восстановить ритм своего дыхания и унять участившееся биение сердца. Его отец, Александр Петрович, задумал подняться в своем статусе на одну ступень выше, из киноактера стать кинорежиссером и снять свой собственный фильм. И не по какой-нибудь копеечной пьесе, а по самому Герберту Уэллсу. Научно-фантастический! Да-да, по произведению автора «Войны миров» и «Машины времени»!

Правда фильм будет не про инопланетное вторжение марсиан и не про жуткое далекое будущее человечества, но леденящих кровь сцен в нём хватит. Он покажет борьбу мужественных людей всего мира с жутким растением-каннибалом, этим новым Моби Диком грядущих дней. И хотя такого романа Уэллса я не читал и даже не знал о его существовании, но это же написал сам Уэллс! Обязательно должно получиться здорово!

Ну а сам Юрка, в том у меня уже не было сомнений, пойдёт ещё дальше своего отца, выслужа в будущем и классный чин, и потомственное дворянство. Во всяком случае, к началу прошедшего учебного года у него было гораздо больше приключений, чем у меня, а если говорить о сделанном во благо для России, так и вовсе… несопоставимо!

Вот чем мог похвастать на первой учебной неделе в августе прошлого, 1912 года, я? Всего-навсего встречей с волком в лесу близ деревни Неледино Арзамасского уезда Нижегородской губернии, когда целых две недели мы гостили в поместье у двоюродной папиной сестры, вышедшей замуж за флотского офицера по фамилии Заминкидт. Те места были настолько непривычными для нас, столичных жителей, настолько пасторальными, что мы втроём, упиваясь новизной и дурманом лугов, увлеклись и зашли в лес дальше, чем нужно.

Вот там мы и наткнулись на серого бродягу. Хорошо ещё, что я перед той прогулкой начитался романов Жюль Верна, и решил не выходить в лес без подаренного отцом за окончившийся без троек учебный год «Монте-Кристо» и коробки патронов к нему. То, что произошло потом, стало изрядным испытанием для моего мужества. Дело заключалось в том, что шестимиллиметровой пулькой патрона 22-го калибра Флобера почти невозможно убить даже ворону, разве что, метко попав ей прямо в глаз, поскольку в патроне не было пороха, а пулька летела вперед только от воспламенения капсюля. О нанесении серьезной раны волку не могло идти и речи, но за мной стояли и испуганно жались друг к другу мелкие сестра и брат, отчего я встал между ними и волком, крепко прижал к своему плечу приклад и произвел первый выстрел. Всё остальное сделал за меня звериный инстинкт. Волк мог броситься на бегущих от него детей, но увидев перед собой человека, нацелившего на него нечто, напоминавшее ружьё, особенно после того, как ему была нанесена рана «дробинкой» прямо в морду, предпочел поджать хвост и отступить. Тем более, что я успел перезарядить оружие и выстрелить ещё один раз, что послужило серому сигналом для бегства.

Но подобное происшествие не шло ни в какое сравнение с прошлогодними приключениями, выпавшими на долю нашего Пантелеева. Как вам участие нашего Юрки-гимназиста в качестве десятилетнего юнги в составе экипажа яхты под русским флагом в Международной парусной регате на… Олимпиаде в Стокгольме[3]? Вдумайтесь в эти слова, будто сошедшие со страниц приключенческих книг: «парусная яхта», «регата» и, особенно, «Олимпиада»! Это просто несопоставимо с каким-то «волком»! Именно после такого приключения, как только что признался мне Юра, он и загорелся желанием стать спортсменом, морским офицером или хотя бы тем судостроителем, который будет строить яхты для наших будущих рекордсменов-победителей.

Так, то дурачась, то делясь друг с другом своими большими и малыми «тайнами», ибо раскрывать свою настоящую Тайну я не был намерен, мы и достигли бывшего Семёновского плаца, расположенного в самом центре Гороховой улицы перед Семёновским же раздвижным мостом через Мойку. Места донельзя примечательного, места на котором вот уже лет семьдесят в последний день учебного года велись ежегодные споры чести между гимназистами о числах и статусах. Споры, оканчивавшиеся всегда одинаково: традиционной уличной забавой, сродни забаве на Прощеное воскресение. Хорошей, но при этом честной дракой друг с другом. Мы, гимназисты Второй гимназии, против гимназистов из гимназии Первой.

И повод для подобного веселья не менялся почти восемь десятков лет, так далеко уходили корни нашего противостояния с учащимися Первой гимназии. Почти как у семейств Монтекки и Капулетти, правда причина нашей вражды была проста, логична и понятна даже первокласснику. К нам в прошлом веке была проявлена страшная несправедливость и главной причиной стало само существование нынешней Первой Гимназии. Ведь именно мы, Вторая гимназия должны были по праву именоваться Первой…

Да-да, мы, а не эти щеглы с Кабинетной улицы! Это наша гимназия была создана первой в 1805 году по указу Александра Первого. А вот «первая» мало того что была построена десятилетием позже, так она ещё и открылась в 1817 году лишь в статусе Благородного Пансиона, но никак не классической гимназии. Всё изменил изданный Николаем 1 в 1830 году указ, согласно которому нумерация гимназий производилась не по дате открытия, а согласно статусу учащихся, вернее чинам их родителей. И потому воспитанники Благородного пансиона для дворянских детей, чьи отцы выслужили полковничьи чины до рождения своих первенцев, и которые могли заплатить неподъёмные для моего отца 1000 рублей за год обучения, стали именоваться гимназистами Первой гимназии, а мы, соответственно, только Второй. Исключительно по своему сословному положению, который приобрел первостепенное значение, хотя, для меня это представлялось весьма странным. Вот взять хотя бы и сравнить Юрку и того же Юргенса. Пантелеев, хотя и вырос в семье разночинцев, по складу характера и своим поступкам по моему личному мнению больше соответствовал статусу дворянина, чем именитый, но при этом нагловатый Иоганн…

От этой несправедливости и пошло исконное противостояние наших гимназий, наш извечный спор друг с другом. Именно оттого, как «Отче наш», а то и лучше него, каждый гимназист Второй гимназии прежде всего заучивал наш девиз — «Вторые — всегда первые!», оттого…

— Аллярм! — забил я тревогу на флотском языке, разглядев происходящее на месте нашего предстоящего поединка. — Наших бьют!

И в самом деле, на плацу уже во всю кипел нешуточный кулачный бой. Дрались яростно, причём дрались нечестно, семеро против двенадцати, и наших в схватке было лишь семеро. Хотя это было не совсем так. Наших «наших», то есть гимназистов Второй гимназии было только двое, а вот остальные пятеро были, похоже, из гимназии Первой. Но сейчас «нашими» для меня с Юрой в одно мгновение стали все те, кто с гордостью носил на своих плечах гимназическую форму.

— Юрка, за мной!

Куда там! Пантелеев, сжав свои кулаки, рванулся в бой с такой скоростью, что я едва поспел за ним, дабы никто не мог бы упрекнуть меня позже в том, что я, сын и внук людей, выслуживших дворянство своей кровью и собственным потом, в драке спраздновал именины Труса.

— Честь и Слава! — предупреждающе выкрикнул я. — Спешим на помощь!

— Знание — сила! — подержал меня общим для всех гимназий лозунгом-призывом Юрка.

На наши крики обернулись сразу трое чужаков. Пошла у нас потеха! С первым из подлетевшим ко мне недругом я справился достаточно легко. Он в запале сам наткнулся на любезно подставленную мною ему на ход ногу, а серия правой-левой-правой по корпусу довершила начатое мною веселье закономерным падением противника на землю. Полежи чуток и не скучай!

Скучать тому и правда долго не пришлось. Пантелеев в совершенно артистической манере купил своего противника на самую примитивную обманку, заставил своего визави дернуться вправо, сам ушёл влево и со всей злости приложил к спине дурачка хороший пинок правой пяткой. Минус два.

— В круг, в круг! — отдал приказ малознакомый мне гимназист, старший меня года на два, и, повинуясь этому распоряжению, мы все разом разорвали дистанцию со своими противниками и образовали самый примитивный боевой порядок, построившись так, чтобы знакомые оказались рядом друг с другом. — Вы кто такие?

— А это — Антоний, — ответил за нас Виктор Иванов, учащийся Первой гимназии, самолично вызвавший меня на поединок неделю назад и умудрившийся приобрести к текущей минуте красивый фонарь под своим левым глазом. — У нас тут с ним вопрос о первородстве возник на днях, вот он и пришёл его со мной разрешать. А второй — это Пантелеев, он тоже к нам ходит, он, скорее всего, должен был стать нашим секундантом…

— Факт! — подтвердил сказанное Илья Филин, тоже ученик Первой гимназии. — Они по субботам модели кораблей с нами выстругивают, стало быть, свои ребята, правильные.

Всё произошло ровно так, как происходило на страницах знаменитого романа Александра Дюма. На место назначенной дуэли, вернее трех дуэлей между мушкетерами и Д'Артантяном, то есть между учащимися Первой гимназии и нами (мы, учащиеся гимназии — как раз выступали в роли последнего, ибо наше дело — правое) заявились «гвардейцы кардинала» — обыкновенная ватажка люмпенов, промышлявшая всем, что можно было бы украсть, прихватить и зажулить. Обычно такие стайки нас старались первыми не задирать, но сегодня отчего-то выходило иначе. А эти же… толи они изрядно обнаглели за год, толи были вообще пришлыми. Скорее всего, мы наблюдали последнее, уж больно те бились простовато для выходцев из столичных трущоб.

— Константин, — коротко представился нам любитель задавать вопросы, встав справа от меня, прямо по центру. — Вижу, вы и в самом деле свои. Как дальше думать будем?

— Предлагаем перемирие! — озвучил своё предложение Ксенафонт Ставриков, чемпион всей нашей гимназии по английскому боксу. — Сроком до 16 августа. Встречаемся семнадцатого тем же составом на этом же месте и в это же время.

— Идёт! — моментально принял его предложение Константин. — Слушайте все: братству верны!

— Всегда и везде! — хором отозвались на подобный призыв не только мы с Юркой, но и все присутствовавшие гимназисты. — Все как один!

Бытует среди нас, гимназистов, свод железных правил, которых необходимо придерживаться в любой ситуации. Например, порядок соблюдения вопросов чести. Честь гимназии всегда дороже личной обиды. А честь звания гимназиста дороже любой вражды между гимназиями. Сколь бы яростной она не была. И тот, кто хотя бы за год обучения не понял этой истины, тот по жизни либо дурак необучаемый, либо хуже самого Иуды. Короче, полный изгой в нашей гимназической среде.

Вот и сейчас мы позабыли обо всех размолвках личных и гимназических, сплотившись против нового общего врага. Меж тем неожиданной передышкой воспользовались не только мы. Вся стайка в одиннадцать голов тоже сплотилась вокруг здорового бугая. Ан, нет, в десять. Один из чужаков, великодушно одаренный нашим Ксенафонтом подарками в виде ударов, вновь прилег отдохнуть на плац, не в силах стоять на ногах, едва его перестали придерживать за плечи его же товарищи.

Хотя расклад перед боем был все равно не в нашу пользу. Девятеро против одиннадцати, вернее восемь. Девятым из нас был вообще первогодок, мелкий, только что успевший остановить носовым платком кровь, текшую из его носа, но настолько похожий на Константина своим лицом, что только слепой мог не догадаться, что они являлись родными братьями друг другу.

— Чего надо? — надменно бросил чужакам Константин.

— Чтобы вы убрались с нашего места. Сим моментом и в разные стороны, как собаки, которых разлили водой, — процедил атаман пришлых, красноречиво сплюнув в нашу сторону…

— Вот наглость! — едва не задохнулся от охватившего его праведного гнева Пантелеев. — Явились сюда гостями незваными, негаданными, на всё готовое, да ещё на чужой каравай рты крысиные раззявили. Это наше место и наше законное право указать вам дорогу назад. Словами или чем другим. Если коротко, ваш путь отсюда — назад, вплоть до леса, а за ним на пятом повороте будет ваш полустанок.

Вотажный, оглядев смельчака, снова сплюнул сквозь щербину во рту и, презрительно улыбнувшись, нагло спросил моего товарища, явно специально коверкая свою речь: