Глава 1

– Ваше величество, время пришло.

Он знал это. Слышал стенания, длившиеся, казалось, днями напролет, – отзвук громкого плача все еще стоял в его ушах. Даже здесь, в его личных покоях на верхнем этаже, нельзя было укрыться от душераздирающих воплей, которые, похоже, стали часто посещать его двор. Еще одно завывание, более надрывное, чем возвещающее смерть причитание привидения-плакальщицы, эхом отразилось в стенах замка, прожурчав по его крови и осев в самой глубине его черной души.

Проклятие лежало на них всех.

Ниалл, король Неблагого Двора, сын Дуира и самый могущественный из темных фей, стоял перед огромным камином, широко расставив ноги и сцепив руки за спиной. Немигающим взором Ниалл смотрел на оранжевые языки пламени, которые поглощали уже почерневшее дубовое полено и с шипением выплевывали искры через дымовую трубу, обдавая жаром комнату. Новый женский крик прорезал воздух; этот леденящий кровь звук опять отозвался в душе короля, который из последних сил боролся с собой, стараясь не выдать охвативших его эмоций.

– Ваше величество…

– Кто эта девица, что так отчаянно пытается произвести дитя на свет?

– Гертруда, женщина Айриэна.

Ниалл закрыл глаза, мучительно переживая боль осознания того, что его кузен будет страдать этой ночью.

Айриэн, несмотря на его эльфийскую кровь – или, возможно, благодаря ей – считался лучшим воином в королевстве. Для Ниалла не имело значения, что его кузен был мужчиной-феей лишь наполовину. Айриэна отличали преданность и надежность, он слыл королю настоящим братом. Был ближе, чем родной брат, с которым Ниалл в свое время делил одно чрево. Смешанная кровь Айриэна никогда не доставляла Ниаллу хлопот – ровно до сего момента.

– Это была ошибка – допустить его в святая святых, – проворчал провидец-фея. – Он навлек на себя гнев Матери Сотворительницы, и теперь пострадаем мы все.

Ниалл застыл на месте, глубоко дыша, стараясь сдержать охватившую его ярость.

– Нас прокляла не Мать Сотворительница, Гвинед, а моя мать.

За спиной короля раздалось злобное рычание провидца. Наконечник тисового посоха старика гневно стукнул по золотистым плитам, но Ниалл проигнорировал драматичный спектакль Гвинеда – никто не мог запугать короля, и уж тем более этот высохший старый чародей.

– Как же эта женщина оказалась при нашем дворе? – спросил Ниалл, готовый уцепиться за что угодно, за любую мелочь, которая могла бы сказать ему: эту подданную и ее ребенка минует ненависть его матери, они не станут жертвами проклятия, тяжелым гнетом лежавшего на его владениях.

Гвинед вздохнул и прошаркал вперед, его бархатная мантия зашуршала по полу.

– Эта девушка была служанкой. Айриэн купил ее у смертного. Тридцать сребреников – и благословение на ребенке, рожденном смертной.

– Похоже, это удачная сделка, взаимовыгодный обмен, – пробурчал Ниалл, стараясь не поддаваться нараставшей в душе тревоге. Эта женщина – Гертруда – не вскрикивала последние несколько минут.

Гвинед подошел ближе, понизив голос до шепота:

– Она не хотела становиться частью Неблагого Двора, несмотря на все заверения Айриэна, что с ней будут обращаться как с принцессой. Она пыталась убедить смертного забрать ее обратно, но потом Айриэн и его безумная эльфийская кровь взяли верх. Он похитил служанку и принес ее сюда, словно был богом подземного мира, а она – невинной девицей. Она попала сюда не по доброй воле и не смягчила своего отношения после, – прошипел Гвинед, напоминая Ниаллу – не слишком тонко и вкрадчиво – о проклятии, которое его мать наложила на королевство.

Айриэн любил смертную. Ниалл знал это. Но знал и то, что Гертруда была создана не для того, чтобы любить Айриэна. Они были обречены – точно так же, как и их дитя. Как весь Неблагой Двор.

Дверь в покои короля неожиданно распахнулась – так широко и резко, что толстая дубовая деревяшка с силой ударилась о стену. Ниалл услышал за спиной разъяренное дыхание и уловил запах горя, смешанный с приторным зловонием смерти.

– Она умерла.

Эти два слова были наполнены душераздирающей мукой. Ниалл закрыл глаза, пытаясь достойно встретить страдание и справиться с болью, звучавшей в голосе Айриэна.

– Будь ты неладен, она умерла!

Ниалл медленно обернулся, собираясь с силами перед тем, с чем ему придется столкнуться лицом к лицу. На руках Айриэна лежала Гертруда, ее тело обмякло, лицо казалось безжизненно-бледным. Начиная от талии нижняя часть ее белоснежного одеяния пропиталась красной субстанцией. Кровь возлюбленной капала на сапоги Айриэна, образовывая липкую лужицу между его ступней.

– Она будет удостоена особых, подобающих феи похорон, как если бы она была твоей женой, Айриэн. Поскольку ты – принц темного королевства, она была бы твоей принцессой. Она будет погребена с соответствующими почестями.

Ниалл поднял взгляд на сведенное мукой лицо любимого брата, пытаясь заставить Айриэна посмотреть на него в ответ. Но бесстрашный вояка был теперь буквально уничтожен горем, Айриэн мог видеть лишь свою мертвую нареченную супругу, лежавшую в его объятиях.

– Что с ребенком? – спросил Гвинед.

Яростно зарычав, Айриэн сделал угрожающий шаг в сторону провидца, но тут же перехватил взгляд Ниалла и успел сдержать порыв своей неистовой крови.

– Это мальчик. Он… жив. Но я не знаю, как долго он еще протянет. Повитуха из смертных говорит, что он родился слишком рано.

– Гвинед, – приказал Ниалл, – приведи какую-нибудь женщину, которая смогла бы кормить ребенка.

Старик посмотрел на короля так, словно тот обезумел.

– На протяжении многих лет в нашем дворе не рождалось ни одного ребенка, ваше величество. У наших женщин нет молока, чтобы выкормить это дитя.

– Тогда я даю тебе разрешение похитить кормилицу из королевства смертных.

– И навлечь на всех нас пущее несчастье? – прогремел провидец. – Ваше величество, я вас умоляю! Мы больше не можем красть смертных. Наш двор умирает! Мы просто обязаны найти способ снять проклятие вашей матери…

– А чем, по-твоему, я занимаюсь с тех самых пор, как взошел на престол? – в отчаянии взревел Ниалл. – Сижу на заднице, наслаждаюсь развеселыми приемами? Неужели ты думаешь, что я действительно развлекаюсь все проклятые дни напролет?

Провидец учтиво поклонился и сделал шаг назад.

– Я знаю, что вы ищете способ…

– Довольно! – рявкнул Ниалл. – Гвинед, ты прикажешь двум слугам взять молоко от коровы, которую фермер Дуглас оставил на пастбище специально для нас. Я одарил фермера и его жену ребенком, прибегнув к своим чарам. Корова – десятина, его плата за мою щедрость. Иди исполняй немедленно.

Ниалл перевел взгляд на убитого горем Айриэна:

– Позволь нам похоронить ее по нашему обряду, друг мой.

Рыдания вырвались из груди воина, стоило ему посмотреть вниз, на мертвое лицо возлюбленной.

– Она не хотела этого – оставаться здесь, со мной, в нашем королевстве. И, предчувствуя неотвратимо надвигающуюся смерть, молила меня, Ниалл, освободить ее. Я… обещал ей, что сделаю это.

Сглатывая вставший в горле комок, Ниалл наблюдал, как Айриэн опустился на колени, заливаясь слезами над безжизненным телом Гертруды. Уже не в первый раз проклинал Ниалл свою мать, королеву Благого Двора, за наложенное в сердцах заклятие. Он проклинал и собственного отца – за то, что тот преспокойно позволял годам течь, бездействовал целыми десятилетиями, не удосуживаясь искать способ снять заклятие. Но больше всего темный король проклинал тот день, когда мать убежала и взяла с собой его брата-близнеца, оставив его, Ниалла, в этом королевстве – в бессилии наблюдать, как его подданные чахнут и умирают, как вырождается его двор.

– Айриэн, – тихо произнес Ниалл, положив руку на плечо кузена. – Мы отомстим за ее смерть. Я тебе обещаю. Я найду способ разрушить это проклятие. Ты найдешь другую женщину, Айриэн, – у тебя все получится. И она будет хотеть тебя, желать тебя так же неистово, как ты будешь желать ее.

Айриэн поднял взор на двоюродного брата, темные глаза воина сверкали сквозь пелену муки, подобно ониксу.

– Мы все прокляты, Ниалл. Королевство гибнет. Несмотря на все наше богатство, обилие пищи в наших закромах и роскошь в наших покоях, мы прокляты. С материальной точки зрения у нас есть все, что только могут желать мужчины-феи, все, кроме любви женщин, все, кроме детей, – того самого, что помогло бы выжить нашему народу.

– Я сниму это ужасное проклятие, Айриэн. Ради этого я сделаю все, что только ни потребуется. Клянусь тебе в этом.

Лицо Айриэна исказилось, на смену горю пришел гнев.

– Кто же захочет нас, Ниалл, – горько усмехнулся безутешный вояка, – когда мы приговорены носить на себе бремя греха?

* * *

Стоя в спальне своего отца, Ниалл смахнул паутину, которой основательно заросло все вокруг за долгие годы, прошедшие со смерти Дуира. Именно в этой комнате была надежно спрятана тайна того, как разрушить проклятие, – Ниалл нисколько не сомневался в этом.

Дрожь омерзения пробежала вдоль его спины, когда он огляделся в давным-давно неприкосновенных покоях. Комната была холодной и гнетущей, совсем как человек, который когда-то обитал в ней. Несмотря на теплый яркий балдахин и многочисленные подушки из бархата и шелка, постель, точно так же как и вся спальня, оставляла впечатление могилы. Кроме того, эта комната была свидетельницей изнасилования благой королевы, равно как и зачатия Ниалла и его брата, а также их последующего рождения. Эти стены помнили ту ночь, когда мать Ниалла сбежала из Неблагого Двора, забрав с собой его брата-близнеца, который был копией светлой королевы и воплощением ее благих деяний. Тогда мать бросила Ниалла, как две капли воды похожего на своего отца, оставив расти здесь, на попечении человека, слывшего не кем иным, как буйным умалишенным.

В этой комнате царило отвратительное, грязное прошлое, но, лишь погрузившись в его темные тайны, можно было отыскать способ положить конец заклятию.

Ниалл бросил взгляд на массивную кровать, простыни цвета слоновой кости, смятые и свисавшие к полу, и перед его мысленным взором предстал образ короля – умирающего, передающего Ниаллу власть над двором, для которого не существует надежды. Двором, оскверненным грехами его отца.

Словно шепот, струившийся сквозь потертые от старости балдахины, Ниалл слышал раздававшееся вокруг бормотание о проклятии, словно кто-то напоминал ему о том, о чем он и так уже знал, – о тяжелом наследстве гнева его матери. Все это словно чернилами вывелось на коже Ниалла, поскольку те слова и материнское заклятие давно запечатлелись в каждой частичке его существа.

Мать… Ниалл взглянул на портрет, висевший над кроватью отца. У Айны были серебристые волосы и фиалкового цвета глаза – Ниалл унаследовал ее глаза. Айна происходила из двора солнечного света и радости, а его отец – из двора ночи и плотского греха. Дуир был олицетворением мира мрачной красоты и эротической чувственности, а мать Ниалла была зеркальным отражением темного мира. Но это короля совершенно не заботило. Владевшее Дуиром вожделение было настолько сильным, что он похитил Айну прямо из ее постели, пока она спала, и вынудил ее принять его плоть. Отец Ниалла, в своем ошибочном, самонадеянном неблагом неведении, был убежден, что может заставить Айну полюбить его с помощью секса.

Но мать Ниалла так никогда и не смирилась со своей участью. Точно так же, как и Гертруда, которая никогда не смягчилась в ответ на чувства Айриэна.

Ненависть и месть Айны были направлены против всего темного королевства. Ни одного смертного или бессмертного нельзя было привести к Неблагому Двору против воли и заставить полюбить темного мужчину-фею. Они должны были прийти сюда по своему собственному желанию. Должны были отдать их тела и души без принуждения, добровольно. И было совершенно очевидно, что ни одна женщина не захотела бы Ниалла или любого другого представителя темных сил, как только он раскрыл бы, кем на самом деле является. Сказочной красоте феи противостояли все грехи мира. Похоть, гордыня, зависть, чревоугодие… все семь, по одному на каждого из волшебных принцев, снедаемых пороками. Грехом Ниалла был гнев, и сегодня вечером ярость постепенно закипала в его душе. Король хотел мести – кровавой и беспощадной, он жаждал наказать свою мать, своего брата-близнеца и весь Благой Двор.

– Скажите мне как, – хрипло прошептал Ниалл. – Как мне лучше сделать это?

Он надеялся, что духи – как злобные, так и милостивые – те, что часто появлялись в этой спальне, услышат его.

– Скажите мне, как снять это убийственное проклятие и спасти мой двор от катастрофы!

Шепот, едва слышимый, пронесся мимо Ниалла. Какое-то движение у книжной полки привлекло его внимание. Трепещущий пергамент, окаймленный сусальным золотом, вдруг слетел с полки на пол, заставив короля склониться над ним. Магическим образом изображение слов на древнем волшебном языке предстало перед глазами Ниалла, подарив ему надежду впервые с тех самых пор, как он занял трон Неблагого Двора.

«Тех возвышает грех, тех губит добродетель…»

Глава 2

Гластонбери, Сомерсет, Англия

1789 год, канун Белтейна[2]

Скалистая вершина холма возвышалась над деревней подобно внушительному мегалитическому сооружению, сверкавшему на солнечном свете. На самом верху таинственной насыпи, как каменная игла, пронзающая облака, стояла полуразрушенная церковь Святого Михаила. Сельские жители веками уверяли, что там погребены король Артур и Гвиневра. Впрочем, некоторые твердо верили в то, что глубоко под волнистой зеленой травой, напоминавшей слои роскошного бархата, обитал народ фей. Поговаривали, что под этой травой, ниже вершины холма, расположен извилистый лабиринт склепов – магический путь в королевство фей.

Определенными ночами года, такими как сегодня, в канун Белтейна, завеса между бессмертным и смертным владениями делалась тонкой, и темные феи, все их красота и волшебство незримо появлялись среди людей. Но Белтейн наступал лишь с приходом сумерек. До этого момента оставалось еще несколько часов. Смертные были свободны от фей. По крайней мере, пока.

Бросая восхищенный взгляд на таинственную и впечатляющую скалистую вершину, Честити лучше других знала, что нужно верить в сказки о Дине Ши. Народе фей.

Чувствуя, как ее неудержимо тянет к скалистой вершине холма, Честити крепче сжала пальцами в перчатках ручку своей плетеной корзины, словно пытаясь устоять перед соблазнительной красотой, пытавшейся околдовать ее. Люди верили, что эта скалистая вершина была частью владений Неблагого Двора – порочного, страшного королевства сказочных фей. Темных, нечестивых колдунов. Загадочно эротичных, призрачных, полных мрачной красоты сил, развращающих душу с помощью всевозможных неземных, греховных наслаждений, которых ни один смертный не мог и желать. Этим темным силам и их порочному очарованию Честити сопротивлялась всем своим существом. Глубоко укоренившееся в ее душе целомудрие яростно противилось им – похотливым, искушающим созданиям, которые похищали девственниц прямо из их постелей и силой овладевали ими.

Честити не должна была интриговать таинственная вершина холма или заманчивая идея о существовании волшебного подземного королевства, которое и являл собой Неблагой Двор. Напротив, воплощенной добродетели следовало отвергать все это. Ей стоило быть испуганной до глубины своей смертной души. И все же еле заметное, легчайшее возбуждение в своем женском теле Честити чувствовала лишь в те мгновения, когда ее взгляд задерживался на священном холме. Даже сейчас, когда она прогуливалась по главной улице Гластонбери со своими сестрами, ее пристальный взор был устремлен на скалистую вершину. И этот загадочный пейзаж в который раз отдавался слабым трепетом в ее теле. Честити ощущала чье-то теплое прикосновение, ее бедра немного дрожали. Только окутанная тайной вершина холма и мысль о темных мужчинах-феях заставляли ее чувствовать себя подобным образом. Возможно, эта ноющая в душе тревога объяснялась тем, что темные силы слыли олицетворением опасности. Они были противоположностью Честити во всех отношениях. Она считалась самой добродетелью, темные силы – воплощением греха. Тем не менее Честити не могла не признавать, что ее кровь начинала закипать всякий раз, когда она думала о них. И такая реакция возникала лишь при мысли о мужчинах-феях, грустно заметила про себя Честити. Смертные мужчины не вызывали в ней никакого отклика, кроме необходимости поддерживать вежливую беседу и нелепого порыва скрыться под своей обычной маской целомудренного благочестия.

Словно подтверждая эти грустные мысли, Кейлеб Грэхем, сельский баронет, прошел мимо по улице, одарив Честити самой приветливой, обходительной улыбкой.

– Славного дня, леди, – пробормотал он, и в его голосе послышались типично мужские галантные нотки. – Леди Честити, – отдельно поприветствовал Кейлеб, сняв треуголку и учтиво поклонившись, – как восхитительно вы выглядите этим утром! Прогулка придала живительный румянец вашей коже.

Ни-че-го. Никакой реакции, даже слабейшего трепетания в животе. Честити слышала, как другие девушки из деревни – а особенно женщины постарше – говорили о красоте Кейлеба Грэхема. Его желанности. Честити прекрасно видела это и сама. Кейлеб был привлекательным мужчиной, его широкие плечи и грудь свидетельствовали о зрелой мужественности, которая так привлекала прекрасный пол. Но ничего типично женского не будоражило ее душу.

– Добрый день, сэр, – вот и все, что ответила Честити, неспособная вести непринужденную или оживленную беседу с представителями противоположного пола.

Ах, как бы ей хотелось обладать подобным умением!

Честити не могла не заметить, как помрачнели глаза Кейлеба, когда он снова водрузил шляпу поверх своих каштановых волос. Отчужденность Честити была совсем не тем, к чему привык баронет во время болтовни с женщинами. Но Честити была благословлена отнюдь не даром умелого флирта. Она не знала, как заигрывать. Просто не понимала этого. Ее талантом была непорочность, чистота разума, души и тела. Честити слыла образцом праведности, считавшимся выше искушений смертного мужчины.

– Вы собираетесь присутствовать на общественной лужайке сегодня вечером? – Вопрос Кейлеба был адресован Честити, в то время как его взгляд прочно приклеился к ее глубокому декольте, которое она благоразумно прикрыла углом своей шелковой шали.

– Боюсь, нет. Прошу извинить нас, сэр, но мы должны идти по своим делам.

Прозвучавшее в ее голосе осуждение поразило Кейлеба, и его красивые черты исказило выражение уязвленного самолюбия.

– Что ж, тогда – хорошего дня, – проворчал баронет, и до слуха Честити донеслось его тихое брюзжание: «Фригидная мегера!» Произнеся этот нелестный эпитет придушенным шепотом, Кейлеб с досадой стукнул тростью о землю и пошел дальше по главной улице.

– Не обращай на него внимания, – тихо произнесла Пруденс рядом с ней. – Он ничего не знает о тебе, и его оценка ошибочна. Кроме того, я слышала о нем такие сплетни! Он – не тот, кто мог бы завладеть твоим сердцем.

Не сумев сдержать вздоха, Честити кивнула и в компании сестер продолжила прогулку по булыжной мостовой, погрузившись в оживленные хлопоты по приготовлению к Майскому празднику. Эта предпраздничная суета помогла выбросить из головы неприятный диалог. Кейлеб был красив, так почему она не могла заставить себя смотреть на него – не говоря уже о том, чтобы разговаривать с ним? Честити всерьез опасалась, что была самой странной женщиной в христианском мире. И точно была непохожей ни на одну другую молодую леди из числа ее знакомых.

– Что и говорить, умеешь ты обращаться с противоположным полом! – захихикала другая сестра, Мэри. – Неужели это так трудно – одарить кого-то улыбкой?

Честити не поддалась искушению затеять спор. «Да что знает эта Мэри!» – в сердцах подумала она. Сестра не понимала моральных страданий, терзавших Честити, боли, которую та ощущала, осознавая, что отличается от других женщин. Интересно, как бы чувствовала себя Мэри, если бы узнала, что ей никогда не суждено испытать страстей, бушующих между мужчиной и женщиной?

– Ну же, Честити, ты могла бы хоть немного приободрить его! Кейлеб Грэхем вожделел тебя по меньшей мере год. Подари бедняге улыбку или, упаси боже, танец в бальном зале! Кто знает, возможно, тебе понравилось бы скинуть свою мантию непорочности.

– Прекрати, Мэри, – потребовала Пруденс. – Ты – просто вредина и злыдня! Ну а вдобавок не принято останавливаться посреди дороги и беседовать с мужчиной. Это выглядит неловко, даже пошло, и Честити была совершенно права, когда дала резкий отпор предосудительному поведению баронета.

Мэри метнула в Пруденс гневный взгляд.

– Приподнять шляпу и произнести вежливое «добрый день» – предосудительно? Вот это да, Пруденс, тебе пора перестать витать в облаках и начать жить в реальном мире! Клянусь, тебя хватил бы апоплексический удар, услышь ты некоторые вещи, которые нашептывали мне мужчины!

– Ну так что же, – весело произнесла другая сестра, Мерси, меняя тему разговора, – зайдем в пекарню и возьмем бэйквэлский пирог? Я куплю его, специально захватила свои карманные деньги.

Честити взглянула на свою самую младшую сестру. Мерси. Воплощение доброты, она пыталась сделать все возможное, чтобы помирить сестер, не говоря уже о том, чтобы сгладить неприятное, болезненное ощущение от колкости баронета Грэхема в адрес Честити.

– Пойдем, – взмолилась Мерси, – возьмем немного сладостей на всех, съедим по дороге домой!

– Собственно, нам не следует тратить время попусту, – ответила Честити. – Хотя… нет ведь ничего страшного в том, чтобы ненадолго задержаться и перекусить по дороге пирогами, не так ли?

Пруденс, вторая по старшинству, которая всегда была сдержанной и благоразумной, поспешила отказаться:

– На меня не рассчитывайте, благодарю вас. Но вы трое, разумеется, можете себя побаловать.

Честити понимающе кивнула и остановила взгляд на трех своих сестрах. Они были образцами совершенства. Все вокруг считали их прекрасными, просто безупречными. И все же каждая из сестер прекрасно знала, что окружающие желали быть кем угодно, только не такими, как они. Внешне сестры представлялись эталонами, неземными моделями идеала женщины. Внутри же были пустыми сосудами, пойманными в ловушку добродетелей, с которыми родились, чтобы служить их олицетворением.

– Что ж, тогда пойдемте, – сказала Мерси, успев удержать рукой свою шляпку, которую налетевший вдруг порыв ветра едва не сдернул с ее льняного цвета локонов. – У меня уже слюнки текут при мысли о пироге!

Всего через несколько минут они оказались в тесной маленькой пекарне, вдыхая свежие ароматы сдобной выпечки, миндаля и сливочной глазури.

– О, это божественно! – невольно пробормотала Честити. Реагируя на восхитительные благоухания, ее желудок громко заурчал. Или, возможно, решила Честити, бросив взгляд через плечо на ждущую у двери Пру, до нее донеслись призывы живота сестры, которые та так долго отрицала. Заметив голод в глазах Пру, Честити наклонила голову, показывая на деревянную полку с ожидавшими их бесчисленными угощениями. Но Пруденс поступила типично для себя: сжала губы и покачала головой. Возражение – это все, что знала Пру.

– Вот, – объявила Мерси, когда они вышли из пекарни, протягивая каждой из сестер по пирогу. Она купила порцию и для Пру, но когда та отказалась от яства, вручила пирог маленькой девочке. Малышка стояла рядом с матерью, торговавшей ирисками из плетеной корзины.

– О, спасибо, голубушка, – сердечно произнесла женщина, когда ее дочь схватила пирог и с жадностью запихнула его в рот.

– Не стоит благодарности. Это ведь канун Майского праздника, – ответила Мерси, – он не был бы полным без бэйквэлского пирога.

Улыбнувшись маленькой девочке, Честити вдруг выхватила взором что-то сияющее, возникшее посреди дороги. Оказалось, ее внимание привлек мужчина верхом на чистокровном белом коне, украшенном блестящей золотой уздечкой.

Незнакомец отличался неземной красотой, он казался потрясающим, самым эффектным из всех мужчин, которых когда-либо видела Честити. Всадник был высоким и светловолосым, его одежда выглядела так, словно ее соткали из золотой осенней паутинки. Наряд был отделан роскошной вышивкой, украшен слоями кружев и обтянутыми тканью пуговицами. Незнакомец не напоминал самодовольного павлина, подобно многим джентльменам, следовавшим последнему писку моды на кичливость. Каждой клеточкой своего существа он был мужчиной – требовалось особое мастерство, чтобы произвести подобное впечатление, достичь которого было почти невозможно в его искусно расшитом сюртуке и жилете.

Когда белый конь изящной рысью пробежал мимо, всадник перехватил внимательный взгляд Честити. Незнакомец почтительно склонил голову и двинулся дальше, заставляя пристальный взор Честити следовать за ним, пробиравшимся между телегами и каретами, которые заполонили главную улицу.

«Кто же это?» – спрашивала себя Честити, все еще завороженная незнакомым красавцем. Этот мужчина явно не жил в деревне. Иначе она обязательно заметила бы его раньше. Боже праведный, да все окрестные женщины только и твердили бы о нем! Честити наверняка увидела бы его в залах приемов, за чаем или ланчем – да где угодно!

Двигаясь вверх по крутому подъему дороги, всадник еще раз оглянулся на Честити через плечо. Он не уставился на нее, подобно другим мужчинам, со смесью любопытства и похоти. Он был джентльменом. Истинным, учтивым джентльменом.

Но потом незнакомец скрылся из вида, и Честити осознала, что отстала от сестер. Догнав их, она задержалась позади, чтобы съесть свой пирог и подумать о незнакомом наезднике. Он держался так, словно был принцем. Настоящим принцем из древних времен, размышляла Честити, кем-то вроде отважного рыцаря, который ведет своих подданных на войну.

«Слишком затейливое, нереальное впечатление», – подумала Честити. Но что еще ей оставалось делать в жизни, как не тешить себя причудливыми мыслями в ожидании неизвестного будущего?

– Общественная лужайка выглядит замечательно, не так ли? – завела разговор Мерси. – Обожаю Белтейн! Хотелось бы мне когда-нибудь поучаствовать в празднествах. Как я мечтаю пойти туда сегодня вечером! Погода просто восхитительна, а в небе будет висеть полная луна.

– Думаю, ничего страшного не случилось бы, если бы мы потанцевали вокруг майского дерева, – пробормотала Пруденс.

– Ты ведь знаешь, что случится, если я пойду на лужайку, – ответила Мерси, завязывая длинные розовые атласные ленты на своей шляпе. – Все в ужасе сбегут прочь, словно я – зачумленная.

Никто ей не ответил. Да и что они могли сказать? Это была чистая правда. Жители деревни отличались суеверностью, поэтому обходили сестер стороной. Единственными, кто не боялся разговаривать с ними, были чересчур смелые негодяи и развратники, которые хотели лишь немного поразвлечься – самым порочным образом. Эти распутные шутки были из разряда вещей, которые претили присущим сестрам добродетелям.

Но Мерси, с ее даром доброты, было намного проще смириться с их жребием в этой жизни. Ей было легче принять эту участь. По крайней мере, Честити считала, что это именно так, ведь Мерси никогда не жаловалась, не сетовала на судьбу.

– Это даже лучше, что местные жители столь осторожны, – напомнила сестрам Пруденс. – Мы не похожи на остальных. И этот факт никогда не был столь очевидным, чем теперь, когда мы достигли периода женской зрелости.

– О, ради всего святого, – укорила Мэри, – не говори о нас, как об изгоях! Мы – не такие, сама знаешь.

Сестры направились вниз по главной улице, и Честити бросила взгляд на Мэри, самую старшую из них четырех. Мэри не походила ни на нее саму, ни на Мерси или Пру. Она была совершенно иной. За всю их жизнь так и не стало ясно, какой же именно добродетелью обладала Мэри. Она была отнюдь не покорной, значит, не была олицетворением достоинства смирения; это же касалось и милосердия, ведь Мэри была печально известна своей неуклюжей бестактностью, когда речь шла об участии. Возможно, она воплощала собой добродетель прилежания? Старшая сестра определенно обладала впечатляющим энтузиазмом, но только в том, что касалось представителей сильного пола и ее увлечения ими.

– Мы и есть изгои, Мэри. – Строгий голос Пру резко вторгся в мысли Честити. – Это – факт, который нельзя отрицать.

– Да ладно, у меня вообще нет никаких трудностей с поиском друзей, не важно, мужчин или женщин.

И в самом деле, проблем с общением у нее не возникало. Мэри всегда окружали мужчины, и это ничуть не удивляло: она была самой красивой из сестер. Несмотря на то что они родились друг за другом, разделенные считаными минутами, все были индивидуальны, ни одна сестра не походила на других. Мэри обладала потрясающими черными волосами и темными глазами. От ее экзотической красоты захватывало дух. Идя рядом со старшей сестрой, Честити не могла не замечать реакции на ее потрясающую внешность. Мужчины, судя по всему, предпочитали темное очарование Мэри светлым волосам и зеленым глазам Честити.

– Боюсь, вы все умрете старыми девами, – пожурила сестер Мэри. – Вы придаете слишком много значения тому, какими вам следует быть, вместо того, какими вы могли бы быть.

– Ты слышала хоть что-нибудь из того, о чем говорил нам отец? – спросила Пру, и в ее голосе отчетливо зазвучало осуждение.

– Я не верю в нелепые рассказы отца о королеве фей, наделившей его дочерями, олицетворяющими добродетели. Это просто вздор!

Мэри никогда не верила в подобные вещи. Но в то же время она источала безудержные радость и веселье. Старшая сестра неизменно была в настроении, когда какой-нибудь мужчина заходил в гости на чай или очередной повеса приглашал ее на танец. Мэри испытывала то, что никогда не доводилось изведать ее сестрам. Она чувствовала саму жизнь.

Возможно, если бы Мэри вынуждена была вести существование истинной добродетели, размышляла Честити, она невольно поверила бы в сказки о феях – или, по крайней мере, испугалась бы их.

– Если бы вы трое позволили себе покинуть имение, вы могли бы найти себе поклонников. Во всем виновата ваша чудаковатая природа, это она заставляет других быть настороже, только и всего. Улыбнитесь, пококетничайте, выставите напоказ немного лодыжки или груди в виде исключения, и вы удивитесь, какую реакцию это вызовет.

– Ты слишком вольно общаешься с окружающими, – предостерегла Пру. – Лучше быть сдержанной и спокойной.

– И скучной, как дьявол, – возразила Мэри. Это было прямое попадание в цель. Но Пру встретила ее атаку достойно, как, впрочем, и всегда.

– Ну-ка, прекратите, мы же сестры, – прошептала Мерси, беря под руки Пру и Мэри. – Разве мы не должны относиться друг к другу по-доброму?

– Я просто пытаюсь помочь, – презрительно фыркнула Мэри. – А все потому, что у меня нет ни малейшего желания наблюдать, как все вы закончите свои дни старыми девами, и лишь я буду той единственной, которая не станет сидеть в своей одинокой комнате, становясь такой же, как вы. Сегодня вечером я отправлюсь на лужайку, буду танцевать и поедать мясной пирог, а еще я собираюсь пойти на Майский праздник, как и все остальные молодые леди.

Пру покачала головой, и это не укрылось от старшей сестры.

– В этом нет ничего предосудительного, Пруденс, – резко бросила Мэри, – так что можешь спрятать свои поджатые губы и неодобрительно сдвинутые брови. Так что же, кто-нибудь составит мне компанию?

Ответом ей было дружное молчание.

– Так я и думала. Вы трое совершенно безнадежны.

* * *

Ветви трещали под копытами лошадей, показавшихся из опушки леса. Перед всадниками струился солнечный свет, просачиваясь сквозь шептавшие о чем-то листья. Несшиеся рядом с лошадями гончие нюхали воздух, насторожив уши, темные, будто из обсидиана, глаза собак пристально наблюдали за людьми, которые готовились к празднованию Белтейна.

Слова Ниалла, казалось, шепотом разносились вокруг всех них: «Тех возвышает грех, тех губит добродетель…»

– Ты веришь ему? Веришь нашему королю, что это проклятие будет снято, как только мы отыщем добродетели?

В ответ на вопрос Киана Тейн лишь пожал плечами и продолжил следить за четырьмя женщинами, которые приближались к ним, следуя вниз по дороге. Ниалл, король темных фей, был для Тейна еще и сводным братом. На правах старшего Ниалл всегда внушал Тейну, который был моложе на пять лет, благоговейный трепет. Сомневаться в Ниалле еще ни разу не доводилось, к тому же король обычно не ошибался. Их дела шли хуже некуда из-за проклятия, так почему нельзя было доверять Ниаллу и его мнению?

– Это кажется великой глупостью – придавать хоть какое-то значение словам поэта, – проворчал Ринион. – В конце концов, он – лишь человек.

– Шекспир, – хрюкнул Эйвери. – Меня заинтересовал только «Сон в летнюю ночь». Но тогда я был неравнодушен к Титании.

– Точнее, к тому, чтобы трахать актрису из смертных, которая играет Титанию, – поправил Киан.

Тейн вскинул руку, чтобы заставить их шуточки смолкнуть. Указывая на женщин, он приказал всем замолчать, потом помахал рукой, чтобы скрыть их присутствие с помощью колдовских чар. Если женщины посмотрят вперед, на лежащую перед ними тропинку, они увидят лишь радужное мерцание солнечного луча, искрящегося сквозь деревья.

Убедившись, что их не смогут заметить или услышать, Тейн обернулся к своим спутникам.

– Ниалл не отправил бы нас сюда, если бы предполагал, что это было глупостью. Каждую сотню лет в смертном королевстве рождаются добродетели. Они уже появились на свет. И достигли совершеннолетия. Наш король верит, что это – единственный способ снять проклятие его матери, наложенное на наш двор.

– Ты думаешь, настала пора? – осведомился Эйвери, осаживая своего вороного коня. Женщины подошли уже совсем близко, и волшебная лошадь могла по запаху уловить их присутствие. – Прошло всего шесть месяцев с тех пор, как мы приходили сюда, чтобы похоронить женщину Айриэна.

– И ты похитил ту девицу из деревни! – в ярости бросил Киан.

Черт его побери, Киан явно намеревался затеять перебранку с Эйвери! Тейн метнул в своего брата-близнеца грозный взгляд, который тот, разумеется, не преминул возвратить.

Подобно Ниаллу, Киан был темным принцем, одержимым смертным грехом зависти. От Тейна не укрылось завистливое выражение, мелькнувшее в глазах брата, когда тот впился взором в Эйвери, в котором прочно засел грех чревоугодия. Из них семерых Эйвери и Киан враждовали больше всего. Как воплощение зависти, Киан жаждал обладать всем, что было у Эйвери. И как хозяин чревоугодия, Эйвери всегда имел больше, покупал больше и стремился к большему, заставляя зависть Киана усиливаться и постепенно закипать. Это был замкнутый круг чревоугодия и зависти – страстей, которые невозможно было удовлетворить хоть когда-либо.

Проклятый с рождения, Тейн всегда сетовал на свою участь. И все же в моменты, подобные этому, он осознавал, что быть пожираемым похотью – настоящий подарок судьбы по сравнению с вечным желанием обладать тем, что есть у остальных, или неустанным стремлением приобретать все больше. Похоть, по крайней мере, можно было утолить.

– Она была соблазнительно-округлой, с сочными формами, – поведал Эйвери со зловещей ухмылкой, вспоминая девицу, которую он украл из деревни. Множество щедрых наслаждений содержались в этом лакомом кусочке! Я поделился бы ею, но она предпочла быть с жадностью поглощенной кем-то сведущим в наслаждении, а не в зависти.

И он засмеялся, дразня Киана.

Тейн заставил своего коня встать между ними.

– Довольно. Между нами не должно быть разногласий. Мы оказались здесь ради наших душ, ради выживания нашего двора. Сейчас не до мелочной зависти и насмешек.

Киан бросил на него злобный взгляд, открыл было рот, чтобы возразить, но Тейн резко оборвал брата-близнеца:

– Мы не можем больше ждать. Мы должны найти – и овладеть – нашими добродетелями. Так что направь свои великолепные таланты на соблазнение, а не на колкости и обидные выпады.

– Чувствую, что действительно пора. Мы провели шесть месяцев в волшебном королевстве, это означает, что почти три смертных года прошло с тех пор, как мы видели воплощенные добродетели, – сообщил Ринион, носитель греха гордыни. – Значит, они уже совсем выросли. И к настоящему времени находятся в подходящем для соблазнения возрасте. Нет, я согласен с Тейном. Время пришло. Как сказал Ниалл, мы больше не можем ждать. Проклятие должно быть разрушено. К тому же нельзя исключать вероятность того, что наши враги из Благого Двора тоже могут искать их, иметь на них виды. Нам нужно добраться до них первыми.

Тейн почувствовал, как тело свело мучительной судорогой при звуке женских голосов, которые проплыли над ними, лаская его кожу. Сидевшая у него внутри похоть тут же настороженно подняла голову, заставляя кровь закипать. Взгляд Тейна остановился на проходящих мимо четырех молодых женщинах, одетых в украшенные богатой вышивкой шелковые платья. Тейн тотчас понял, кем были эти четверо. Девушки из семейства Леннокс. Их добродетели.

Он без труда определил, какая именно добродетель была предназначена ему. Целомудрие – Честити. Олицетворение противоположности его греха притягивало Тейна, словно джин – пьяницу. Воплощенную невинность можно было как следует рассмотреть сейчас, когда она проходила мимо, совершенно не ощущая присутствия Тейна и других принцев в этом лесу, совсем рядом с тропинкой.

Тейна поразило то, что добродетель может быть двойственной. Думая о встрече с Честити Леннокс, он ожидал увидеть девицу с чопорно поджатыми губами и хрупким, костлявым телом. Но Честити не была чересчур хрупкой, да и ее черты не отличались строгостью. Ее лицо казалось воздушным, прямо-таки эфирным, сияющим целомудрием, но ее тело… Тейн окинул жадным взглядом сочные, соблазнительные формы Честити и почувствовал, как его собственное тело реагирует типично мужским образом. Ее фигура была отнюдь не целомудренной. Ее формы приглашали к самым распущенным из фантазий, самым развратным из всех наслаждений. Стоило представить, что именно он и его грех могли бы сделать с этим сладостным телом, как Тейн покрылся потом под шелковым жабо и украшенными вышивкой жилетом и камзолом.

Честити Леннокс, осознал Тейн, должна стать восхитительной наградой. Он сгорал от нетерпения, желая коснуться ее, почувствовать ее в своих объятиях. Он не мог дождаться момента, когда сможет овладеть ею.

Тейн отбросил желания, которые настойчиво нашептывал его грех. Похоть была самостоятельной сущностью, жившей внутри его тела. Осознанной потребностью, которая при возбуждении становилась все более жаждущей и настойчивой. Потребностью, которая всегда желала секса и наслаждения. Дремавший у него внутри грех могло пробудить все, что угодно, – хорошенькое личико, пышная грудь или призывная улыбка. Черт возьми, кажется, даже дуновения сильного ветра было достаточно, чтобы дать выход сидевшему в нем греху.

Множество раз Тейну удавалось подчинять себе грех – отчасти. Но, как темный мужчина-фея, Тейн обладал естественной склонностью к удовольствиям плоти. Что, разумеется, приходилось весьма кстати для похоти. Греха, который крайне редко оставался неудовлетворенным и сгорающим от нетерпения.

Но сейчас Тейн был именно таким. И все же осознавал, что не может позволить греху управлять собой. Пока не может.

Случалось, что грех брал верх настолько, что Тейн не находил в себе сил, чтобы остановить его влияние. Выходя на первый план, похоть становилась мощным созданием, которое мешало Тейну так, словно и в самом деле жило обособленно, почти как отдельное существо. Обычно похоть тихо сидела внутри его. Тейн знал о присутствии греха только по мыслям и желаниям. Но стоило его неблагой крови закипеть от страстной потребности, как похоть стремительно вырывалась на волю, и ничто, совершенно ничто не могло остановить ее. Воспоминания о былом распутстве замелькали в сознании Тейна. Что ж, теперь придется довольствоваться этими воспоминаниями. Похоти придется научиться питаться ими, пока Тейн не добьется непорочной Честити.

– Это они, – пробормотал Эйвери, облизав губы, которые были неприлично эротичными для мужчины, а тем более для феи. – И один лакомый кусочек лучше другого, – промурлыкал он, пожирая всех четверых плотоядным взглядом. – Только представьте их при нашем дворе, окруженных всеми видами порочной роскоши! Какими сокровищами они будут! Я испытаю огромное, ни с чем не сравнимое удовольствие, когда продемонстрирую им, каким может быть истинное чувственное блаженство.

Похоть начала закипать внутри Тейна, заставляя все тело содрогаться. Грех заставлял обижаться на Эйвери и его гедонизм, на то, что его так занимали раздумья, каково это было бы – вкусить прелестей Честити. Эйвери был безнадежным обжорой, вечно неудовлетворенным, вечно жаждущим, вечно нуждавшимся в большем. Тейн знал, что Честити наверняка стала бы самой манящей, самой желанной утехой для Эйвери и его греха.

– Скажите-ка, а кто это, с зелеными глазами? – с явной завистью спросил Киан.

Тейн решил не обращать внимания на своего брата-близнеца, попытавшись взять под контроль непокорные мысли. Но стоило посмотреть на черные радужные оболочки глаз Эйвери, которые теперь были окаймлены фиолетовым, на его расширившиеся от неудержимого желания при взгляде на Честити зрачки, как с губ скорее порывисто, чем сдержанно сорвалось:

– Братья, я оставляю вас вашим добродетелям.

Мановением руки Тейн заставил завесу чар феи пасть.

Он пустил коня вперед и резко остановился рядом с сестрами Леннокс.

– Доброе утро, леди, – сказал Тейн, отчаянно сопротивляясь настойчивому желанию схватить Честити и усадить ее к себе на колени. Он не мог похитить ее. Только не в том случае, если хотел разрушить проклятие. Честити должна прийти к Неблагому Двору добровольно. Она должна отдать себя и свою душу Тейну по собственному желанию, он не может забрать все это силой. Тело Честити должно стать подарком Тейну, поэтому необходимо ждать, пока он не получит это бесценное подношение.

– Сэр, мы с вами не знакомы, – произнесла одна из сестер пухлыми, но крепко сжатыми, превратившимися в тонкую бескровную ниточку губами.

«Умеренность», – решил Тейн, перехватив осуждающий взгляд девушки, когда она с сестрами проследовала мимо него.

Соскочив с коня, Тейн взял узды в обтянутые перчатками руки и последовал за добродетелями.

– Тогда позвольте мне это исправить, – отозвался он, отвесив вежливый поклон.

– Пойдемте. Сейчас же, – пробормотала все та же строгая девица, подгоняя трех других сестер по дорожке, словно Матушка Гусыня, собирающая цыплят при приближении лисы.

– Пру, бога ради! – тихо произнесла одна из них, остановившись и приседая в реверансе. – Не будь такой грубой!

Когда приветливая сестра подняла взгляд, Тейна поразила темнота ее глаз и ониксовых локонов, которые танцевали на ветерке, выбиваясь из-под соломенной шляпы.

– Я – Мэри Леннокс, – сообщила девушка. – А это моя сестра Пруденс, моя другая сестра Мерси и… – Она посмотрела на соломенные шляпы и ниспадавшие мягкими складками шелковые шали, колыхавшиеся на майском ветру. – …та, что прячется позади них, Честити.

Тейн обменялся взглядами с олицетворявшей целомудрие сестрой и оказался сражен очарованием ее зеленых глаз. Он ощутил внутри мгновенный жар вспышки необузданного желания. Похоть хотела Честити. Хотела очень сильно. Тейн улыбнулся, вспомнив, что пытается изображать смертного джентльмена. Обычно темный принц творил что хотел. Манеры, принятые при их дворе, отличались от нравов смертного королевства. Но если бы Тейн вел себя сейчас как темный мужчина-фея, он никогда не получил бы шанс добиться Честити и вкусить все прелести ее капитуляции.

– Весьма польщен. – С глубоким поклоном он снял шляпу и прижал ее к своему сердцу. – А я – Тейн.

Он прикинулся паинькой, старательно строя из себя джентльмена. Но все напрасно: Честити едва взглянула на него, и определенно в ее взоре не было ничего, что можно было бы счесть ответным страстным желанием.

В этот самый момент волшебной гончей Тейна вздумалось стремительно выбежать из леса. Огромный и сильный, пес издал самый заунывный звук, который только слышал принц. Это было нечто среднее между воем и рычанием.

– Бел, хватит! – скомандовал Тейн. Указывая на место у своего сапога, он приказал собаке сесть. Но Бел обладал собственным мнением на сей счет и вместо этого принялся обнюхивать женские юбки, подсовывая нос под подолы. «Вот счастливчик!» – весело подумал Тейн, но вдруг услышал за спиной испуганный тихий голос.

– Не подходи! – В дрожащем голосе зазвучали панические нотки. Это умоляла Честити.

– Бел, – укорил Тейн, обойдя женщин и приблизившись к своему псу.

Честити теперь оказалась совсем рядом, она подняла на принца глаза, в которых читался явный ужас.

– Он настроен дружелюбно, – поспешил успокоить Тейн. – На самом деле это всего лишь щенок, просто более любопытный, чем остальные.

Честити со страхом смотрела на пса, и Тейн заметил, как сильно дрожат ее плечи.

– Я… я не люблю таких чудовищ.

Тейн невольно задался вопросом, можно ли его самого отнести к чудовищам. Темные феи определенно были известны своими чудовищными страстями.

– Бел – какое необычное имя для собаки! – сказала та, которую звали Мерси. Она протянула свою одетую в перчатку ладонь, и Бел вприпрыжку подбежал к ней, принявшись обнюхивать и лизать кожу.

– Это – старое гэльское имя, означающее «сияющий». Он назван в честь кельтского бога солнца и исцеления.

Мерси наклонилась и погладила Бела по чистой белой шерсти.

– Боюсь, Честити – не главная любительница животных в семье.

А вот это, мелькнуло в голове Тейна, могло стать чем-то вроде проблемы. Феи жили в лесу, в окружении природы и всех ее творений. С таким страхом Честити перед зверями будет очень трудно убедить ее прибыть к Неблагому Двору и остаться там навсегда.

Понимая, что лучше отвести разговор подальше от опасной темы животных, и замечая все возрастающий страх Честити перед рьяно обнюхивающим сестер Белом, Тейн спросил:

– Вы, случайно, направляетесь не на Майский праздник?

Он показал на деревенскую лужайку, украшенную для Белтейна. За пределами лужайки, у руин древнего аббатства, виднелась груда веток и бревен, подготовленных для разжигания традиционного для Белтейна костра.

– Нет, не туда, – отрывистым тоном произнесла сестра по имени Пруденс. – Что ж, до свидания, сэр.

Тейну оставалось лишь смотреть вслед четырем молодым женщинам, которые отправились дальше по тропинке. Вдали высилась скалистая вершина холма, у подножия которого располагалась усадьба с величественным замком, достойным герцога. Это было имение семьи Леннокс. И дом Честити. Тейн даже знал, где находится окно ее спальни.

Несмотря на холодную реакцию Честити, он не был расстроен. Похоть знала, как сокрушить любые защитные бастионы. Тейн почти мог ощутить сладость капитуляции Честити на кончике своего языка. Мысль о сексуальном пробуждении воплощавшей целомудрие девушки возбуждала его, вызывала у него голод, который невозможно было утолить любой из его предыдущих побед. Похоть, казалось, всеми силами жаждала развратить невинную Честити, причем самыми порочными способами. Но не только его грех столь страстно желал ее. Тейн и его темная неблагая кровь тоже хотели Честити.

Позволив взгляду задержаться на желанной добыче, Тейн проследил за чопорной и манящей Честити, которая не спеша проследовала вниз по дорожке к своему дому – к безопасности. Но Честити Леннокс нигде не могла быть в безопасности от Тейна – от страстного желания, которое неудержимо росло в нем.

Каждую сотню лет в смертном королевстве появляются на свет семь добродетелей, напомнил себе Тейн. Честити родилась для него, чтобы насытить живший у него внутри грех. Эта женщина была создана исключительно для утоления его сексуальных аппетитов, и осознание того, что она – его, предназначенная только для него, казалось чувством намного более сильным и важным, чем оргазм.

Боже, как же Тейн хотел ее! С какими нетерпением и страстью он овладел бы ею!

На прощание бросив на Тейна бесстыдный взгляд, темноволосая Мэри улыбнулась ему через плечо. Темный принц расплылся в ответной улыбке, размышляя, сколько же пройдет времени, прежде чем Честити улыбнется ему точно так же игриво, как ее сестра.

– Даже не мечтай о ней, – бросил Ринион, показавшись из леса и встав рядом с ним. – Она – моя.

Тейн взглянул на мужчину-фею, заключавшего внутри себя грех гордыни. Ринион был удивительно красив. Женщины падали к его ногам. Тейн оглянулся на темную и экзотическую Мэри, попытавшись представить ее вместе с Ринионом. Удачно сложилось, что эта прелестная маленькая распутница была предназначавшейся ему добродетелью. Она заставила бы его устроить чертовски нескучную охоту, а Ринион не заслужил чего-то меньшего.

– Меня совершенно не интересует твоя добродетель, Ринион. Я жажду свою собственную.

Воплощенный грех гордыни засмеялся, теребя свое безукоризненно завязанное кружевное жабо.

– И она смотрела на тебя с такой же страстью в глазах, как мужчина – на затраханную до полусмерти шлюху.

– Она целомудренна! – огрызнулся Тейн, поймав себя на том, что почти прорычал последнее слово.

– Бедняга, – пробормотал Ринион, пуская своего коня вперед. – Моя добродетель – смирение. Я уже сгораю от нетерпения, мечтая увидеть мою дерзкую девчонку на коленях! Она покорится, в этом я не сомневаюсь, но мне так хотелось бы заметить в момент подчинения этот игривый, озорной отблеск в ее темных глазах! Что ж, мне пора. Меня ждет добродетель, которую я должен совратить.

Тейн потянул за узды лошади Риниона, заставляя ту резко остановиться.

– Помни о проклятии. Нужно соблазнить их. Овладеть этими добродетелями, но не вынуждать их следовать за нами ко двору.

Бровь гордыни взлетела вверх, отчего Ринион стал казаться даже более привлекательным.

– Та маленькая распутница буквально молит меня об этом! Я приведу ее к нам, она окажется при дворе с раскинутыми бедрами еще до полуночи!

Чуть пришпорив коня, Ринион заставил его понестись вперед, но не в направлении женщин. Вместо этого грех гордыни легким галопом поскакал по открытой равнине, которая когда-то была болотистой местностью, и устремился к большому особняку. Ринион был дураком, если считал, что может въехать верхом в ворота, заявляя свои права на самую старшую дочь Леннокса. Добраться до девушек, даже оказаться в пределах досягаемости, считалось весьма непростой задачей. Джордж Бакмен, герцог Леннокский, был печально известен своей неуступчивостью, когда речь заходила о ком-то приближавшемся к его дочерям с приглашением на танец, не говоря уже об идее поухаживать за ними.

Позади зашелестели деревья, и в следующее мгновение по бокам Тейна появились Эйвери и Киан.

– Что же дальше?

Тейн выдернул черную атласную ленту из своей косы, позволив длинным темным волосам разлететься на ветру. Он вслушивался в звуки леса, в скрип ветвей деревьев и шорох мерцающих листьев. Глядя на скалистую вершину, он представил свое королевство, расположенное под холмом, и извилистые лабиринты, которые вели в магический потусторонний мир, туда, где среди волшебного леса и колдовских вод раскинулся Неблагой Двор. Обителью Тейна был этот сказочный мир, находившийся под землей, под основанием людского королевства. Двор, который напоминал нечто из смертных артуровских легенд. Двор, который был щедро, даже с избытком одарен золотом и мрамором, шелками и бархатом. Двор, который был проклят и погибал. Двор, который так отчаянно нуждался в уготованных для принцев добродетелях.

– Пока нам остается только ждать, – возвестил Тейн. – И наблюдать.

«А еще – страстно желать», – добавил он про себя, ощущая жжение в чреслах и голод в животе.

Собрав узды, Тейн повернул коня как раз вовремя, чтобы заметить одного из них – светлого мужчину-фею, галопом мчавшегося по поросшим травой холмам.

Кром.

Стоявшие рядом Эйвери и Киан напряженно застыли на месте. Что же брат-близнец Ниалла делает здесь, да еще и так близко к имению Леннокса?

– Черт возьми, – прошипел Киан, его голос был полон злобы, – благой тоже хочет овладеть ими!

Глава 3

Сидя за своим огромным столом в стиле рококо, герцог Леннокский сосредоточенно изучал разложенные перед ним бумаги. Их принес тем же самым утром гонец, посланный управляющим герцога. Пробежав глазами последнее предложение, Леннокс откинулся на спинку кресла и улыбнулся. Все, похоже, было в порядке. С прошлого года и без того внушительное состояние герцога удвоилось, что сделало его одним из самых богатых землевладельцев Англии. «Проклятая магия фей!» – подумал он и, громко рассмеявшись, потянулся к хрустальному графину с чистейшим коньяком. Держать в доме французский напиток было, разумеется, незаконно, ведь Англия находилась в состоянии войны с Францией. Но на свете существовало совсем мало вопросов, которые не могли решить деньги герцога – контрабанда коньяка явно была не из их числа.

Налив золотистую жидкость в бокал, Леннокс удобно устроился в кресле и довольно улыбнулся. Власть, честолюбие, богатство – всего этого у него было в избытке. Наконец-то. И все, что требовалось от него за это, – выполнение небольшого соглашения. Уплата десятины, как называли это феи.

– Ваша светлость, – тихо произнесла его герцогиня, прошелестев в открытую дверь кабинета. – Прибыли счета за приданое девочек.

Подавшись вперед, Леннокс помахал герцогине, жестом пригласив ее войти в комнату. После всех этих лет брака он все еще трепетал от благоговения перед ее ослепительной красотой.

– И во что же мне обойдется их приданое?

– Во внушительную сумму, – ответила герцогиня и улыбнулась, когда Леннокс схватил ее руку и коснулся губами тонких пальцев. Герцогиня вспыхнула, как девчонка. Она была столь же красива, как в тот день, когда Леннокс впервые положил на нее глаз. Помнится, он так сильно ее хотел! И с тех пор его страсть не остыла. Ничто не могло остановить герцога от обладания самой желанной женщиной. В сущности, преград и не возникло. На его пути оказалось лишь одно особенное препятствие, с которым пришлось справиться, – впрочем, ничего по-настоящему серьезного. – Модистка замечательно поработала, подготовив для них такой гардероб! – восхитилась жена Леннокса. – Подождите немного и сами увидите девочек в их новых платьях! Миссис Хартвелл так умело обращается с цветом и драпировкой! И кружево, – продолжила восторгаться герцогиня, которую буквально распирало от гордости, – кружево на их манжетах по меньшей мере три дюйма толщиной и так тонко сплетено! Ума не приложу, как она умудряется создавать такие платья!

Леннокс не хотел портить этот глубоко личный момент уединения с женой пустой болтовней о деревенской модистке.

– Никак не пойму, почему бы тебе не выписать модистку из Лондона, чтобы она смогла обеспечить надлежащее приданое, – проворчал он, думая о женщине, державшей единственный в Гластонбери магазин одежды. – Ты знаешь, как я обожаю своих девочек, мне ничего для них не жалко! Я хочу, чтобы у них было все только самое лучшее.

– Мне нравится наша скромная маленькая модистка, – объяснила жена. – И ее платья выглядят так, словно были разработаны и сшиты в Париже, а не в Гластонбери. Кроме того, наша модистка довольно одаренная.

Герцог вопросительно выгнул брови:

– В каком смысле?

– Деревенские жители говорят, что ее благословили феи. По слухам, – еле слышно произнесла жена, наклоняясь к нему, – ее платья так блистательны, ее швы так утонченны, а ее кружева так красивы, потому что феи приходят к ней по ночам и выполняют ее заказы.

Какая душераздирающая история, в самом деле!

– Поговаривают, – продолжила супруга, шепча герцогу на ухо, – что наша маленькая деревенская модистка с радостью вознаграждает фей за услуги их любимой валютой.

– Чувственными удовольствиями?

– Медовым молоком.

Поглаживая жену по мягкому месту, Леннокс одарил ее сладострастной улыбкой:

– Как мало ты знаешь о феях, дорогая, они наверняка предпочли бы траханье меду!

Его вульгарное замечание заставило герцогиню покраснеть.

– Над чем вы работаете? – спросила она, пролистывая беспорядочно разбросанные по столу бумаги.

– Пустяки, ничего из того, чем тебе следует забивать голову, дорогая, – ласковым тоном произнес Леннокс.

Собрав бумаги, он положил стопку подальше от жены. В этих документах были перечислены инвестиции герцога, и некоторые из них были весьма сомнительны, если не сказать больше. Ленноксу совсем не хотелось, чтобы жена обнаружила, как ему достались звонкие монеты. Ее светлость вряд ли отреагировала бы спокойно, если бы узнала: эти драгоценности, украшающие ее шею, были куплены благодаря финансовому вложению супруга в печально известный публичный дом, который обслуживал как людей, так и фей.

– Ваша светлость… – осторожно покашлял у двери дворецкий. – К вам визитер.

– Кто это, Солсбери? – пробурчал герцог, не желавший, чтобы его беспокоили. Жена, теперь сидевшая на коленях Леннокса, будила в нем самые приятные чувства, а мысли о «Нимфе и сатире», том самом публичном доме, и всех тех эротических, распутных наслаждениях, которые можно было там найти, возбуждали его. Внезапно герцог поймал себя на том, что размышляет, каково бы это было – овладевать женой и маленькой наложницей-феей, умело удовлетворяющей его мужские потребности. Он слышал, что волшебные сущности, особенно темные, могли трахаться чертовски хорошо. Вероятно, Ленноксу стоит съездить в город и понаблюдать за такой вот волшебницей-феей и ее любовником в дверной глазок, скрыв свое присутствие. Герцог мог бы проверить эту теорию и лично убедиться в том, действительно ли сказочные существа столь жадны до сексуальных ощущений. И быть может, он даже испробовал бы одну чувственную феечку, позволив ей поскакать на своем члене.

Какое восхитительно распутное и приятное времяпрепровождение! Порочность казалась здоровым качеством, которое помогало подпитывать мужскую силу сейчас, когда его возраст приближался к пятидесяти, и не было на всей земле более развратного места, чем «Нимфа и сатир».

– Ваша светлость?

– Кто там еще? – недовольно прорычал герцог, продолжая плавно скользить ладонью по округлым ягодицам жены.

– Он отказался назвать свое имя, ваша светлость. Он лишь просил передать вам, что пришло время платить.

Леннокс тут же отстранился от супруги. Все мысли о нимфах и феях, будившие сексуальные желания, мгновенно вылетели у него из головы. Черт возьми, как же он не хотел, чтобы Солсбери произнес хотя бы еще одно слово! К счастью, дворецкий верно истолковал суровый взгляд хозяина.

– Это, наверное, Араун, – пробормотал герцог, снова принявшись похлопывать по бедру жены. – Вечный проказник этот Араун! Он, должно быть, хочет пригласить Пру на прогулку верхом – или что-то в этом роде.

– Что ж, тогда я оставлю вас наедине, ведь вам нужно уладить с Арауном детали его ухаживания за Пруденс, – ответила послушная жена герцога, соскальзывая с его коленей и расправляя юбки с кринолином. – Кстати, донесите до лорда Арауна подоходчивее, что ему никогда не удастся снискать мое расположение, если я еще раз услышу, как он говорит о любой из моих девочек в подобной манере. Говорить об оплате можно лишь применительно к товарам, ваша светлость. Наши дочери – не вещи, которыми можно торговать.

– Конечно-конечно, – отозвался Леннокс, выпроваживая супругу из кабинета взмахом руки. – Мне и в страшном сне подобное не привидится!

И герцог не кривил душой. Видит бог, он любил своих дочерей и всегда хотел для них только самого лучшего.

Проследив взглядом за выходящей из комнаты женой, Леннокс впился глазами в дворецкого. Черт возьми, герцог прекрасно знал, что это не Араун явился к нему с визитом. Леннокс мог предположить, кем был этот незваный гость, и ему требовалась пара секунд, чтобы разработать план действий. Сейчас он думал лишь о своих девочках, которые беззаботно хихикали наверху и от души развлекались, разглядывая содержимое коробок с новой одеждой и нижними юбками, чулками, лентами. Леннокс должен был защитить дочерей любой ценой.

Прокашлявшись, он спросил:

– Как выглядит этот человек, Солсбери?

Дворецкий нахмурился:

– Довольно странно, ваша светлость. Я никогда не встречал его прежде. Он высокий, светловолосый… смотрится прямо-таки по-королевски, и все же довольно пугающий субъект.

Леннокс почувствовал, как пересохло горло – непонятно, то ли от облегчения, то ли от дурного предчувствия.

– Пригласи его сюда, – приказал он, – и не позволяй никому нам мешать.

Словно по волшебству позади дворецкого вдруг появился незнакомец, безмерно напугав слугу. Впрочем, Солсбери быстро пришел в себя, и к нему вернулась прежняя самоуверенность.

– Его светлость примет вас прямо сейчас.

Мужчина влетел в кабинет и громко захлопнул за собой дверь. На протяжении нескольких секунд, показавшихся вечностью, проницательный взгляд фиалковых глаз визитера сверлил Леннокса, который с трудом подавил в себе настойчивое желание ослабить свое жабо.

– Джордж Джаспер Бакмен, пятый герцог Леннокский? – осведомился незнакомец, усаживаясь в кресло с гобеленовой обивкой перед широким столом.

– Да, – ответил Леннокс, на лбу которого выступили капельки пота.

– Меня послала королева Айна.

Герцог почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Незнакомец улыбнулся и потянулся к бокалу коньяка, который только что налил Леннокс. Поднеся хрусталь к губам, незваный гость сделал глоток, и в его глазах тут же отразилось недовольство.

– Королева Айна? – рассеянно переспросил Леннокс.

– Вы получили дар от моей матери, не так ли?

– Я? – все так же туманно произнес герцог, старательно изображая скуку. – Боюсь, я не помню, чтобы меня когда-либо представляли королеве Айне.

Визитер подался вперед, его странные глаза потемнели.

– Она нашла вас плачущим над колыбелью, в которой лежал уродливый и слабый маленький несчастный ребенок. Ваш наследник, как я полагаю.

Роберт. Его сын. Его наследник. Да, герцог действительно был отцом бедного крохи с искривленным телом. Хромого, искалеченного. Однажды ночью Леннокс блуждал по детской – это была ночь первого дня рождения сына – и горько рыдал, наблюдая за спящим малюткой. В этот момент и появилась королева. Прекрасная королева светлого двора фей. Она предложила убитому горем Ленноксу исполнить его самое заветное желание – исцелить сына. Обрести здорового наследника, который однажды, когда отец покинет этот бренный мир, сможет получить принадлежащий ему по праву титул герцога. И попросила-то за эту милость королева всего лишь десятину, выплатить которую следовало позже.

С того загадочного визита минуло двадцать пять лет. Леннокс никогда больше не видел королеву, не получал от нее вестей. У него родилось четыре дочери, как и предсказывала Айна. Они оказались добродетельными девушками – в этом королева тоже не ошиблась. Герцог согласился на все, и Айна сделала Роберта сильным, красивым – и, главное, здоровым.

– Ваш наследник наслаждается обеспеченной, полноценной жизнью, не так ли? – поинтересовался незваный гость, удобно устроившись на кресле. – Я слышал, он недавно женился.

Леннокс подчеркнуто не обратил внимания на странный тон собеседника. Герцог ощетинился и бесстрашно встретил острый взгляд незнакомца.

– Изложите свое дело.

– Пришло время заплатить десятину.

– Сколько? – спросил Леннокс, потянувшись к ящику стола за чековой книжкой.

Визитер рассмеялся и положил одну из своих длинных ног на другую.

– Королеве не нужны ваши смертные деньги. Единственное, чего она желает, – это ваши дочери.

– Все дочери? – не веря своим ушам, сощурился герцог.

– Все четверо.

Потянувшись к коньяку, Леннокс залпом проглотил все содержимое бокала. Черт побери, ситуация становилась все хуже и хуже! Герцог и представить себе не мог, что королева потребует взамен его дочерей. Проклятие! Он уже заключил сделку с другим неземным созданием по поводу одной из дочерей. Именно благодаря этому соглашению Леннокс и получил свое богатство. Он хотел для своих дочерей лучшего, а перед тем, как к нему явился тот мужчина-фея, кошелек герцога был пустым, а бремя долгов – тяжелым. Поэтому-то он и заключил еще одну сделку – на сей раз из-за золота, ради счастья и спокойствия дочерей.

Боже, подумать только – Леннокс был человеком, которому за свою жизнь довелось встретиться с феей, причем не один-единственный раз, а дважды! И оба раза проклятые сущности знали, чего он хотел.

– Королева требует, чтобы вы отвезли девушек в Лондон. Оставаться здесь для них небезопасно.

– Ну а теперь послушайте! – потеряв терпение, взревел Леннокс. – Я очень хорошо забочусь о своих дочерях, и нет ничего на этом белом свете, чему я позволил бы навредить им!

– Вы, ваша светлость, не в силах остановить тех, кто придет за ними.

– Чушь! – прогремел он, стараясь не поддаваться панике. – Нет ничего, что не могли бы купить богатство и влияние. Здесь, под моей защитой, девочки в полной безопасности.

– Другие собираются прийти за ними. И уверяю вас, от них нельзя будет откупиться. Ваши богатство и влияние ровным счетом ничего для них не значат. Вы должны как можно быстрее увезти своих дочерей. Медлить нельзя. Ваш сын и его жена дают бал сегодня вечером, не так ли?

Леннокс сощурился, обескураженный незнакомцем – этим… созданием, которое откуда-то знало о таком обыденном, но все-таки глубоко личном, как сын герцога и бал-маскарад, который тот устраивал.

– Я прав, ведь так? Ваш сын дает пышный прием в Лондоне.

– Эй, послушайте-ка! Я не собираюсь укладывать в чемоданы весь дом и сегодня же уезжать в Лондон. И разумеется, мы не будем делать это во время бала.

– Вы знаете, кто я? – спросил незнакомец. Вид у него был скучающий, но голос оставался резким, предупреждающим.

– Один из них, – рассеянно пробурчал Леннокс, лихорадочно обдумывая возможные выходы из этой неразберихи. – Как и она, Айна.

Незнакомец улыбнулся:

– Совершенно верно. Я – Кром, сын королевы.

– Приятно было с вами познакомиться. Солсбери проводит вас до дверей.

Две огромные ладони громко хлопнули по отполированной до блеска поверхности из розового дерева, и Леннокс чуть не подскочил на месте от испуга и неожиданности.

– Ваша светлость, вам не удастся меня одурачить. Я уже начинаю терять терпение. Вы возьмете своих дочерей и покинете Гластонбери. Сегодня.

– Мы никуда не уедем во время бала, – повторил герцог, – и я не допущу, чтобы моя семья тряслась по дорогам в кромешной ночной тьме. Жулики выходят на охоту, как раз когда в темном небе появляется луна. Это настоящие варвары, сэр. Разбойники, с которыми я не имею ни малейшего желания встречаться по пути. Только представьте, что сделают эти ублюдки, когда найдут в карете моих дочерей и жену!

– Вы готовы рискнуть моим самообладанием и моей значительной властью из-за жалкого придорожного грабителя?

Уловив угрожающие нотки в тоне гостя, Леннокс рассвирепел:

– По-вашему, ничего не будет! Только не сегодня.

– Я обладаю могучими силами, и отправить вас в Лондон до бала не станет для меня серьезной проблемой.

– И что, по-вашему, я скажу своей жене?

– Объясните ей это так, как сочтете нужным. Мне все равно. Просто увезите девочек отсюда. Те, другие, уже обнаружили близкое присутствие ваших дочерей. Их не остановит ничто, они жаждут обладать добродетелями. Они безжалостны. Озлоблены. Опасны.

– Другие, вы говорите? – уточнил герцог, снова поднимая взгляд на нависавшего над его столом окутанного золотистым свечением представителя сказочного королевства.

– Темные феи.

Леннокс почувствовал, как кровь отхлынула от лица – уже второй раз за считаные минуты. Боже праведный, что же он наделал?

– Просто упакуйте свои вещи и предоставьте остальное мне. Королева встретит вас в четыре утра в лесу Ричмонд-парка. Вы обязательно должны туда прибыть, в противном случае ее дар, преподнесенный вашему сыну, рассеется как дым.

– Подождите! – вскричал герцог, когда Кром собрался уходить. – Что она хочет сделать с моими девочками?

– Теперь это не ваша забота. В свое время вы приняли дар, теперь пришло время платить десятину.

– Я… я не допущу, чтобы им причинили зло, слышите, вы, негодяй! Они – невинные молодые женщины. Хорошие девочки.

– Позвольте мне развеять эти страхи, ваша светлость. С ними будут обращаться как с королевами. В особенности с одной. С Честити, – объяснил Кром с лукавой улыбкой. – Она должна стать моей невестой.

– Эта участь постигнет всех моих дочерей? Они должны выйти замуж?

– Да.

– За представителей вашего вида?

– Конечно.

Леннокс сглотнул вставший в горле комок. Черт побери!

– Они все? – произнес герцог придушенным голосом.

Да жена кастрировала бы его, если бы узнала, что ее дочери выйдут замуж за мужчину-фею, причем это условие сделки, которую он заключил! Нет, должен найтись какой-то выход!

Глаза Крома вдруг грозно вспыхнули, словно он смог прочитать мысли Леннокса.

– Да. Все они выйдут замуж и будут жить при Благом Дворе. Так что вам лучше найти способ нарушить клятву, которую вы дали врагу моей матери. Советую вам сделать это, поскольку ни одна из ваших дочерей не должна выйти замуж за кого-либо иного, только за мужчину моего двора.

– И они, эти темные мужчины-феи, вот-вот прибудут? – задыхаясь от ужаса, прошептал герцог.

Кром улыбнулся, демонстрируя особую, жестокую радость:

– Уже сейчас один из них приближается к вашему дому. Я оставлю вас, чтобы дать возможность уладить с ним свои дела. Советую вам положить конец своим деловым связям с ним. После этого вы уедете в Лондон.

Кивнув, Леннокс в бессилии откинулся на кожаную спинку кресла. Что ж, проклятая жадность обернулась ему боком. У герцога не было иного выбора, кроме как бежать, трусливо поджав хвост. Возможно, королева светлых фей защитит его дочерей от последствий отвратительной сделки, на которую он согласился три года назад…

Кром исчез, его фигура растворилась в воздухе, и перед Ленноксом вновь предстал Солсбери.

– Ваша светлость, принц Ринион здесь. Он утверждает, что хорошо вам знаком.

В самом деле, так и было.

– Проводи его сюда, Солсбери.

Высокий, представительный темный мужчина-фея неторопливо прошествовал в кабинет герцога. Глаза Риниона отливали потрясающим оттенком синего, а его длинные темно-каштановые волосы спадали свободными волнами вниз, на впечатляюще широкие плечи. Новый незваный гость с самодовольной улыбкой оглядел комнату:

– Как изысканно вы все устроили в своем кабинете, Леннокс. Он стал гораздо более удобным, чем в последний раз, когда я здесь был. Как же я рад видеть, что вы наслаждаетесь моим маленьким подарком!

Герцог не мог произнести ни слова. Боже всемогущий, его обычно расчетливый разум теперь был пустым, ни одной мысли о спасении так и не зародилось. Что, если этот темный мужчина-фея уже обнаружил обман?

– Вы помните ту ночь, когда мы заключили нашу сделку? Невиданное богатство в обмен на руку самой старшей вашей дочери.

Леннокс с усилием глотнул и произнес, еле ворочая языком:

– Да. Помню.

Три года назад негодяй возник в саду за домом, появившись, будто восставший из пелены тумана сказочный маг. Дочери герцога обедали на свежем воздухе, под деревом, и это чудовище не могло оторвать взгляд от Мэри. Так любимой отцом Мэри!

Помнится, тогда девочки как раз приблизились к тому нежному возрасту, когда нет ничего важнее выходов в свет и балов. Дочери давно уже миновали годы, в которые большинство молодых леди дебютирует в высшем обществе, но в ту пору у Леннокса не было денег, чтобы обеспечить им достойный сезон в свете. Видит бог, он отчаянно хотел этого, но по уши погряз в долгах. И выводить в свет всех четырех было Ленноксу не по карману, он просто не мог себе этого позволить.

Презренный мужчина-фея знал его слабое место. Дочери. И деньги.

– Наступает Белтейн, Леннокс. Вашей дочери сейчас двадцать три. Я хочу свою невесту.

– Да-да, конечно, – пробормотал герцог, пытаясь выбросить из головы воспоминания о памятной встрече, а заодно и тот факт, что, несмотря на всю свою отцовскую любовь, он отдал одну из обожаемых дочерей за звонкую монету. Разумеется, Леннокс тогда и не догадывался, кем был Ринион. Считал его одним из этих добрых, великодушных фей, не относящихся к Неблагому Двору. Герцог никогда не пошел бы на эту сделку, если бы знал, что ублюдок относился к темным силам.

– Сегодня вечером. В конце Великой Охоты. Именно тогда я заявлю свои права на нее. Она должна надеть это. – Ринион махнул рукой в направлении стоявшего под окном небольшого дивана. Магическим образом там тут же появилось тонкое платье, сшитое из белого сказочного шелка и отделанное серебром. Поверх наряда лежала сверкавшая на солнечном свете маска из серебра и хрусталя. – Удостоверьтесь, что она готова стать моей невестой.

Леннокс поймал себя на том, что кивает, как болван. К счастью, этот гость, высокомерный ублюдок, не заметил нервного состояния хозяина дома и поспешил покинуть комнату.

– В полночь, Леннокс, – напомнил темный мужчина-фея перед уходом, – иначе я буду вынужден лично забрать у вас то, что мне причитается.

Когда дверь кабинета закрылась, Леннокс в отчаянии уронил голову себе на руки. Боже, в какую серьезную переделку он попал! Но сейчас ничего уже нельзя было изменить. Он схитрил в соглашении с темным мужчиной-феей, и как только негодяй узнает правду об их сделке, герцога ждет суровое наказание за обман.

Разум Леннокса, еще мгновение назад казавшийся пустым и оцепенелым, вдруг начал подсчитывать и оценивать. Герцог думал о выходе из постигшей его катастрофы и знал, что эта идея может сработать, – по крайней мере, на время, которое потребуется ему, чтобы перевезти семью в столицу.

– Солсбери! – рявкнул Леннокс, с треском задвинув ящик стола. – Мы отправляемся в Лондон.

– В Лондон, ваша светлость?

– Да. Через полчаса. Сообщите горничным моих дочерей, что девочки должны быть готовы. И возьмите вот это. – Герцог сунул свернутое письмо в обтянутые белыми перчатками руки дворецкого. – Пусть лакей отнесет это вместе с одеждой, разложенной на диване, деревенской швее.

«Мне останется уповать лишь на Божью милость, – подумал Леннокс, уставившись в окно невидящим взором, – если мы с девочками не успеем сбежать раньше, чем темный мужчина-фея обнаружит обман».

– Не знаю, почему папе вздумалось уезжать из Гластонбери в такой спешке, – проворчала Пру, и ее губы с отвращением поджались.

– Это просто неприлично! Люди будут судачить. И бедная мама, – Пру вздохнула, – она просто вне себя от злости!

– Хм, папа и в самом деле вел себя так, словно сам дьявол гнался за ним по пятам, не так ли? – отозвалась Мэри, оглядывая переполненный бальный зал и наблюдая за скрытыми под масками танцующими, которые скользили в менуэте. – Но мама – всепрощающая душа, и она, без сомнения, уже забыла обо всем. Вы только посмотрите…

Мэри кивнула в направлении угла, где мать о чем-то деловито беседовала с подругами:

– Она выглядит вполне счастливой, не находите?

– Я так волновалась, что кучер загонит лошадей до смерти! – воскликнула Мерси. – Не думаю, что мы когда-либо добирались до Лондона так быстро.

– Все это кажется весьма бестактным, – снова укорила Пру. – Бедный Роберт и его жена застыли в изумлении, когда обнаружили всю семью у себя на пороге, причем всего за несколько часов до своего бала! Это создало такую суматоху, просто перевернуло весь дом вверх тормашками!

– Роберт ничего не имел против, – тихо возразила Мерси. – Он любит свою семью и был очень рад узреть нас на пороге, хотя и изрядно взъерошенных после нашего поспешного отъезда.

Прислушиваясь одним ухом к разговору, Честити ловила обрывки фраз болтавших сестер. Они вчетвером разместились у стола с большой чашей для пунша и шампанским.

Честити заметила, как Мэри улыбается скрывающемуся под маской незнакомцу, который привлек ее внимание. Еле заметный розовый румянец окрасил и без того прелестные щечки Мэри.

Недоумевая, Честити спрашивала себя, что же вызвало такую реакцию у ее сестры. Незнакомец, безусловно, был привлекателен, но ничего особенного Честити в нем не находила. Ничего, что заставило бы ее собственные щеки зардеться.

– Как ты думаешь? – зашептала ей Мэри. – Он очарователен, не так ли?

Еле заметно пожав плечами, Честити принялась внимательно рассматривать мужчину, который постепенно продвигался в их направлении.

– Что тут можно сказать? Его лицо скрыто под маской. В сущности, – сказала она, окинув взором роскошную обстановку бального зала, – здесь все прячутся под масками.

– Да, – с придыханием подхватила Мэри. – Это делает бал еще более увлекательным, не так ли? Неужели ты не можешь почувствовать это, Честити? Ощутить приятное волнение, заставляющее кровь закипать, когда ты встречаешься взглядом с мужчиной?

Честити потупила глаза, старательно изучая жемчужную отделку на кружевном манжете своего рукава.

– Нет, не могу.

Честити предполагала, что ее голос прозвучит твердо, непреклонно, но вместо этого в нем послышались нотки горечи. Нет, она действительно ничего не почувствовала, когда окинула взором многочисленных джентльменов, присутствовавших на балу. Она не почувствовала ни закипания крови, ни волнения, ни…

– Присмотри кого-нибудь, – наставляла Мэри, – и, как только найдешь мужчину, приятного твоему глазу, позволь своему взгляду задержаться на нем. Представь, что стягиваешь маску с его лица, медленно разоблачая. Вообрази, что вы – одни в комнате. Двое незнакомых людей, наедине, смотрящих друг другу в глаза, и их кожа горит от желания прикосновения, губы жаждут поцелуя…

Голос Мэри понизился до обольстительного мурлыканья, она была явно заворожена провокационными словами, которые выбрала для описания собственной сладострастной фантазии. И все же Честити не пала жертвой пыла или чувственности этого образа, в ней совершенно точно не пробудилось ничего возбуждающего, эротического.

– Только представь, сестренка, каково бы это было – попробовать запретный вкус греха.

Честити нахмурилась: она всегда считала, что грех на вкус довольно горький, и это совсем не сладостное блаженство, как уверяла Мэри.

– Миледи, вы окажете мне честь?

Незнакомец потянулся к руке Мэри. Сестра медленно взмахнула сжатым в другой руке веером, позволив кружевной канве прошуршать над глубоким декольте. Эта нехитрая операция позволила тяжелому аромату духов облаком подняться вверх и окутать Мэри с пригласившим ее джентльменом. Мужчина еле заметно вдохнул благоухание, его темные глаза под маской на короткое мгновение закрылись.

– Весьма польщена, – отозвалась Мэри пылким голосом и одним щелчком сложила веер, разрешая скрытому под маской джентльмену повести себя на танцевальный паркет.

Пру и Мерси отошли к стене, затеяв разговор с Рут, их новой невесткой. Честити решила остаться на месте, не в силах отвести взгляд от старшей сестры и мужчины, с которым она танцевала.

Щеки Мэри раскраснелись, ее губы приоткрылись в кокетливой полуулыбке, которую Честити никогда не удавалось повторить – впрочем, она никогда особо и не усердствовала в этом. Маска, скрывавшая лицо Честити, давала ей некоторую иллюзию приватности, и она воспользовалась этим ощущением, чтобы внимательно наблюдать за танцующими перед нею парами. Вино и шампанское лились рекой, время текло неумолимо. Толпящиеся в зале гости определенно чувствовали себя все более и более раскованно. Теперь Честити могла явственно ощущать, как туманная пелена соблазнения, еще совсем недавно устилавшая пол, медленно вздымается вверх и окутывает всех присутствующих.

Честити вдыхала страстное желание, висевшее в воздухе. Этот воздух был вязким, одурманивающим смесью сладости и пряности. Он затуманил голову Честити, обволакивая, заставляя чувствовать себя безвольной, сонной и в высшей степени расслабленной.

Через прорези для глаз она оглядела зал, изящно помахивая кружевным веером вперед-назад, чтобы разогнать воздух и попытаться прочистить голову от приторного, чувственного аромата, который, казалось, наполнил собой все вокруг. Прямо перед Честити маячили приоткрытые всего на несколько дюймов застекленные створчатые двери, к которым она и устремилась. Ей отчаянно требовался воздух – свежий, способный прояснить сознание.

Честити проскользнула в двери, оглянувшись напоследок через плечо и убедившись в том, что никто не смотрит на нее, да и ее уход вряд ли будет замечен. Это была лишь передышка от танцев, короткая, но такая желанная для нее.

Глава 4

Честити быстро пролетела сквозь створчатые двери и поспешила выйти на окутанный тьмой балкон. Слева от балюстрады находился самшитовый лабиринт, затененный высокими грозными дубами и ивами. Внутри лабиринта стояла скамейка, где Честити могла присесть и дать отдых ногам, нывшим от усталости в ее изящных бальных туфлях. Она знала, что не должна оставаться здесь одна, в темноте, но голова все еще оставалась затуманенной, и искушение отдохнуть в уединении было слишком велико. Экзотический вязкий аромат по-прежнему окутывал Честити, но разум стал проясняться, когда свежий ночной воздух принялся одувать ее, наслаждающуюся тишиной и покоем.

Какое необычное ощущение овладело ею! Никогда еще Честити не испытывала ничего подобного. Это разгорячило ее тело как ничто прежде, даже пьянящее шампанское не оказывало на нее такого воздействия. Томительный жар и чувство апатии по-прежнему, казалось, окутывали Честити, давая ей возможность ощутить причудливый вкус того, на что, наверное, и должен был походить стойкий эффект сладострастия. Несмотря на тот факт, что она никогда раньше не испытывала плотского желания, Честити знала: она чувствовала необъяснимое эротическое возбуждение, висевшее в воздухе. Непорочная или нет, но уж простоватой дурочкой Честити явно не была!

Несколько раз глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, она подняла взгляд в небо, наблюдая за тем, как полоска серебристого лунного света появилась из-за черного облака. Сегодня – канун Белтейна, напомнила себе Честити. Ночь Великой Охоты, соединения бога и богини. Разумеется, в такой вечер не могло обойтись без чувственной, плотской составляющей. Все так и предвкушали наступление полуночи, когда должен был вступить в свои права Белтейн, и с нетерпением ждали традиционных для весны и Майского праздника легкомысленных, распутных развлечений.

Там, дома, в Гластонбери, Великая Охота наверняка только началась, и большой костер на деревенской лужайке ярко горел, вспыхивая до небес. Мужчины гонялись за юными девушками в лесной глуши, и под этой же полоской лунного света они исполняли весенние ритуалы.

Великая Охота и праздничные гулянья Белтейна уходили своими корнями в языческие верования и древние кельтские обряды. Благодаря тайне, которую хранила скалистая вершина холма, и его внушительному облику, в деревне было совсем нетрудно ощущать нечто языческое большую часть года. Но вечерами, подобными этому, все жители отбрасывали приличия и христианскую мораль ради участия в торжествах роста, сексуальности и плодородия – тех самых трех качеств, что с давних пор символизируют весну.

Гластонбери, который на протяжении веков был известен как Земля Летних Людей, находился в центре празднования Белтейна. С детских лет отец Честити, который вырос в местной маленькой деревне, отмечал эту ночь каждый год. Каждый год, кроме этого.

По каким-то непонятным причинам отец, никогда не возражавший против того, чтобы сопровождать дочерей на деревенский праздник в канун Белтейна, вдруг начал вести себя так, словно местные жители и их гулянья были преданы анафеме. В этом году, заверив Честити и ее сестер, что они уже достаточно взрослые, чтобы наблюдать за Великой Охотой, сразу после того, как девочки позволили себе проникнуться приятным волнением в ожидании торжества, он в последний момент запретил им там появляться.

– Вы не пойдете на столь чувственное, полное жажды наслаждений зрелище. Это архаично, – бурчал отец, ожидая, пока они в спешке втискивались в городской экипаж.

После того как карета, покачиваясь, двинулась вниз по дороге, отец категорически отказался продолжать обсуждение этой темы, сказав дочерям лишь то, что те и так уже знали: они направляются в Лондон, на бал своего брата, после чего отправятся в городской дом Леннокса на Гросвенор-сквер, где проведут по меньшей мере две недели.

Все это выглядело очень, очень странным, особенно учитывая то, что отец всегда прикладывал максимум усилий, чтобы держать дочерей на почтительном удалении от столицы.

– В Лондоне одни только распутники и вороватые охотники за приданым, – всегда твердил отец.

Так почему же сейчас он изменил мнение? Казалось, что всю жизнь четырех сестер отец ограждал их от того, чтобы оказаться испорченными видами и звуками – даже запахами – Лондона, и все для чего? Чтобы однажды утром резко поменять свое отношение и чуть ли не силой отправить их в город.

Что-то было не так. Честити чувствовала. И это что-то имело прямое отношение к ее отцу и его сбивающему с толку поведению. Погрузившись в раздумья, она невольно поймала себя на том, что не может найти объяснение происходящему. Возможно, рассуждала Честити, глубоко вздыхая, ей никак не удается понять поведение отца потому, что разум все еще затуманен устойчивым ароматом чего-то… чего-то, окутавшего весь танцевальный зал.

Бросив взгляд на столь манящий тишиной лабиринт, Честити скользнула вниз по лестнице, легко, еле слышно шурша по камням шелковыми юбками с кринолином. Там, в этом лабиринте, она мечтала обрести уединение и покой, чтобы поразмыслить над приводящими в замешательство событиями дня.

Спускаясь с лестницы, Честити вела рукой в перчатке по каменным перилам, любуясь искрящимся лучом луны, отблески которого падали на гладкую поверхность тесаного кварца. Отраженный в камне, лунный луч становился менее ярким и все больше напоминал тонкую полоску радужной пелены. Этот своеобразный туман излучал столь ослепительное сверкание, что Честити наблюдала за ним, позабыв обо всем на свете, завороженная красотой необычного явления. А переливающийся всеми цветами радуги туман, казалось, танцевал вдоль перил, словно был живым.

«Какая глупость!» – пристыдила саму себя Честити. Это было лишь отражение лунного света в кварце, ничего больше. «А как же сладостный аромат? – нашептывало ей сознание. – Как ты объяснишь это?»

Она вернулась с новой силой, эта пьянящая, экзотическая смесь запахов, которая напомнила Честити о дальних странах – Островах пряностей, как называют Молуккские острова, или, быть может, Индии. Аромат был тяжелым, пробуждающим незнакомые доселе чувства, почти одурманивающим, и все же он заставлял ее чувствовать себя легкой как перышко. Честити казалось, словно это она сама парила в воздухе, а не частицы тумана, которые мерцали на лунном свете.

«Цео Ши, – вдруг донесся до Честити чей-то шепот. – Волшебный Туман».

Она слышала об этом прежде, знала о способности феи являться в обличье дождя, легкой мглы, густого тумана и тени.

Теперь Честити слышала, как это название тихо разнеслось на ветру, стоило ее бальным туфлям погрузиться во влажную траву. Неужели Дине Ши – люди из страны феи – оказались здесь, в саду за домом в лондонском поместье ее брата? Но почему именно здесь? Почему сейчас? На протяжении всей жизни Честити отец то и дело говорил с ней и ее сестрами о феях, и все же она никогда не видела их, никогда не ощущала, что они так или иначе действительно являлись частью ее существования. Так почему же в этот момент она была буквально одержима идеей о них? Возможно, в этом на самом деле было виновато шампанское, затуманившее разум, спутавшее все мысли – и ничего больше.

Со свинцовой головой и обмякшими ногами Честити все глубже продвигалась в темноту десятифутового лабиринта. Она осознала, что дышит тяжело, часто. Тесьма, надежно удерживавшая камею вокруг горла, вдруг заставила Честити задыхаться. Корсет туже стянул ее груди, выталкивая их все выше, затрудняя поступление воздуха в сжатые легкие. Веер выпал из рук Честити в высокую сырую траву, когда воздух стал плотнее и принялся окутывать ее, забираясь под юбку, лаская сначала икры, а потом и бедра. Честити охватило странное чувство, словно она вдруг сделалась бесплотной. Ее разум, всегда острый и ясный, отказывался работать, а ее легкие, казалось, потеряли способность обеспечивать организм необходимым количеством воздуха.

Задыхаясь, Честити ощущала, как необычный жар скользит к талии, потом поднимается вверх, к грудям. Уже не в силах терпеть эту пытку, она сорвала с себя душащую тесьму и бросила ее на землю, отчаянно глотая воздух ртом. Честити явно душили, и она не могла понять, в чем или ком крылась причина ее страданий. Она была совершенно одна – и все же это ей лишь казалось.

– Такой красивой женщине, как вы, не следует гулять во тьме в одиночестве, без сопровождения джентльмена.

Честити резко обернулась, испуганная раздавшимся за спиной низким голосом. Лицо обратившегося к ней мужчины было искусно скрыто под замысловатой маской, сделанной из золота и проволоки и изображавшей лиственный орнамент. С его внушительным ростом и шириной очерченных лунным светом плеч, длинными темными волосами, трепетавшими на легком ветру, этот человек выглядел как легендарный Король Дуб, явившийся, чтобы похитить ее.

Покачнувшись, она сделала шаг назад и натолкнулась на большую березу, отмечавшую вход в лабиринт. Честити не была знакома с этим мужчиной, но было в нем нечто привлекавшее ее – его голос, вероятно, или, может, то, как он возвышался над ней, такой горделивый, такой мужественный, такой… уверенный в себе.

– Я напугал вас, – снова обратился незнакомец к Честити, и она отметила его ярко выраженный обольстительный акцент, мелодичный голос, не просто низкий, но и сильный, с повелительно-мужскими нотами. – Я этого не хотел.

– Я не слышала, как вы подошли, сэр, – отозвалась Честити, замечая, что туман не только не рассеялся, но и, похоже, устремился к нему, словно бабочка – к огню. Казалось, мужчина был весь окутан этим загадочным туманом и буквально сверкал в переливающемся отблеске. Замерев на месте, Честити в изумлении смотрела на незнакомца, завороженная волшебной картиной, привлеченная его красотой.

– Простите меня. – Мужчина подошел ближе к Честити, туман засверкал и зашевелился вокруг него. Аромат, совсем недавно заставивший ее испытать странное, незнакомое прежде чувство, стал сильнее, гуще. Это был восхитительный запах, благоухание, от которого тело Честити горело пламенем, источник которого она не могла постичь.

– Мы встречались прежде, сэр? – осведомилась Честити, отступая дальше, когда мужчина приблизился снова.

Он сейчас купался в столбе лунного света – это было потрясающее, захватывающее дух зрелище. Честити видела, даже несмотря на скрывающую лицо собеседника маску, что он внимательно изучает ее из-под плотной завесы черных ресниц. Его волосы были темными, как вороново крыло, а еще густыми и блестящими, словно сияющие на лунном свете пролитые чернила. Черные пряди свободно падали вниз, касаясь его плеч, обтянутых бархатным камзолом. Что-то вроде нарядного фрака, который, нисколько не сомневалась она, не требовал никаких дополнений.

Мужчина позволил Честити рассматривать его, и, когда их взгляды встретились, она невольно спросила себя: а осознает ли этот красавец в полной мере, какое впечатление его лицо и фигура должны производить на представительниц слабого пола? Любая нормальная женщина нашла бы этого мужчину неоспоримо привлекательным и чувственным. Любая женщина желала бы оказаться в его объятиях, ощущать прикосновения его губ, наслаждаться ласками его изящных, и все же таких чрезвычайно сильных, по-настоящему мужских рук.

Честити не относилась к числу этих «нормальных» женщин. Но этот чужак, судя по всему, произвел на нее самый будоражащий эффект. Он обладал красотой, таинственным своеобразием, которое соблазняло Честити, хотя мозг настойчиво советовал ей бежать, как можно быстрее покинуть этот загадочный лабиринт. Но она не могла двинуться с места. Ее бальные туфли крепко вросли в землю, словно кто-то их приклеил.

– Разве я и в самом деле не соблазняю вас? Неужели вы не думаете, прямо в этот самый момент, каково бы это было – ощутить мое тело поверх вашего?

Эти слова появились словно из ниоткуда – нет, все-таки их сказал он, – несмотря на тот факт, что даже не шевельнул губами. Даже не улыбнулся. Просто стоял перед Честити, молча разрешая ей пристально себя изучать.

– Ваш взгляд задерживается на моих пальцах, словно вы жаждете, чтобы они ласкали вас, медленно развязывая шнуровку корсета и обнажая то, что столь тщательно скрыто под этим платьем. Несмотря на маску, я вижу в ваших глазах это страстное желание, эту горящую глубоко внутри жажду ощутить мои руки на вашей плоти.

Его голос звучал снова – красивый, лирический. Его слова искушали. Обольщали. И все-таки его мужественные губы по-прежнему не двигались. Что же это тогда, удивлялась Честити, неужели ее собственные мысли? Разве она была способна на то, чтобы вызвать в воображении подобные низменные грезы?

Эти мысли испугали Честити. Просто невозможно было поверить, что это она, целомудренная, которой ни один мужчина никогда и пальцем не касался, могла размышлять о подобных вещах.

И все же Честити не собиралась отрицать тот факт, что незнакомец не говорил вслух. Так или иначе, но она слышала его низкий голос, словно эти слова кто-то интимно, сокровенно нашептывал ей на ухо.

Потянувшись к руке Честити, обольститель обвил своей кистью без перчатки ее тонкие пальчики, и исходящее от его кожи тепло заставило восхитительную, сладостную дрожь пробежать вдоль ее спины.

– Вы ведете себя чересчур смело, сэр, – задохнулась от возмущения Честити, смутившись, когда наглец поднял на нее пронзительные синие глаза, которые, казалось, блестели точно так же, как золото его маски сверкало в лунном свете.

– Неужели? – Сочность его голоса вызвала трепет в животе Честити. – Тогда позвольте начать сначала, – предложил мужчина мягким тоном. – Знакомство в уединенном саду, купающемся в лунном свете, – весьма многообещающее событие. Можно не сомневаться, что оно будет приятным и незабываемым.

Как бы то ни было, Честити знала, что никогда не забудет момент этой встречи.

Туман переливался в сверкающем лунном свете, подчеркивая контур широких плеч чужака и перемещаясь вместе с ним, когда ему вновь вздумалось подойти поближе. Мужчина казался загадочным, прямо-таки сверхъестественным, от его невероятной красоты захватывало дух! Она обязательно будет вспоминать этот момент, это ощущение покалывания в теле и чувственного пробуждения, через много лет, старухой, сидя у камина.

– Лунный свет вам к лицу, – произнес незнакомец мягким и вкрадчивым голосом, который, казалось, обволакивал ее.

Мужчина потянулся вперед, и Честити заметила, как искрящиеся туманные кристаллы заблестели на его пальцах, а потом проплыли и над ее плечом, стоило ему поймать одну из выбившихся из ее прически прядей.

– Вы были созданы для того, чтобы сиять в темноте. Вы – прекрасный ангел при солнечном свете и соблазнительная богиня – при лунном.

Честити едва могла думать. Что же так влияло на нее – этот аромат, окружавший ее? Необычность сверкающего тумана и скрытый под маской незнакомец? Или ее собственное дыхание – слишком частое, сбившееся? Независимо от того, что именно производило подобный эффект, это перевернуло ее разум вверх дном. Не ослышалась ли она, правильно ли поняла слова мужчины – он видел ее при солнечном свете? Решительно невозможно.

– Не думаю, – с трудом произнесла Честити, облизывая пересохшие губы, – что вы знаете, кто я. Возможно, вы ошиблись и приняли меня за кого-то еще?

– Нет, это – не ошибка. – Он накрутил на палец прядь волос Честити и потянул локон к себе, чтобы привлечь ее ближе. – Вы маните меня. Я могу отыскать вас где угодно, даже в самой большой людской толпе или сумраке темных переулков Ковент-Гарден. Нет такого места, где вы могли бы спрятаться от меня.

Подобное самонадеянное утверждение должно было напугать Честити, однако она пришла в ужас по совершенно иной причине, ощутив трепещущий отклик ее тела на это сообщение.

– Вы не осознаете этого, но ваше тело буквально кричит, и мое откликается на этот призыв. Нам суждено быть вместе. Мы с вами дополняем друг друга.

Голос мужчины понизился до обольстительного шепота, его глаза пригвоздили Честити к месту. Эта беседа была слишком интимной для любой невинной девушки, не говоря уже о воплощенной добродетели. Он, очевидно, на самом деле перепутал ее с другой – более искушенной и приземленной.

– Вынуждена просить вас, сэр, отпустить меня. Вы мне не знакомы, и я абсолютно уверена, что вы обознались, ошибочно приняв меня за ту, на полуночное рандеву с которой пришли.

– Леди Честити, – промурлыкал он, нарочито растягивая окончание ее имени. От этого звука по коже пробежали мурашки, и Честити затрепетала, ее пальцы задрожали в руке незнакомца.

– Сэр? – пробормотала она, безуспешно пытаясь отвести взгляд от его завораживающей красоты. – Откуда…

Честити снова облизала губы.

– Откуда вы меня знаете? Мы никогда прежде не встречались.

– Разве? – Приподняв вверх ладонь Честити, он обнажил ее запястье и провел по тонким голубым венам кончиками пальцев. Вместе они наблюдали за тем, как эти изящные пальцы скользят по ее гладкой коже, и Честити, не в силах контролировать ощущения, которые вызывали эти прикосновения, захныкала от отчаянного желания почувствовать его ласки всем своим телом. Ресницы соблазнителя опустились, и он закрыл глаза, словно знал, что это еле слышное хныканье срывалось с ее губ только от жажды страсти, не от страха.

– Каков ваш титул, сэр?

Он был слишком богато одет и слишком учтив, чтобы оказаться кем-либо, кроме аристократа. Но в его голосе слышался легкий акцент – экзотически звучавший выговор, притягательный, соблазнительный.

– Принц, – тихо произнес он.

– Принц, надо же… – Честити запнулась, осознавая, что ей нужно уйти, но не находя в себе сил оставить загадочного красавца. – Я… я никогда не встречала… принца.

– Как же мне повезло – я буду вашим первым!

Эти слова таили в себе двойной смысл. Честити доводилось слышать их прежде – и она всегда реагировала на подобные высказывания глубоким отвращением. Но эта фраза, сказанная его низким голосом, только еще больше соблазняла ее. Заставляла следить за медленным, легким прикосновением его пальцев к учащенно бьющемуся пульсу на ее запястье и гадать, каково бы это было – наблюдать за тем, как его губы касаются той же самой точки или других, более интимных частей ее тела.

– Я – ваш первый принц, но одновременно я – первый, кто прикасается к вам вот так? – спросил он, подняв голову и глядя на нее сквозь пышную бахрому ресниц, которую не могла скрыть его маска.

– Я – леди, ваше высочество, – поспешила предупредить Честити, но ее голос прозвучал прерывисто, хрипло, и наглец улыбнулся, изобразив на лице самое слабое мимолетное подобие самодовольной ухмылки.

– Необычайно прекрасная леди.

Глубоко вздохнув, он прильнул губами к коже Честити.

Она услышала – точно так же, как и почувствовала, – как принц еле заметно потянул носом, словно вдыхая аромат ее кожи. Его губы вдруг приоткрылись, обнажив сверкание ослепительно-белых зубов за четко очерченными губами. Кончик языка принца медленно выполз между губами, и Честити затаила дыхание, застыла на месте, наблюдая за этим зрелищем с благоговейным страхом.

С утонченным вниманием и глубокой почтительностью таинственный соблазнитель слегка коснулся ее запястья кончиком своего горячего языка. Вскоре на смену языку пришли губы, и принц поднял на Честити взгляд. Она заметила, какими черными были сейчас его глаза – словно зрачки расширились и поглотили синеву радужной оболочки.

– И что же вы скажете, леди Честити? Что оказалось для вас впервые – встреча с принцем или ощущение мужского языка, пробующего на вкус вашу плоть?

Словно какая-то простофиля, она кивнула, не в состоянии сделать что-либо больше. Честити должна была прервать это гипнотическое состояние, в котором ее держал необычный чужак, но неожиданно осознала, что невероятной внутренней силы, которая для этого требуется, у нее просто нет. Честити совсем ослабла, но, Господь свидетель, не хотела показывать свою дрогнувшую решимость. Она желала большего: узнать, как этот мужчина поступил бы с ней, как далеко зашел бы в этой игре обольщения.

Наблюдая за Честити, покоряя ее этими черными бездонными глазами, он снова провел языком по ее запястью. Их взгляды встретились, таинственность их лиц, все еще скрытых под масками, только усиливала повисшее между ними возбуждение.

– Не бойтесь меня, – прошептал принц, заметив, как дрожит ее кисть в его руке. – Я никогда не причиню вам боль. Я лишь добиваюсь возможности подарить вам наслаждение.

– Боже милостивый, ваш голос! – задохнулась от потрясения Честити, высвобождая свои пальцы из его мертвой хватки и резко отстраняясь. Внезапно память отбросила ее к событиям дня, и перед мысленным взором тут же предстали огромный белый пес и темноволосый мужчина. – Я… я знаю вас.

– Вы приняли меня за кого-то другого.

– Сегодня, в лесу, там, дома, – принялась объяснять она, отступая назад, пытаясь отойти от него на безопасное расстояние. – Вы ехали верхом и остановили нас на тропинке. Но как вам удалось…

Чувственный туман стал рассеиваться. Как же так произошло, что этот мужчина – этот незнакомец – возможно, был тем, кто встретился на пути Честити и ее сестер этим самым утром? Как это могло быть, что он приехал в Лондон? На бал к ее брату? Разумом Честити понимала, что подобные предположения невероятны, но что-то внутри ее кричало: это был он, и ей следовало бежать от него. Чужак был опасен, и не только потому, что представлял угрозу ее невинности.

Он шел за Честити как тигр, преследующий свою жертву. Она отступала все дальше и дальше, пока не оказалась в самой глуши, среди деревьев, возвышавшихся вокруг садовой скамьи. Окружая Честити, лабиринт становился все выше, поглощая ее и незнакомца. Шаг за шагом, таинственный принц следовал за ней, его пристальный взгляд ни на мгновение не отрывался от ее лица. Сила этого завораживающего взгляда нарастала, обжигая ее плоть, пока Честити не оказалась разгоряченной и едва не потеряла способность дышать.

– Это действительно то, чего вы хотите? Что вы чувствовали всего несколько секунд назад – настойчивое желание избавиться от меня? Неужели вы так жаждали, чтобы я оставил вас?

– Прекратите это немедленно, сэр, – потребовала Честити, но в ее тоне явно недоставало осуждения. Ее груди, спрятанные за парчовым корсажем и туго зашнурованным корсетом, начали колыхаться в такт сбившемуся дыханию. Учащенному дыханию, которому следовало быть столь резким и прерывистым из-за страха, а не этого странного, упоительного ощущения, которое могло оказаться только одним – вожделением.

– Идите ко мне, Честити, – мягко упрашивал загадочный принц, – я чувствую, как сильно вы хотите этого! Просто позвольте себе один-единственный момент опрометчивого наслаждения.

Губы Честити приоткрылись, и она начала судорожно глотать воздух ртом. Бедняжка услышала, что задыхается, и даже вскрикнула от ужаса, когда, отступая назад, внезапно налетела на ствол дерева. В мгновение ока обольститель оказался перед Честити и, схватив ее за талию, стал увлекать в самую глубину лабиринта.

– Прекратите это! – протестовала она, отчаянно вырываясь из его рук. Честити боролась из последних сил – не потому, что боялась его, скорее из страха перед самой собой и потребностью, которая вдруг начала управлять ею.

– Я так много времени провел, ожидая вас, наблюдая за вами. Вы влечете меня, взываете к таящемуся в моей душе неудержимому желанию. Страстному желанию, которому я никогда не позволил бы навредить вам. Я лишь желаю разделить его с вами.

Слова незнакомца потрясли Честити. Их интимный характер, искренность заставили ее замереть в его объятиях. Невольно прижимаясь спиной к руке принца, она чувствовала под своими плечами рельеф его твердых, сильных мускулов. Его губы оказались всего лишь в нескольких дюймах от ее уст, а его глаза, эти яркие, таинственные глаза, которые все еще были черными, гипнотизировали ее, не давая двинуться с места.

Он крепко держал Честити, перекинув ее безвольное тело через свою руку. Груди пойманной в кольцо сильных объятий жертвы стиснулись под облегающим лифом, сочные соблазнительные холмики грозили в любое мгновение выпасть из скромного квадратного выреза платья.

Честити чутко улавливала реакцию собственного тела, осознавала, каким разгоряченным и жаждущим близости оно было… Ее плоть возбужденно набухала под корсетом, текла соком страсти между ее бедрами, а дерзкий обольститель продолжал бесстыдно взирать на ее запрокинутое лицо, тщательно изучая каждый дюйм находящегося в его власти тела. Честити хотела что-то сказать, вести себя так, словно она не была такой простодушной и невинной, но теперь, глядя в его глаза, ей никак не удавалось восстановить дыхание и вновь обрести способность мыслить здраво.

Взлетев вверх, его свободная рука принялась бродить по очертаниям лица Честити, потом скользнула ниже, к ее подбородку.

– Не бойтесь меня, – прошептал, наконец, принц, нежно проводя рукой по отчаянно пульсирующей точке у основания ее горла. Когда кончик его пальца плавно спустился еще ниже, к декольте, Честити даже не вскрикнула, протестуя, лишь с усилием глотнула.

Глаза незнакомца, казалось, засверкали еще ярче, когда его взгляд опустился на неистово трепещущую шею Честити, а потом упал на ее груди, которые уже самым бесстыдным образом вываливались из корсета.

– То, как блики луны играют на вашей коже, так и манит меня исследовать. Прикасаться. Пробовать на вкус.

Кончики пальцев страстного принца на мгновение задержались на пульсирующей точке горла, и Честити услышала его урчание, эти звуки, воспроизводимые мурлыкающим от удовольствия огромным котом. Губы мужчины опустились еще ниже, и он затих, чтобы через миг исторгнуть из глубины своей груди мощный крик, который принадлежал уже не коту, а какому-то дикому зверю.

– В кромешной тьме можно обрести подлинное, самое восхитительное наслаждение. Вам не стоит этого бояться. Просто отдайтесь на волю блаженству.

Закрыв глаза, Честити запрокинула голову, наслаждаясь жаром, исходящим от его пылкого рта и обдающим ее декольте. Она и сама вся горела, задыхаясь, ожидая чего-то необыкновенного – того, названия чему не знала.

Честити не понимала этого, просто чувствовала: это не должно развеяться. Она хотела, чтобы необычное ощущение поглотило, буквально уничтожило ее. Она жаждала стать жертвой этого необузданного совратителя. Происходящее казалось нереальным, ведь Честити не была легкомысленной развратницей, и подобные желания никогда прежде ее не посещали. Она слыла олицетворением добродетели, но, судя по всему, целомудрие покинуло ее, оставив такой, какой она на самом деле и была – женщиной, страстно желающей оказаться соблазненной.

– Да, уступите мне, сдайтесь… Примите меня таким, какой я есть. Познайте эту тьму, страстную тьму, заключенную во мне, и разрешите мне взять вас… познать вас…

Тяжело дыша у молочно-белого горла Честити, Тейн терпел пронзивший его приступ мучительной боли. Он заставлял ее. А это было запрещено. Такое поведение лишь усилило бы проклятие, но, боже праведный, как же он хотел Честити, как жаждал овладеть ею – необузданно, без единой мысли – и погрузиться в это соблазнительное, роскошное тело!

Она еле слышно стонала, но не от страха, а из-за пробуждения женской сущности, и Тейн решил, что, возможно, еще сумеет заставить эту невинную девицу захотеть его. Из груди невольно вырвался тихий торжествующий рык, когда принц скользнул губами по набухшей пульсирующей вене, спускавшейся от шеи Честити к верхушке ее груди. Приоткрыв рот, он обдавал ее тело горячим дыханием. Туман, являвшийся частью темного принца, принялся парить над Честити, что-то мягко нашептывая, окутывая ее до тех пор, пока маленькие бисерины влаги не превратились в блестящий ручеек, стекавший по впадине между ее пышными грудями.

Честити извивалась в объятиях Тейна, но вовсе не потому, что пыталась вырваться из его рук. О нет, она хотела его – так, как женщина хочет мужчину. Тейн мог чувствовать запах ее возбуждения, аромат страсти, доносившийся из-под ее платья. Да, он явственно ощущал благоухание пряного, безрассудного нектара крови Честити через ее кожу, восхитительно пахнущую духами с нотой померанцевых цветов. Сами по себе духи в качестве афродизиака не шли ни в какое сравнение, просто не могли конкурировать с силой женской крови, разгоряченной страстным желанием. Но невинность Честити, смешанная с густым, насыщенным ароматом духов, опьяняла подобно волшебному медовому вину.

Пристально глядя на женщину, которую он держал в объятиях, Тейн любовался тем, как вздымаются и опускаются ее груди. Порочное ощущение физической потребности, подогреваемое его грехом, будило в Тейне желание видеть свое семя, сочащееся между ее сочных грудей. Он жаждал отметить ее своим клеймом, окутать собственным ароматом. Тейн хотел, чтобы эта женщина принадлежала только ему.

Принца охватило желание вкусить ее сладостную плоть. Острая потребность сорвать это хитроумное изобретение, скрывавшее прелести Честити от него и державшее ее тело словно в клетке, охватила его, и он опустил голову, вдыхая мускусный аромат своей жертвы. Тейн слушал чувственное биение сердца, неудержимо стучащего в ее груди. Он хотел ощутить точно такую же ритмичную пульсацию в своем члене, когда он глубоко погрузится в соблазнительное тело Честити, а ее девственное лоно будет сжиматься и трепетать, обхватывая его крепкий ствол, выпивая его досуха.

Тейн оставался бы в ней как можно дольше, смакуя восхитительное ощущение ее тела, принимающего его. Он поднялся бы над Честити еще выше, заслоняя собой все, чтобы она не замечала никого, кроме своего принца. Она видела бы только Тейна, возвышающегося над ней. Чувствовала бы только его, глубоко внутри своего тела. А потом, когда Честити была бы сосредоточена исключительно на Тейне, их взгляды встретились бы и он овладел бы ею. Взял ее душу и тело. Добродетель, созданную для его греха.

Их ночи проходили бы в наслаждении. В неторопливых, томных любовных ласках, а еще в безумном, необузданном соитии, и Тейн ощущал бы, как Честити обливается потом, плавясь от страсти в его объятиях. Она просила бы Тейна остановиться – только для того, чтобы умолять его овладеть ею еще раз.

Сейчас, в его руках, Честити была нема как рыба. Тейн с трудом оторвал взгляд от лифа платья, из которого соблазнительно выпирали роскошные груди, и посмотрел ей в глаза. Она боялась? Была вне себя от ужаса? Знала ли она, что хотел сделать с ней Тейн? А вдруг Честити смогла прочитать его мысли, воочию увидеть этот заманчивый образ – она, трепещущая под Тейном, ее ягодицы в его ладонях, ее бедра, выгибающиеся навстречу его страстным проникающим ударам? Подозревает ли эта женщина, как сильно волшебный принц жаждет увидеть ее тело, распахнутое для него одного? Как отчаянно он хочет забрать ее в свое королевство и сделать своей супругой, как и положено темному мужчине-фее?

Боже праведный, Честити хотя бы догадывается, с каким чудовищем ей довелось встретиться? Тейн был олицетворением похоти. Трахался, как животное. Казался просто ненасытным. Она, кристально чистая в своем целомудрии, никогда не смогла бы понять, что желал сделать с ней одержимый похотью принц – или каких ласк он хотел добиться от нее.

Тейну следовало покинуть ее, эту невинную маленькую овечку, и все же она являла собой все, что он так отчаянно жаждал. Это было нечто его собственное. Не имущество, не вещь. Но его. Добродетель, противостоящая его греху. Женщина, противоположная ему буквально во всем. Женщина, которая могла бы освободить его королевство от проклятия. Женщина, которой обязательно удалось бы освободить его самого.

Но грех, сидевший у Тейна внутри, уже бушевал под его кожей. Неистовствуя, этот грех жаждал развратить непорочную Честити. Взять прямо сейчас, когда ее и без того огромные глаза были распахнуты от изумления, а ее тело источало запах желания. Сама похоть хотела овладеть ею. Тейн хотел… Он не знал, чего именно. Да, Тейн жаждал познать Честити, вкусить ее тела, почувствовать ее горячую плоть, обхватывающую его член, но он мечтал и о чем-то еще. Чтобы она страстно желала его. Да, его, принца. Темного мужчину-фею. Он не хотел, чтобы Честити отдалась ему такому, находящемуся в гипнотическом обличье порока.

– Честити, – прошептал Тейн, легонько проводя губами по выпуклости ее груди. Лаская ее, он наслаждался запахом тумана и ароматом женской плоти. – Позволь мне ощутить твой вкус.

Она рассеянно моргнула своими бездонными, широко распахнутыми глазами, и Тейн заметил сиявшую в них потребность быть желанной. Опустив голову, он прильнул к ее губам и ощутил, как по венам тут же хлынуло мощное возбуждение. Ее уста были мягкими, податливыми под его требовательными губами. Тейн снова припал к Честити в поцелуе, только на сей раз жар его приоткрытого рта окутал ее.

Принц нетерпеливо прижался к Честити, побуждая ее разомкнуть губы для него, но она упорно не поддавалась – или просто не знала, как разрешить ему столь интимное проявление чувств.

Ощущая, как нарастает досада внутри, Тейн обеими ладонями взял Честити за подбородок и без труда скользнул языком между ее губ. Их языки соприкоснулись и принялись смело поглаживать друг друга с все возрастающей страстной свирепостью.

Честити вцепилась в Тейна, прижимая его к своей груди, и он уже мог слышать – точно так же, как и чувствовать, – как ее сердце бьется все быстрее и быстрее с каждым безудержным ударом его языка.

Внезапно принца охватила жгучая потребность видеть Честити, и он открыл глаза. Ее глаза были закрыты, лишь длинные ресницы трепетали, отбрасывая тени на светлые фарфоровые щеки. Пальцы Честити проникли в волосы Тейна, спутывая и сжимая пряди, пока она мурлыкала, стонала и касалась своими восхитительными формами его тела.

Приоткрыв рот, Тейн припал губами к податливой плоти ее горла, став посасывать эту мягкость, и Честити еще глубже погрузилась, буквально рухнула в его объятия, не в силах устоять перед искушением. А Тейн сосал и омывал языком, целовал, обдавая ее влажную плоть горячим, сырым воздухом. Его язык и губы с наслаждением исследовали горло Честити, пока не наткнулись на кружевной барьер ее лифа. Уже не в состоянии сдерживать себя, он резко дернул ткань и оторвал пуговицы, распахивая лиф все шире до тех пор, пока в декольте не показалась обнаженная грудь. Добившись своего, он провел уже кончиками зубов по ее коже, которая теперь источала тепло и рдела ярким румянцем.

Аромат ее бурлящей страстью крови ощущался так сильно, что моментально завладел всеми чувствами Тейна. Он уже не мог слышать, не мог видеть – похоть ослепила его. Он мог лишь вдыхать этот упоительный аромат, который становился все явственнее, словно туманом окутывая его тело возбуждением Честити.

Подталкивая сочные груди выше, к своему рту, Тейн чередовал ласки, то целуя, то проводя языком по разгоряченной коже в поисках все время ускользавшего соска, который – он это точно знал – уже набух и вздернулся под корсетом. Тейн наконец освободил соблазнительные груди из этого тугого одеяния, и Честити упала перед ним на колени. Когда она подняла на принца свой взгляд, он увидел экстаз в ее прекрасных глазах.

Похоть, равной которой по силе Тейн никогда не испытывал, нахлынула на него, и принц почувствовал, как внутри вновь пробуждается дикий зверь. Он больше не мог скрывать очарование своей магии, и теперь Честити оказалась всецело в ловушке красоты мужчины-феи. Но Тейн не хотел завораживать ее своей магией или затягивать в свои сети против ее воли. Нет, Честити должна была возжелать его сама, без принуждения. И все же ее роскошное тело и невинный рот делали Тейна бессильным в борьбе с владевшим им грехом. Сказочный принц с честью и достойными намерениями не мог поколебать сидевшую в нем похоть, чтобы выпустить из своих объятий Честити Леннокс.

Потянувшись к ее волосам, Тейн вытащил шпильки и выдернул из прически длинные шелковистые локоны, которые, разметавшись, каскадом спустились к талии. Он жадно изучал Честити, сравнивая ее с древней языческой богиней с этими тяжелыми обнаженными грудями и головой, запрокинутой в обворожительной, сексуальной демонстрации собственной женственности. Именно этого, думал Тейн, поглаживая ладонями ее груди, он и желал от спутницы своей жизни. Такого же раскрепощения, всеобъемлющего освобождения, дающего возможность ощутить истинную страсть, предаться потребностям мужчины и женщины. В один прекрасный день Честити согласится прийти к нему, воссоединится с ним в его королевстве, и там они будут вместе, Тейн обретет свою суженую, супругу, предназначенную ему судьбой. Он будет проводить с Честити ночи напролет, пробуждая ее в темноте поцелуями и неспешным, сладостным ритмом члена, скользящего внутри ее.

Честити Леннокс. Его будущая супруга. Его добродетель. Его фантазия. Он хотел ее, независимо от того, к чему это могло привести.

Затрепетав, веки Честити закрылись, когда пальцы Тейна пробежали по округлому контуру ее щеки. Ее рот приоткрылся на вздохе, и принц тут же представил, каково бы это было – она, стоящая на коленях, ждущая, как его член скользнет между этих восхитительных губ.

Да… И неземная сущность Тейна, и крепко сидевшая в нем похоть хотели ее вот такой, с обнаженной грудью, разметавшимися спутанными волосами и вспухшими от поцелуев губами, которые манили, распахнувшись и суля ему блаженство в кольце этого восхитительного, невинного рта.

– Прекрасная Честити, – благоговейно прошептал Тейн, позволяя себе насладиться запретным образом того, как она принимает его мужское естество своим ртом, заглатывая глубоко, во всю длину. Ее пухлый рот был бы таким горячим… Влажным. Бесконечно возбуждающим.

– Пожалуйста… – Это слово сорвалось с ее губ шепотом, еле слышно, почти умоляюще.

Тейн, разумеется, хотел ответить и все же не мог остановиться в своих ласках. Но, подняв подбородок Честити вверх и взглянув ей в глаза, он прочитал в них стыд. Мерцание страсти и желания тут же исчезло, оставив Честити взирать на своего обольстителя со страхом ягненка, которого ведут на убой.

– Не смотрите на меня с таким ужасом, – прошептал Тейн.

– Тогда отпустите меня.

Освободив Честити, принц отступил. Отказ от нее был самой трудной вещью, которую ему когда-либо доводилось делать. Оказаться отвергнутым – это казалось столь отвратительным, столь чуждым ему. Он вдруг оказался не у дел. Его неземные чары не помогли покорить Честити. Тейн знал, что его красота была великолепной, неоспоримой, совершенно неотразимой для смертных, и все же здесь, перед ним, стояла эта молодая женщина, горящая первым румянцем чувственного возбуждения, которая отказала принцу и своим собственным сексуальным потребностям.

Честити несколько раз моргнула, проясняя затуманенный взор, и огляделась вокруг сначала со смущением, а потом и с ужасом. Вскрикнув, она поспешила прикрыть руками обнаженные груди. Тейну не хотелось видеть, как бледнеет ее лицо от стыда. Не хотелось, чтобы Честити скрывала от него хоть что-нибудь, и меньше всего – свое тело. Это восхитительное тело, которому могла бы до смерти позавидовать самая знаменитая куртизанка.

Тейну оставалось лишь предполагать, какие мысли метались в сознании Честити, что она чувствовала после этой ситуации, которую наверняка расценила как унижение своего достоинства.

– Я… – Честити подскочила от возмущения, слезы струйками стекали по ее щекам. – Вы оскорбили меня, сэр.

– Нет, – резко произнес Тейн, бросаясь к ней. – Нет ничего постыдного в страстном желании.

– Животная похоть таит в себе очень серьезное оскорбление, милорд. И вы, милорд, относитесь к худшему типу совратителей.

– Моя страсть внушает вам отвращение, – спросил Тейн, схватив один из непокорных разметавшихся локонов и накрутив его на палец, – или это ваша реакция на мое вожделение, которое унижает вас?

Глаза Честити расширились, ее рот приоткрылся, пытаясь еле слышно что-то произнести. Отвратительное существо, жившее внутри Тейна, пробудилось, скрежеща зубами, желая возмездия за ее пренебрежение. Его грех жаждал овладеть Честити, взять ее силой и показать ей истинный стыд, настоящее оскорбление. А темный мужчина-фея… Он тоже хотел наброситься на эту высокомерную девицу, которая так больно уязвила его гордость своим презрительным отказом.

Тейн схватил Честити, резко приподняв так, что ее голые груди прижались к его шелковому камзолу. Она чуть не задохнулась, когда пуговица камзола задела ее сосок, натирая его.

– Вы хорошо притворяетесь, изображая невинность, – с жаром зашептал принц на ухо Честити. – Вы ведете себя так, словно оскорблены, унижены, обесчещены, и все же ваше тело возгорается от прикосновения. Ваш аромат наполняет воздух, и я готов биться об заклад: если бы мне удалось проникнуть под слои кружев и невинный белоснежный лен вашей нижней юбки, я обнаружил бы там ваше маленькое тесное лоно, истекающее влагой для меня.

Честити влепила наглецу звонкую пощечину:

– Никогда!

Тейн улыбнулся и позволил ей удалиться прочь, отпустил всего на короткое мгновение, позволившее ему собрать все, что осталось от его благородных намерений.

– Выходит, вы бросили мне перчатку, леди Честити? – крикнул принц ей вслед.

– Я никогда не покорюсь вам, – презрительно усмехнулась она, разглаживая помятое платье.

Метнувшись к дерзкой девчонке, Тейн снова схватил ее и горячо прошептал на ухо:

– Вы не просто покоритесь мне, вы сделаете гораздо больше, уверяю вас. Когда я в следующий раз окажусь рядом, уже вы будете умолять.

Глава 5

– Ну, так что же?

– Они их нашли.

Резкий удар хрустального бокала о золотую стену заставил горстку фей-служанок, кружившихся над волшебной королевой, в страхе отскочить.

– Оставьте нас! – в ярости бросила Айна, еще больше пугая уже и без того основательно взволнованных фей.

Кром молча наблюдал, как слуги покидают гостиную его матери. Они точно так же, как и сам Кром, прекрасно знали: гнев королевы не сулил ничего хорошего. Она, одна из самых могущественных волшебниц на свете, не привыкла мириться с неудачами. Жажда полного уничтожения Неблагого Двора придавала ей сил, делала сосредоточенной и заставляла легко выходить из себя.

Королева обернулась к сыну, и серебристая мантия, которую она носила поверх длинного платья, взлетела вверх подобно дуновению ветра. Ее прекрасные черты исказились маской ужаса, гнева и, возможно, страха.

– Как это может быть? Как темные феи узнали о добродетелях?

– Я не знаю. Но уверяю тебя, они все поняли.

– Нет, – раздраженно бросила королева, меряя шагами периметр позолоченной комнаты. – Нет, это невозможно! Они не могли проведать, что кровь смертных, которая требуется, чтобы положить конец проклятию, – это кровь добродетелей. Эта тайна хранилась на протяжении двухсот лет. Я, я сама позаботилась об этом!

Айна снова вскипела, ее уже начинало трясти от ярости.

– Это – мое решение, мое проклятие, и добродетели, – она злобно усмехнулась, чувствуя, как нарастает в душе гнев, – мои творения. Мои, только мои! Созданные для блага моего двора. Я управляю ими. Я использую их. Я, а не… – Королева запыхтела, задыхаясь от яростной тирады, и сдавленно закончила: – А не темные феи.

– Мама, успокойся, – посоветовал Кром, потянувшись к графину с медовым вином. Вырвав хрусталь из руки сына, королева с грохотом поставила графин обратно на стол.

– Я хочу получить ответы, Кром. Это просто невероятно, что Ниалл – или кто-либо другой из них – мог узнать о добродетелях и их значимости в снятии проклятия.

– Вероятно, – пробормотал Кром, следуя пристальным взглядом за мечущейся по комнате матерью, – в твоем королевстве завелся шпион.

Это предположение заставило королеву замереть на месте как вкопанной. Она бросила грозный взгляд через плечо, и в ее фиалковых глазах сверкнула злоба.

– Здесь нет никаких доносчиков!

– Ты уверена?

– Абсолютно. Никто не посмел бы нарушить мои приказы или предать свою королеву.

– А как насчет Вивианы? Она сбежала из нашего королевства. Возможно, теперь она помогает твоему неблагому сыну.

Мать, начавшая было снова расхаживать по гостиной, резко остановилась, посмотрела в окно и затихла, напряженно размышляя над догадкой Крома.

– Она – смертная, рожденная сто лет назад. Разумеется, проживание при нашем дворе замедляет ее старение, но однажды она покинет этот мир… – Королева обернулась к сыну, взгляд ее фиалковых глаз теперь был твердым и спокойным, полным уверенности. – Ее увели от нас шесть месяцев назад – в смертном королевстве этот период равен трем годам. Если Вивиана все еще жива, она уже старуха, которая наверняка сейчас стала убогой, хромой и мямлящей всякую ерунду. Но, скорее всего, она уже обратилась в пепел, и ветер унес ее останки далеко-далеко.

Кром понимал: его мать, разумеется, была права – как обычно. И все-таки в этом вопросе она явно мыслила недостаточно ясно и широко. Вивиана была воплощением добродетели прилежания. Олицетворением постоянства. Она попала к Благому Двору с первыми семью добродетелями и сочеталась браком с мужчиной-феей, оказавшимся деспотичным и грубым. С ней обращались совсем не так, как с остальными шестью добродетелями. Нет, думал Кром, вспоминая мучительные, полные боли крики Вивианы, когда ее муж-фея грубо совокуплялся с ней. Нет, если у кого-то и возникло желание помогать темным силам, то это была она. Если у кого-нибудь была причина предать королеву и ее двор, то только у Вивианы.

– Нет, определенно нет, – пробормотала мать. – Это не Вивиана. Помимо всего прочего, Суцелл держал ее в ежовых рукавицах. Она была покорной супругой и казалась довольной своей участью.

Нет, она отнюдь не была довольной. Кром знал: мать обманывает сама себя, если действительно верит в это. Суцелл был воином-феей, привыкшим господствовать над рождением и смертью. Он обладал могущественной, темной магией, и Вивиана панически боялась его – этого чудовища, которым и являлся на самом деле Суцелл. Испорченный своим влиянием при Благом Дворе и тьмой, которая, казалось, так и бурлила в нем, Суцелл выделялся жестокостью, склонностью к разврату и властным нравом. Кром мог бы поспорить на все свое богатство, что в жилах Суцелла течет кровь темных фей. Тот факт, что Суцелл был далек от добропорядочности, каким-то образом ускользнул от королевы.

– Если не Вивиана, – спросил озадаченный Кром, – то кто?

– Никто из моего королевства, – твердо отрезала мать.

Кром задумчиво смахнул невидимую пушинку со своей кружевной манжеты и посмотрел на королеву. «Как же она слепа!» – недоумевая, подумал он. С каких же пор отчаянное желание добиться справедливости затмило для матери благополучие собственного двора? Она была охвачена потребностью поставить неблагих на колени. Увидеть их уничтоженными. Мечты о гибели темных сил занимали все мысли королевы днем и, без сомнения, заполняли все ее сны ночью.

– Возможно, – осторожно предположил Кром, – ты недооцениваешь моральную стойкость и силу духа моего брата. Он – не какой-то простофиля, а могущественный неблагой король.

– Он – омерзительный варвар! – яростно прошипела королева. – Рожденный от этого чудовища, которое изнасиловало меня!

– Ты забываешь одну простую вещь, – возразил Кром, осознавая, что сейчас приведет королеву в бешенство. – В его венах течет и твоя кровь.

– Не смей говорить со мной об этом… этом монстре! – рявкнула мать. – Он – из темных фей, внушающих отвращение. Я не нуждаюсь ни в каких напоминаниях о том, что он появился на свет из моей утробы.

– И все-таки он – твой сын, обладающий как минимум половиной твоей силы.

Она побледнела. Красивая, величественная королева фей на самом деле побледнела, и Кром скрыл свою ухмылку. Он наконец-то постиг величайший страх своей матери – это был его брат-близнец.

Королева быстро вернула себе самообладание и снова принялась расхаживать по комнате.

– Темные феи – глупые существа. Они больше интересуются сексом, чем волшебством и политической борьбой. Их двор – клоака похоти, а не средоточие влияния и изысканности. Они не способны разгадать тайну моего проклятия.

– Так или иначе, но Ниалл обнаружил ключ к разгадке этой тайны, узнал, что для освобождения его двора от страшной участи необходимо завести потомство от воплощенных добродетелей и влить в гибнущее королевство столь необходимую – и сильную – чистую смертную кровь.

– Они должны быть нашими! – вскричала мать, и ее миниатюрная рука сжалась в маленький кулак. – Первые семь прибыли к этому двору сто лет назад, и теперь самый подходящий момент для следующих семи, чтобы вступить в брак с нашими принцами. Так все и было устроено. Я отобрала лучших придворных, не только для усиления королевства, но и ради высшей цели на благо нашего двора. Каждый благой, на котором я остановила свой выбор, усовершенствует добродетель, а их потомство наделит наш двор всеми возможными и столь желательными для нас достоинствами. Эти женщины будут нашими, они станут дарами моим преданным подданным. Я не позволю осквернить их, мои… творения, прикосновениями темных фей.

– Успокойся, мама, – медленно, растягивая слова, произнес Кром. – Ты забываешь о том, что для разрушения проклятия эти добродетели должны попасть к Неблагому Двору по своей воле. Как только они узнают о грехах, скрытых в темных феях, эти невинные души ни за что не последуют за ними.

– Ты не знаешь силы темных фей, – тихо ответила королева, в отчаянии ломая руки. – Их очарование ни с чем не сравнится, их красота и пленительность – самые сильные на свете. Их обольщение сулит самое сладостное, самое пьянящее возбуждение, которое суждено когда-либо испытать. Даже при том, что разум может ненавидеть их, тело…

Она задрожала, но сумела взять себя в руки и продолжила:

– …тело страстно желает их, жаждет их. У этих женщин вряд ли будет хоть малейший шанс защититься, если они станут жертвами очарования темных мужчин-фей.

Занимательное и весьма поучительное короткое наставление. Неужели мать забыла, что и сам Кром отчасти – темный мужчина-фея? Его отец был королем этих порочных сил. И хотя Кром был похож на свою золотисто-светлую благую мать, некоторые черты его характера, несомненно, целиком и полностью достались ему от неблагих.

– Мама, тебе совершенно не о чем волноваться. Я принял меры, чтобы защитить добродетели.

Королева опустилась на бархатное кресло. Она выглядела изнуренной и старой, чуть ли не на свой солидный возраст – двести пятьдесят лет.

– Расскажи мне, что ты предпринял.

– Они находятся совсем рядом, под рукой, их охраняет несколько моих людей, которые изображают из себя лакеев.

Лицо матери прояснилось.

– Они в Лондоне?

Кром улыбнулся:

– Совершенно верно. Я блокировал городской дом Леннокса. Никто, кроме смертных, не сможет проникнуть на территорию имения – по крайней мере до тех пор, пока мы не решили, что нужно сделать с моим братом и его бандой проклятых принцев.

– Я должна поговорить с Ленноксом, – требовательным тоном произнесла мать.

– В четыре утра, – сообщил Кром. – Все уже устроено. Он встретится с тобой у ворот Ричмонд-парка. Мне показалось, так будет лучше для тебя, ведь с некоторых пор парк вошел в состав твоего королевства. На своей надежно защищенной земле ты будешь в полной безопасности, если темным феям вдруг вздумается сопровождать Леннокса.

Улыбка, игравшая на губах матери, стала еще шире, заставив ее лицо озариться красотой.

– Ты – самый лучший мой помощник, не так ли?

Кром почтительно наклонил голову.

– Ты была для меня всем – и матерью, и отцом. Разумеется, я всегда буду рядом и последую по твоим стопам.

– И чего же ты хочешь, Кром? Я чувствую, что этот интерес к добродетелям объясняется не просто желанием видеть любимую мамочку счастливой и сохранить проклятие, наложенное на твоего брата-ублюдка, в силе.

Ага, вот они и подошли к самой сути дела! Крому следовало вести себя осторожно, ведь с невероятной красотой его матери могла сравниться по силе только ее проницательность. Каждый шаг, каждое решение – все должно было направляться на пользу Благого Двора. Это чертово королевство было всем, ради чего жила, дышала, процветала его мать. Ее жажда отмщения неблагим не поколебалась ни на мгновение, эта ненависть только выросла с тех пор, как она сбежала из владений его чудовища отца, – а прошло с тех пор немногим больше двухсот лет.

По земным понятиям это был неизмеримо долгий период времени, за который желание возмездия навсегда вошло бы в жизнь, стало неотъемлемой частью существования. В волшебном же мире это было ничто. И все же Кром чувствовал, будто одержимость местью существовала миллиарды лет, целую вечность. Он устал от этого. Утомился тем, что его вечно считают незрелым юнцом, цепляющимся за юбку матери. Пришло время встать у руля власти, принять его в свои руки. Светлые силы нуждались в короле, и никогда еще так сильно, как сейчас, когда неблагие покинули свой темный двор, чтобы, в свою очередь, свершить возмездие над давними врагами.

– Кром? – окликнула мать полным подозрений голосом.

Не было никакой надобности опять сердить королеву, вызывать у нее сомнения, давая понять, что родной сын планирует свергнуть ее и создать новый Благой Двор. Нет, Крому следовало действовать мудро, не раскрывая свои истинные намерения.

– Я просил бы тебя, мама, подумать о том, чтобы даровать одну из добродетелей мне.

– Тебе? – рассмеялась она, взяв серебряное зеркало и с удовольствием разглядывая себя в нем. – Невзирая на то, что ты сделал бы с этой добродетелью?

Это так раздражало Крома – мать относилась к нему, как к бесполезному, ни на что не годному придворному!

Хорошо, а что она вообще знала? В течение последних трех лет Кром прямо под ее носом собирал свою маленькую мятежную армию. Суля справедливое вознаграждение и союзы с добродетелями, эти браки, которые могли бы значительно упрочить силы благих, он сделал своими сторонниками шесть фей, которые должны были помочь Крому вероломно захватить трон матери. Сейчас, когда все было готово, хитрец сгорал от нетерпения претворить свой план в жизнь.

Его мать правила слишком долго. Ее главной и единственной заботой было полное уничтожение Неблагого Двора, и Кром разделял это желание. Но, помимо этого, у него было немало идей по поводу того, как сделать их королевство процветающим, – наследник престола мечтал воплотить в жизнь то, от чего его мать давным-давно отказалась. Он мечтал об объединении с другими волшебными силами, обитавшими в разных странах. О приумножении благосостояния, которое принес бы альянс как с феями, так и со смертными. Мир развивался, и все больше и больше смертных, населявших землю, отказывались верить историям о Дине Ши так же беззаветно, как это когда-то делали их предки. Нет, времена менялись, и если благие хотели выжить, им нужно было меняться вместе с этими временами. Миллионы смертных нуждались в дарах фей, и эти миллионы можно было использовать в качестве пешек в своих руках.

Мать Крома не замечала ничего вокруг. Она видела лишь желанную цель – уничтожение ненавистного двора, и это превратило ее в озлобленную женщину.

Ничто не доставляло Крому такое наслаждение, как мысль о том сладостном моменте, когда он сообщит матери: дни ее правления Благим Двором сочтены. И все же, будучи сыном королевы, Кром постиг одну очень важную вещь: в любом деле необходимо убедиться, что ты владеешь ситуацией, являешься хозяином положения – в полной мере. Пока он был не совсем еще уверен в своих силах. Значит, оставалось притворяться, будто его личная заинтересованность объясняется гораздо более благородными намерениями.

– Я хотел бы обрести жену, мама. Полагаю, у меня есть право претендовать на это, мечтать о создании семьи. И еще о детях. Разве ты не наслаждалась бы от души, играя роль безумно любящей бабушки прелестных детишек, рожденных от союза феи и добродетелей?

Королева махнула светлой рукой, решительно отвергая планы сына.

– Выбери себе жену из моих фрейлин или дочерей придворных.

– Я хочу добродетель, – упрямо ответил он, скрежеща зубами.

Мать изумленно вскинула бровь и, положив зеркало на стол, пристально посмотрела на Крома:

– И как бы ты ладил с добродетелью?

Мать ни за что не поверила бы, расскажи он все откровенно. Целых три года Кром грезил о Честити Леннокс. Ее невинность, ее чистота были бы идеальным символом его нового двора. Став королевой, Честити воплотила бы в себе все, чего Кром пытался достигнуть. А в постели… он чувствовал, как нарастает возбуждение, стоит вызвать перед мысленным взором образ чувственной Честити Леннокс. В постели он мог оказаться таким порочным, каким и жаждал быть рядом с этой восхитительной женщиной. Она принадлежала бы ему – только ему. О, Кром слишком хорошо скрывал от матери потребности, которые будоражила текшая по его венам кровь темных фей! Но зрелые, типично мужские желания порочных сил прочно сидели в нем, кипели глубоко внутри. Он жаждал овладеть добродетельной Честити, подчинить ее себе, спрятать в своей спальне, предаваясь с ней разврату ночью и очистительно возвышая ее днем.

– Мама?

– Полагаю, я могу поразмыслить над этим, – отозвалась королева, что означало: она не удостоит этот вопрос и одной-единственной мимолетной мыслью.

– После своей встречи с Ленноксом?

– Да-да, – рассеянно ответила она и, взяв графин, налила себе немного волшебного медового вина.

Кром поднялся из-за стола и разгладил камзол ладонью, потом повернулся и потянулся к своей шпаге, надежно спрятанной подальше в ножны.

– До свидания, мама.

Королева хранила молчание, и, лишь когда сын оказался у двери, его окликнул ее голос, обворожительный и мелодичный, который будто подслащивал зазвучавшее в словах грозное предупреждение:

– Даже не думай о том, чтобы свергнуть меня, Кром.

Я все равно возьму верх, и тогда мало тебе не покажется.

Закрыв за собой дверь, Кром прижался спиной к резному дереву. Что и говорить, придется нелегко, но он сделает это. Низвергнет свою мать с трона, и, в конечном счете, сам Кром и преданные ему мужчины завладеют добродетелями, что поможет им создать новый Благой Двор.

– Ну?

Кром увидел высокого светловолосого воина, показавшегося из полумрака.

– Как мы и подозревали. Она собирается удостоить добродетелями своих старых придворных.

– А темные феи, как они обнаружили женщин?

– Не знаю, но это представляет угрозу нам и нашим планам. Мы просто обязаны выяснить, как они узнали об этом, а заодно не допустить, чтобы добродетели попали в руки к темным силам. Неблагим нужны все семь женщин, чтобы разрушить проклятие, наложенное на их двор. Мы должны помешать любой из этих женщин оказаться у них.

– Что теперь, ваше высочество?

– Тебе удалось втереться в доверие к домочадцам Леннокса?

Воин, которого звали Араун, улыбнулся:

– Да. Я сказал ему, что меня направила королева Айна. Он мне поверил. Этот несчастный идиот до смерти боится гнева королевы и его последствий, так что он не будет возражать. Он считает, что королева послала меня, чтобы забрать его дочь в качестве части десятины, которую он должен.

– Выходит, все улажено?

Араун кивнул:

– Я добиваюсь расположения Пруденс, воплощающей добродетель умеренности и сдержанности.

Кром расплылся в улыбке, довольный успехами Арауна.

– Хорошо. Представь меня Честити, да поскорее!

– Кто-то блокировал городской дом, – в ярости бросил Тейн, чувствуя, как кровь закипает от гнева.

– На такое способен только этот ублюдок, мой брат Кром! Несомненно, он действует по приказу королевы, – пробормотал Ниалл, прислонившись к стволу древнего дуба в Гайд-парке.

– Тогда они знают, что мы пытаемся завладеть добродетелями, – сказал Киан, пристально глядя сквозь ветви дерева.

День клонился к вечеру, и солнце перемещалось на запад, сияющие лучи испещряли листья яркими пятнами. Парк наводнили многочисленные экипажи, так что Тейну и его друзьям пришлось позаботиться о том, чтобы выглядеть джентльменами, выбравшимися на верховую прогулку в этот излюбленный светской публикой час. Они гармонично слились с окружающей местностью, затерявшись среди зеленой листвы. В конце концов, они были волшебными созданиями, феями, и природа была их домом. Им было так комфортно здесь, в лесу, под звездами и луной. Ночь была больше по вкусу темным феям. С заходом солнца их силы – и их чары – начинали пробуждаться. Но вместе с их бурной неземной кровью просыпались и их грехи.

– Теперь, когда благие следуют за нами по пятам, – продолжил Киан, – нам будет очень непросто привести добродетелей к нашему двору, особенно учитывая то, что мы не можем просто похитить их.

– Воспользуйтесь своими чарами, – проворчал Ниалл, – но только для того, чтобы привлечь их внимание. Нам нужно действовать как можно быстрее, если мы действительно хотим заполучить их. Наши соперники без малейших угрызений совести прибегнут к своей магии, чтобы соблазнить этих женщин. Мы должны сделать все, что в нашей власти, чтобы помешать этому.

– Не много ли усилий ради этих благих? – со смехом возразил Эйвери. – Эти ханжеские паиньки-феи даже не знают, как близко подойти к надлежащему обольщению! К тому моменту, как они будут пытаться познакомиться с девицами, я уже очарую предназначенную мне добродетель и уложу ее в постель!

Ниалл бросил взгляд на Эйвери и сверкнул широкой усмешкой.

– Твое мастерство вошло в легенду, друг мой, но не забывай о проклятии. Добродетели должны прибыть к вам и нашему двору по доброй воле. Вы не можете пользоваться волшебством, чтобы убеждать их.

– Мне требуется лишь волшебство моих рук, – хитро подмигнул Эйвери.

– Полагаю, привести их к нашему двору – это лишь полдела, – тихо произнес король. – Важно еще и удержать их у нас. Этим женщинам придется оставить единственную известную им жизнь, все, что они когда-либо знали. Их семьи, друзей – их смертность. Это будет самая трудная задача.

– А что насчет остальных трех добродетелей? – поинтересовался Киан. – У Леннокса четыре дочери, которые олицетворяют собой целомудрие, умеренность, доброту и смирение. Где же прилежание, милосердие и терпение?

– Я как раз навожу справки, – веско изрек Ниалл, следя взглядом за лазурной птицей, перелетающей с дерева на дерево. – У нас нет времени слишком осторожничать. Кто знает, сколько еще остальных дворов, населенных феями, присягнули на верность моей матери? Немало других тоже могут добиваться этих женщин.

– Что ты предлагаешь? – спросил Тейн, чувствуя, как в душе нарастают тревога и ярость. Ему не нравилась идея о том, что искать расположения Честити будет кто-то еще, кроме него самого. А особенно – какой-нибудь благой мужчина-фея. Мысль о том, что это и в самом деле был Кром, который, как подозревал Ниалл, взял дом Леннокса под свою охрану, и вовсе привела Тейна в неописуемое бешенство. Он просто не выносил родного брата короля, и, стоило темному принцу представить, как Кром овладевает Честити, как его кровь начала гневно бурлить. Нет, Тейн ни за что не мог допустить, чтобы благой заявил права на его добродетель! Его…

Не в силах сдерживать порыв, Тейн воскресил в памяти сладостные моменты в лабиринте, и страстное желание, которое он испытал тогда, снова дало о себе знать, начав терзать с еще большей силой. Ничто не могло утолить эту страсть, смягчить эту ноющую боль вожделения. Тейн хотел свою добродетель. Прошлой ночью он попытался проникнуть в ее комнату. Именно тогда принц и обнаружил, что городской дом надежно охраняется. Тейну не удалось разрушить мудреные чары, и эта неудача только усилила кипевший внутри его гнев. Тейн хотел Честити, причем хотел ее прямо сейчас.

– А ты попробовал прибегнуть к более традиционным способам проникновения в дом? – осведомился Ниалл. – Не попытался познакомиться, представиться или, может быть, нанести визит?

Тейн метнул в короля сердитый взгляд. К счастью, они были сводными братьями, и Ниалл смотрел на дерзости Тейна сквозь пальцы, позволяя ему намного больше, чем остальным при своем дворе.

– А что, по-твоему, я делал? Разумеется, я уже позаботился о том, чтобы представиться.

Черт возьми, Тейн никак не мог выкинуть это знакомство из головы! Принц совсем не хотел, чтобы оно прошло вот так, но Честити выглядела такой невыразимо прекрасной, стоя там, в лабиринте, и Тейн так возжелал ее, что должен был из последних сил бороться с крепко сидевшей внутри его похотью, чтобы не наброситься на добродетельную девицу и не взять ее силой.

– И? – поторопил Ниалл.

Тейн нахмурился, вспоминая, как Честити сбежала от него.

– Она не хочет меня видеть.

Ниалл уставился на него, иронично усмехаясь:

– Чуть более серьезный вызов, чем ты думал поначалу?

– Да, – с досадой прошипел Тейн, – но это не стало бы проблемой, если бы некоторые благие варвары не позаботились о том, чтобы помешать мне увидеться с ней. Я нисколько не сомневаюсь, что слугами притворяются благие, которые проникли в дом специально для того, чтобы не дать нам возможности использовать свои умения и добраться до женщин. Благие пустили в ход свои чары. Сражаться с ними будет нелегко, ведь в том, что касается магии, наши силы равны.

– Что ж, могу ли я тогда посоветовать тебе поискать другие способы?

– Я пытался. Окна наглухо закрыты при помощи колдовства. Я являлся туманом и мглой, даже дождем, но так и не смог попасть внутрь.

– Тогда будь настойчивее! – рявкнул, приказывая, Ниалл. – Наш двор заслуживает, чтобы в этом вопросе ты проявил все свое упорство.

Тейн невольно зарычал от злобы. Да, он был упорным, но сейчас запутался, совершенно забыв о том, что нуждался в Честити прежде всего ради выживания своего двора, а не только для того, чтобы унять эту ноющую боль страстного желания в своих чреслах.

Потребность еще раз ощутить ее в своих объятиях оказалась для Тейна гораздо важнее истинной цели его пребывания здесь, в смертном королевстве.

– Эйвери, что ты выяснил о Ленноксе? – полюбопытствовал Ниалл.

Самый крупный из всех мужчин-фей, Эйвери отличался высоким ростом – он был значительно выше шести футов – и плечами шириной с гигантский дуб. Настоящий обжора, Эйвери был тем не менее бесконечно далек от жирного, ленивого лорда. Но его извечная потребность в большем – во всем – будоражила импульсивное желание испытать то, что могло насытить его неуемные чувства. Что ж, Ниалл умело использовал грех Эйвери в своих интересах. Ненасытный мужчина-фея ни за какие коврижки не остановился бы до тех пор, пока не убедился бы, что «сожрал» абсолютно все сплетни, ходившие о герцоге Леннокском.

– Очевидно, что герцог, который пытался произвести впечатление изначально состоятельного, финансово благополучного человека, получил весьма внушительную сумму три года назад. Люди его круга считают, что Ленноксу чертовски везет с инвестициями. Но эта хваленая удача герцога, смею добавить, не была такой уж невероятной – и улыбнулась ему лишь три года назад.

Глаза Ниалла вспыхнули.

– Судя по всему, Ленноксу удалось найти курицу, которая несет золотые яйца.

Кивая, Эйвери продолжил:

– Все, к чему он ни прикасается, обращается в золото. Леннокс стал не просто богатым, он добился гораздо большего. Герцог влиятелен, и нет человека в Лондоне, который не отдал бы все, что угодно, ради возможности поучаствовать в инвестиционной схеме Леннокса.

– А во что он вкладывает деньги? – ворчливо поинтересовался Киан.

Тейн уже явственно видел, как грех, сидевший внутри его брата-близнеца, придал голубым глазам Киана мрачный зеленоватый оттенок. Зависть… ужасный грех, ложащийся на плечи своего хозяина непосильным грузом.

Пожав плечами, Эйвери прислонился к стволу дерева.

– Как обычно. В земли, недвижимость. В биржевой консорциум, который занимается разработкой земельного участка за Гросвенор-сквер, в завод на севере, строящий какие-то локомотивы, приводимые в движение паром. Его интересы и капиталовложения разнообразны. Но, – добавил Эйвери, искоса взглянув на собратьев, – существует одно дело, о котором он предпочитает помалкивать.

– Да ну? – отозвался Ниалл, моментально настораживаясь.

– Торговля телами, – объяснил Эйвери. – Я обнаружил этот факт прошлой ночью, когда подпитывал свой грех. Вы ведь знаете этих нимф, никогда не умеют держать свои языки за зубами – воистину, благословенный дар!

И он снова лукаво улыбнулся.

Сверкнув, глаза Тейна изумленно расширились.

– «Нимфа и сатир»?

Эйвери кивнул.

– Этот чертов ублюдок – пассивный компаньон, не принимающий участия в руководстве. Он знает о нас. По крайней мере, он знает о том, что феи существуют.

– Похоже, герцог давно привык вести дела с феями, – задумчиво заметил Ниалл, пристально глядя в небо.

– С благими феями, – презрительно фыркнул Киан. – Леннокс – в союзе с ними.

Ниалл обернулся к брату-близнецу Тейна и улыбнулся:

– Так давайте же покажем ему, как ведут дела неблагие. Давайте встретимся с ним через пару ночей в «Нимфе и сатире», тогда-то и посмотрим, какие аргументы сможем найти, чтобы убедить его светлость позволить вам троим стать спутниками жизни его прелестных дочерей.

– Я не могу ждать две ночи, – импульсивно, сгоряча бросил Тейн. Черт возьми, ему нужно уметь себя контролировать! Что же за безумие так беспардонно вторглось в его мысли? В конце концов, она была лишь женщиной. Средством, которое могло снять проклятие.

– Мой брат горит желанием потешить свой член, – засмеялся Киан, но Тейн увидел в его глазах зависть. – Да и кто отказался бы от этого сладкого и сочного лакомого кусочка? Держу пари, ее хватит на нас двоих, можешь и поделиться, брат!

«Не выходи из себя», – мелькнуло в голове Тейна. Это говорит зависть, не Киан – его брат-близнец. Но гнев и острая ревность внезапно охватили Тейна. Неужели это мучительное чувство – то, с чем приходится иметь дело Киану, то, что сидит у него внутри? Действительно ли его грех ощущается вот так и брат-близнец постоянно находится во власти этого всепоглощающего злорадства? Этой настойчивой, необъяснимой тяги брать и владеть, совершенно не считаясь с болью, которую подобное желание может принести другим?

Одна мысль о том, чтобы разделить Честити с кем-либо еще, привела Тейна в неистовство, заставила стать таким же вспыльчивым, как его король, которым управлял другой страшный смертный грех – гнев.

Эйвери, этому ненасытному ублюдку, вздумалось поддержать Киана:

– Да, она – пышная, с роскошными формами, как раз в моем вкусе. Я мог бы показать ей парочку-другую таких вещей, на которые и сама похоть не способна! Вот уж воистину: никогда не соглашайся на одно блюдо, если тебя ожидает целый стол с яствами, которые можно попробовать!

Не успев толком подумать, что творит, Тейн выхватил шпагу из ножен и приставил ее блестящий наконечник к кадыку Эйвери. Волшебный металл со свистом рассек воздух и угрожающе сверкнул, когда сталь уколола плоть прожорливого мужчины-феи.

– Я проткну тебя этой шпагой насквозь, если ты хотя бы посмотришь в ее сторону!

В этот момент наконечник другой шпаги опустился поверх оружия Тейна, что вынудило темного принца убрать руку подальше от горла Эйвери.

– Нет ни малейшей надобности убивать друг друга, – тихо произнес Ниалл. – Для каждого из нас есть своя женщина.

– Но одной женщины мне недостаточно, – возразил Эйвери. Хитринка, так часто сквозившая в его взоре, исчезла, уступив место страху. Это была не тревога, вызванная угрозой пасть от шпаги Тейна, Эйвери находился во власти другого страха. Неотступно преследовавшего его, сидящего в самой глубине души.

– Возможно, мы обнаружим, что победили свои грехи, как только овладеем добродетелями, – предположил Ниалл. – Быть может, того, что так мучает нас сейчас, больше не будет. Не исключено, что все мы тогда освободимся.

Закрыв глаза, Эйвери устало прислонил голову к стволу дерева.

– Не могу даже представить, каково это будет. Я никогда не смел даже мечтать об этом.

– И я тоже, – пробормотал Киан.

– Ни один из нас не помышлял о таком раскладе, и все же это может произойти уже в обозримом будущем, – обнадежил подданных Ниалл. – Мы обнаружили четырех из наших добродетелей. Теперь нужно найти способ овладеть ими. Причем не прибегая к магии фей, а это означает, что мы должны действовать сообща, противостоя нашим грехам и всем остальным напастям.

Кивая, Эйвери и Киан согласились с королем. Только сейчас Тейн заметил, что кончик его шпаги остановился на уровне сердца Эйвери. Все внутри еще пожирали ревность и страстное желание защитить Честити, но Тейн кивнул, позволив шпаге скользнуть вниз.

– Через две ночи, в «Нимфе и сатире», – напомнил Ниалл.

– Мой осведомитель говорит, что Леннокс никогда не позволяет себе нарушать меры предосторожности, – сообщил Эйвери. – Его деловые контакты с публичным домом осуществляются через частного поверенного и управляющего.

– Я приведу его, – заверил Ниалл. – Только удостоверьтесь, что вы трое там будете. Кстати, а где Ринион, куда он запропастился?

– Должно быть, забылся, глядя на свое отражение в зеркале и восхищаясь собственной красотой.

Ниалл усмехнулся, услышав в словах Киана нескрываемую зависть к легендарной красоте Риниона.

– Гордыня действительно не прочь полюбоваться собой. Но разыщи его.

– Полагаю, наш гордый Ринион уже нашел свою добродетель. Он совершенно ясно дал понять, что собирается жениться и уложить ее в постель накануне Белтейна.

Ниалл нахмурился.

– Его не было в королевстве, когда я покинул свой двор этим утром.

– А вы видели его добродетель, ваше величество? – осведомился Эйвери. – Думаю, что нет, в противном случае поняли бы, что Ринион, по всей вероятности, держит ее под замком в своей комнате. Она – самая настоящая красавица, и Ринион при виде ее возгорелся, как жеребец, почуявший аромат кобылы.

Смеясь, Ниалл вложил шпагу в ножны.

– Что ж, в таком случае нам повезло. Возможно, Ринион уже обеспечил нас первой добродетелью.

Глаза Киана вспыхнули от негодования.

– Я буду следующим!

«Нет, – упрямо подумал Тейн. – Это буду я». Честити уже почти была в его руках. Он явственно чувствовал это.

– Мне нужно спешить, – возвестил Ниалл. – Я направляюсь на север, где, как донесла мне молва, живут женщины, которые могут быть последними из тех семи, что мы ищем. Делайте то, что должны делать, но помните: вы не можете опутывать их чарами или принуждать.

Тейн посмотрел вслед уносящимся из леса Эйвери, Киану и Ниаллу. Вскочив на коня, он чуть-чуть пришпорил его и пустился легким галопом по тропинкам Гайд-парка, верный Бел вприпрыжку помчался рядом. Спустя несколько минут, пролетевших как одно мгновение, Тейн оказался на дороге, ведущей к городскому дому Честити Леннокс.

Здесь принц и будет ждать. Если он не может прийти к ней, остается найти способ сделать так, чтобы она сама пришла к нему.

Превосходный вечер благоприятствовал прогулке по саду. Воздух наполнился свежестью, и заходящее солнце окрасило яркими лучами фуксии и померанцевые цветы, представив их в самом выгодном, изумительном виде. Взяв в пригоршню ландыши, Честити вдохнула пьянящий аромат. Она всегда наслаждалась благоуханием цветов и трав. Родные любили поддразнивать Честити, отпуская шуточки о ее чувствительном носе и утверждая, будто она похожа на ищейку. Честити допускала, что некоторая доля правды в этих словах есть. Ее чувство обоняния было сильным, великолепно развитым, настолько тонким, что она могла уловить едва заметные различия между начальной, средней и базисной нотами духов либо значительно улучшить вкус блюда с добавлением пряных трав или соусов. Даже сейчас, когда все вокруг наполнялось буйством цветочных запахов, Честити могла ощутить различие между сладковатым ароматом ландыша, который держала в руке, и утонченным, нежным благоуханием сирени, распустившейся в дальней части сада.

Прогуливаясь по утопающему в зелени, основательно заросшему без заботливой хозяйской руки саду, Честити мысленно составляла список дел, которыми нужно было заняться. Деревья и насаждения, похоже, находились в хорошем состоянии, но травы, буйно и небрежно разросшиеся, явно требовали безжалостной прополки. Последний раз Честити была в Лондоне – и в этом саду – еще маленькой девочкой. В то время как ее сестры предпочитали симметрично подстриженный декоративный сад на другой стороне двора, Честити всегда нравилось бывать на приусадебном огороде. Обычно она ходила туда в компании повара и экономки, миссис Бэддерли, помогая им срезать травы и цветы. Неухоженный сад неизменно таил в себе загадочное, магическое очарование, и Честити находила это донельзя интригующим. Здесь не существовало никаких формальностей, никаких правил. Цветы и травы росли рядом друг с другом, без всяких четко очерченных границ идеально нарезанных квадратов, как это было в декоративном саду. Тут она проводила дни напролет, гоняясь за бабочками и проказничая в компании помощницы повара.

Но потом они с сестрами уехали. Честити часто вспоминала об этом небольшом заросшем клочке зелени позади дома и безмятежных часах, которые она провела там, вольно резвясь среди цветов. Какая же досада, что ее любимый кусочек земли так запустили, позволив превратиться в неряшливые заросли!

Раз уж они собирались провести какое-то время в Лондоне, Честити просто необходимо было побывать в этом саду. Не только потому, что ее интересовали цветы и травы, но и потому, что ей требовалось отвлечься, выкинуть из головы события прошлой ночи в лабиринте и того темноволосого незнакомца. Он не сказал своего имени. Честити знала лишь то, что этот мужчина был принцем, и этот принц говорил с ней самым возмутительным, скандальным образом, причем она позволила ему это. Сказать по правде, Честити буквально упивалась его словами, наслаждалась тем, как его горячее дыхание обдавало ее горло, а его твердое тело прижималось к ее мягким формам.

Выбежав из лабиринта, Честити поняла, что совершенно дезориентирована. Ее голова все еще была тяжелой, затуманенной остаточным эффектом от соблазнительных дерзостей принца и пьянящего аромата, возвестившего о его прибытии. Хвала небесам, Мерси отыскала Честити и буквально притащила ее в пустую гостиную, где в мгновение ока привела в порядок волосы и платье сестры. Сердечная Мерси, сама доброта, не стала донимать Честити вопросами о причинах ее растрепанного вида и растерянного состояния. Но взволнованное выражение лица сестры красноречиво поведало Честити о том, как ужасно она на самом деле выглядела.

Пожаловавшись на головную боль, Честити изъявила желание покинуть бал, так что отец спешно усадил ее с сестрами в карету и отвез их домой. Мэри, разумеется, была в ярости, но Пру и Мерси, похоже, отнеслись к этому решению с пониманием. Оказавшись дома, Честити упала на свою кровать и тут же уснула так глубоко, словно приняла снотворное. Ее сон не был спокойным, его безмятежность нарушали видения и мечты о скрытом под маской незнакомце с синими глазами и темными волосами. Незнакомце, голос которого, казалось, то и дело нашептывал ей: «Впустите меня…»

Даже сейчас Честити улавливала этот еле слышный шепот, доносившийся из-за каменной ограды за садом. Она не знала, как противиться тихому зову, но понимала, что не должна ему поддаваться. На ее долю выпало испытание, осознала Честити. Настоящее искушение, проверка ее силы, ее добродетели. Иногда, особенно в темноте, лежа ночью одна в своей постели, Честити боялась, что не справится со своей миссией. Она чувствовала, как добродетель медленно отделяется от нее, но не находила в себе сил помешать этому.

Остановившись, чтобы осмотреть ряд пионов и их набухших бутонов, Честити заметила какой-то след в грязи. Он был огромным, заостренным у носка. Можно было не сомневаться, что этот отпечаток принадлежал сапогу, высокому ботфорту.

Ничего не скажешь, странное место для следа… Возможно, если бы ее отец был высоким крупным человеком или у них был бы садовник, Честити даже не задумалась бы о происхождении следа. Но ее отец не отличался высоким ростом и не мог носить сапоги такого размера, к тому же они прибыли в Лондон всего несколько дней назад, и садовник еще не приступил к работе. Этот загадочный след не мог принадлежать и брату Честити, Роберту. Хотя бы потому, что Роберт еще не успел навестить их.

Заинтригованная, Честити направилась по следам, отмечая, что они, похоже, уводят ее все дальше от сада и дома. Это открытие казалось еще более странным, ведь отпечатки сапог вели туда, где не было ничего, кроме каменной ограды, окружавшей сад. За пределами двора тянулась узкая полоска густого кустарника, который планировали вырубить, чтобы расчистить дорогу к другому кварталу изысканных городских домов.

«Куда же ведут эти следы?» – гадала Честити, крепко сжимая в руке букет цветов. След резко оборвался у обвитой плющом стены за садом. Между тем солнце стремительно опускалось за линию горизонта, уступая место луне, которая уже показалась на вечернем небе. Здесь, в дальнем углу сада, было довольно темно, заросли плюща и тень от дома и крон деревьев нависали над стеной. Благоразумнее всего для Честити было немедленно вернуться к дому, но она отмахнулась от доводов инстинкта самосохранения.

Опустившись на колени, Честити заметила, что земля по ту сторону ограды была притоптана, словно по ней кто-то двигался. Но кто? Ворот в саду не было, по крайней мере Честити не могла припомнить ничего подобного. Но там виднелся отпечаток сапога…

Возможно, оставивший следы человек взобрался на садовую ограду и спустился с другой стороны? Но что этот некто мог делать у них во дворе? Неужели к ним забрался грабитель? Вор, промышляющий в домах? Страх пронзил Честити, заставив мысли тревожно заметаться в голове. Но вот подул легкий ветерок, который подхватил длинные, свободно спадающие усики плюща и смахнул их с камня, на мгновение обнажив проржавевший кусок металла. Что это – засов? Ворота?

Честити отбросила побеги плюща, обнаружив в слабом отблеске вечерней зари давно заброшенную, полуразрушенную садовую калитку. Казалось, Честити никогда не слышала об этой калитке, но стоило ей потянуться к покрытому ржавчиной засову, как в памяти тут же всплыли давние-давние воспоминания.

– О, не вздумайте проходить через эти ворота, мисс, – доверительно сообщила ей помощница повара на ярко выраженном йоркширском диалекте. – Иначе феи схватят вас, похитят, и мы никогда больше вас не увидим, даже воспоминания не останется!

Волнение отозвалось слабым трепетом в животе, когда Честити вспомнила тот день и явственно увидела, как ее собственный пухленький детский кулачок сжался на засове. В ту пору Честити было шесть, и она слыла довольно рисковой девчонкой, настоящей проказницей – невинной озорницей, как всегда говорил ее отец. Помощница повара, чье имя Честити теперь затруднялась вспомнить, была суеверной юной леди. Впрочем, склонность к суевериям отличала почти всех сельских жителей севера страны. Увы, и обитателей Гластонбери едва ли можно было охарактеризовать как-то иначе, поскольку и сама Честити тоже верила в существование волшебных сил.

– Вы верите в то, что феи есть на самом деле? – Честити припомнила, как задала этот вопрос молодой женщине, оттащившей ее от калитки.

– Да, верю. И вы тоже должны верить.

– А эти феи – хорошие?

– Нет, мисс. Не все. Некоторые феи… Ладно, некоторые феи сотканы из шалостей и темноты.

– Темноты? – переспросила сбитая с толку Честити.

Молодая женщина тут же вспыхнула и бросила взгляд через плечо, желая убедиться, что повар их не услышит. Тот был поглощен работой, энергично нарезая веточки розмарина.

– Да, темноты. Правда, об этом виде тьмы вам знать еще рано. Но смею вас заверить, темные феи способны развращать, соблазнять с помощью всевозможных порочных наслаждений.

В то время Честити, наивная чистая душа, даже не догадывалась, что имела в виду служанка, зато сейчас она прекрасно понимала это. Она верила в то, что где-то живут эти загадочные феи, и знала: они настолько красивы и чувственны, что способны соблазнить даже монахиню, заставив ту предаться греху.

Сегодня вечером, окруженная темнотой сумеречного неба, Честити в полной мере осознавала, что ей уже не шесть лет. И рядом не было никого, чтобы предупредить ее об угрозе, увести подальше от этих ворот и напомнить ей, что далеко не все феи доброжелательны и великодушны. Независимо от того, что таилось за садовой калиткой, это нечто оказалось значительно сильнее детских воспоминаний. Оно и потянуло Честити вперед, заставляя забыть о том, что сгущается тьма и благовоспитанной девушке в такую пору давно следует быть дома.

Бросив букет, Честити обеими руками принялась дергать засов, который, казалось, проржавел настолько, что уже не откроется. Но это было невозможно! В конце концов, сюда ее привели следы. В сущности, они, похоже, исчезали под этой калиткой. Кто-то был в саду, и этот кто-то сумел открыть старые ворота и выйти через них.

Честити из последних сил дернула засов. Древние петли двери со скрипом поддались, позволяя открыть калитку достаточно широко для того, чтобы проскользнуть в них боком. Когда Честити протискивалась сквозь образовавшуюся щель, ее платье зацепилось за ржавый гвоздь, который порвал подол и чулок, оцарапав кожу на лодыжке.

Но Честити едва ли чувствовала боль. Сейчас она могла лишь озираться с благоговейным страхом, рассматривая представшую перед ней волшебную страну. Лес. Заколдованный лес, который, казалось, был необычайно прекрасен – и ярко сверкал перед ней. Честити никогда прежде не видела ничего столь же восхитительного. И эти ароматы… Она глубоко вдохнула, улавливая смесь цветочного благоухания и насыщенного запаха специй. Напоенный ароматами воздух поражал комбинацией столь разных нот – легких, свежих и тяжелых, одурманивающих.

У зарослей древних дубов и рябины Честити заметила темноволосого мужчину верхом на вороном коне. Рядом с ним послушно стоял большой белый охотничий пес с черными глазами, смотревший на девушку так, словно он и его хозяин только и ожидали ее прихода.

Резкий порыв ветра приподнял юбки Честити, заставив их вздыматься волнами вокруг ее ног. Ветер подхватил запах крови, которая, по ощущениям Честити, начала сочиться из ее ноги на туфлю, и отнес его в сторону страшной собаки и мужчины. Пес заскулил и уселся, беспокойно поводя носом, словно взбешенный резким, металлическим привкусом крови. Синие глаза мужчины внезапно потемнели от необузданного желания, и это испугало Честити.

Она повернулась, приготовившись бежать, ощущая, как все обострившиеся инстинкты умоляют ее немедленно спасаться, но калитка вдруг с грохотом захлопнулась, и неудержимая сила принялась тянуть ее к окружавшему стеной лесу. Пес снова заскулил, и Честити медленно обернулась. Вдавившись спиной в калитку, она в ужасе наблюдала, как уши чудовищного зверя прижались к его огромной голове. Честити мысленно приготовилась к нападению, поскольку теперь пес уже низко, протяжно выл, не сводя черных глаз с маленькой темно-красной лужицы у ее ноги.

Мужчина пустил коня вперед и вскоре очутился совсем рядом, показавшись в ярком лунном свете. Это был тот же самый человек, которого Честити встретила на тропинке в Гластонбери. Таинственный и соблазнительный незнакомец, который был главным героем ее ночных грез.

Тот самый обольститель, что заставил ее думать о запретном, хотеть недозволенного в темноте ночи, оставаясь в одиночестве и чувствуя, как сгорает от желания собственное тело.

– Нет, – прошептала Честити, и ее глаза испуганно распахнулись. Незнакомец улыбнулся, заметив, как она потянулась к калитке за спиной, как дрожащими пальцами попыталась отыскать засов. В отчаянии, лихорадочно Честити попыталась открыть ворота, но все ее усилия оказались тщетными.

– Честити Леннокс, – растягивая слова, произнес мужчина гипнотическим, обольстительным голосом. – Я ждал вас.

Глава 6

Запах крови – крови Честити – обрушился на Тейна, вызывая похоть из самых потаенных глубин его души. Обычно, когда похоть была голодна и требовала немедленного утоления, почти ничто не могло заставить ее отступить. Но на этот раз запах и вид сочившейся из ноги Честити крови заставили смертный грех Тейна удалиться, освобождая его, позволяя соскользнуть с коня и направиться к девушке. Бел тут же вприпрыжку понесся вслед за хозяином, точно так же сгорая от нетерпения, чтобы оказаться рядом с Честити.

Крепко прижимаясь спиной к садовой калитке, бедняжка, казалось, еще больше побледнела, с ужасом наблюдая за их приближением. Тейн предположил, что эта бледность объяснялась не потерей крови, а тревогой, паническим ужасом перед ними двумя – Белом и им самим.

Вспомнив о том, что она боится животных, Тейн строго приказал Белу: «Рядом!» Наглый щенок было зарычал, выражая недовольство, но, заметив красноречивый сердитый взгляд хозяина, благоразумно решил послушаться.

– Ну-ка, присядьте. – Взяв ее за руку, Тейн бережно повел Честити к каменной скамье, стоявшей под плакучей ивой.

Содрогаясь всем телом, Честити послушно направилась за ним, ни на мгновение не сводя распахнутых от страха глаз с дерзкого Бела.

– Он вас не съест, если вы именно этого так боитесь.

Честити не улыбнулась его шутке, в сущности, она лишь все больше дрожала, пока Тейн помогал ей добраться до скамьи. Наконец Честити уселась, и от Тейна не укрылось, как она вздрогнула, очевидно от боли. Опустившись на колени, он принялся осторожно стаскивать туфельку с ее правой ноги.

– Не нужно! – взвизгнула Честити. Не послушавшись, Тейн еще раз попытался снять туфлю, но девушка отдернула ногу и поспешила отодвинуться на безопасное расстояние. – Не трогайте, там всего лишь царапина, и это неприлично, вы не должны видеть мою… ногу.

Ничего, мелькнуло в голове Тейна, он еще увидит гораздо больше, чем ее ногу, – и очень скоро. Но ему стоило помнить о том, что Честити – леди, а леди не позволяют джентльменам – не важно, знакомым или нет – прикасаться к себе. Где бы то ни было. Даже к такому безобидному месту, как нога. А уж эта, особенная леди, напомнил себе Тейн, была кем-то неизмеримо большим, чем просто девушкой знатного происхождения, леди из светского общества. Она слыла образцом добродетели.

– Вы поранились, и теперь идет кровь, – мягко ответил Тейн. – Позвольте мне помочь вам.

Честити перехватила его взгляд, и принц заметил, какой настороженной она была.

– Я просто вернусь домой через эту калитку. Моя горничная посмотрит, что с ногой.

– Почему? Если я здесь, рядом, и готов вам помочь?

Честити вскинула подбородок, метнув в Тейна дерзкий взгляд:

– Потому что мы с вами не знакомы, сэр, и вы ведете себя слишком бесцеремонно, уделяя непозволительно много внимания моей скромной персоне.

– Мы ведь познакомились на днях. Забыли?

Голос Тейна понизился, напомнив ей о встрече с чувственным незнакомцем в лабиринте. В этот-то момент Честити и поняла, что мужчина из Гластонбери и тот обольститель – одно и то же лицо. Щеки вспыхнули огнем, стоило вспомнить сцену в лабиринте, его лицо у ее грудей, его язык, порхающий вокруг ее соска… О, как же Честити хотелось испытать это снова! Нет, даже больше: она жаждала остаться здесь и насладиться его обществом. Узнать, кто же он такой. Выяснить, чего добивается от нее. Возможно, даже принять его ухаживания. Впрочем, в середине вечера она еще могла бы допустить столь причудливые, смелые мысли, но уже наступила ночь, а это было совсем другое дело. Честити просто не могла позволить себе оставаться здесь.

– Меня зовут Тейн, – отвлекая ее от раздумий, представился мужчина, напомнив о встрече на тропинке в Гластонбери. – Вы были со своими сестрами.

– Это не было надлежащим представлением, сэр. Мы по-прежнему не знакомы друг с другом, и, таким образом, это… – она обвела взглядом окружавший их сад, – это укромное место, в котором мы сейчас с вами находимся, таит в себе серьезную опасность. Ну а теперь прошу меня извинить.

Миниатюрная ножка выскользнула из ладони Тейна, и Честити попыталась подняться. Увы, удержать равновесие ей не удалось из-за боли в лодыжке – сильной боли, которая ясно отразилась на ее лице. Но совсем как гордый, решительный маленький солдат, Честити сделала один шаг, потом – другой и с трудом похромала обратно к воротам, туда, куда Тейн не мог попасть.

Он знал, что не должен так поступать, но выбора не было. Сорвавшись со скамьи, он догнал Честити и схватил ее, повернув к себе так, чтобы обхватить ладонями ее щеки и заставить посмотреть на него. А потом Тейн медленно опустил голову, прильнув ртом к ее уху, легонько касаясь губами ее волос. Боже, она пахла так восхитительно! Так правильно и гармонично… Никогда еще запах женщины – неземной или смертной – не пробуждал в Тейне столь глубокого, необузданного страстного желания. Он хотел ее. Хотел с ослепляющей силой, которой не мог сопротивляться. Вот и теперь Тейн притянул Честити ближе, прикасаясь к ней всем телом в попытках ослабить ее оборону.

– Отпустите меня, – чуть не задохнулась от волнения она.

Нет, Тейн не мог внять ее просьбе. Даже при том, что он так желал сделать это, принц уже потерял контроль над собой. Похоть начала управлять им теперь, вступила в свои права, будто отделилась от мужчины-феи и поглотила его.

– Честити, – тихо произнес Тейн, скользя губами вниз, к ее шее, – вы ведь знаете, как прельщаете меня.

– Отпустите меня немедленно, сэр!

Пронзительность ее голоса прорвалась сквозь легкую дымку похоти, затуманившую не только взгляд, но и разум принца. Он не знал, как смягчить непокорную добродетель, заставить ее возжелать его. Никогда прежде Тейн еще не встречал женщину, которую не мог соблазнить. Никогда – до этого момента.

– Пожалуйста…

Ее мольба пронзила сознание Тейна, заставив одуматься.

– Простите меня. – Он с большой неохотой отошел от Честити. Оказавшись на достаточно безопасном расстоянии от нее, принц смущенно прокашлялся. – Вам не стоит бежать от меня. Просто скажите, чем я могу вам помочь.

– Позвольте мне вернуться в мой сад.

«Все, что угодно, только не это», – подумал Тейн. Честити так недолго была здесь, с ним! А он потратил впустую эти драгоценные моменты, основательно напугав ее своей персоной! Тейн совершенно растерялся, не зная, как же исправить ситуацию и хоть немного уменьшить ее страх. Как сменить осторожность пламенной страстью к нему.

Ни одна женщина не была способна – да и не хотела – противиться эротическому очарованию Тейна. Так что эта женщина, которая, похоже, не желала его вообще, была для него в новинку. При этом Тейн мог со всей честностью как на духу признаться: он никогда не хотел ни одну женщину так сильно, как Честити Леннокс. Мысль о том, что сейчас она покинет его, заставила Тейна запаниковать. Подумать только – она собиралась оставить его, прекрасного мужчину-фею, который не мог пожаловаться на недостаток внимания женщин, соперничавших за его внимание и его тело! Пальцы Тейна непроизвольно потянулись к Честити, привлекая ее пышное тело ближе.

– Милорд! – потребовала она. – Отпустите меня сейчас же! Это и без того верх неприличия – оставаться наедине с вами, а тем более в темноте!

Тейн подчеркнуто не замечал ее протестов: он знал, что должен делать. И принялся нашептывать Честити на ушко древнее магическое заклинание. В то самое мгновение, когда она обмякла в его объятиях, мужчина-фея понял, что волшебные слова сработали.

Завороженная, Честити теперь находилась в состоянии оцепенения, и все-таки Тейн пустил в ход не все свои чары. Принц успокоил себя, что лишь временно отошел от правил, не нарушая их. Он ни за что не использовал бы свое колдовство, чтобы соблазнить ее, даже несмотря на то, что похоть, как и его собственное тело, молила о чувственной разрядке.

Пытаясь думать хоть о чем-нибудь, кроме секса, Тейн потянулся к руке Честити.

– Давайте осмотрим рану, не возражаете? – предложил он, помогая девушке добраться до скамьи. Она осторожно уселась, скромно сложив руки на коленях – в жесте, который, не сомневался Тейн, был для нее инстинктивным.

Бел воспользовался моментом, чтобы сунуть морду между плечом хозяина и ногой Честити, обтянутой чулком, который теперь был испещрен красными пятнами.

– Не сейчас, – бросил Тейн псу.

Бел послушно уселся рядом и принялся ждать.

– Он не собирается нападать на вас, – тихо объяснил Тейн, осторожно поворачивая ногу внутренней стороной, чтобы осмотреть то, что, как он надеялся, было лишь царапиной на лодыжке. – Он помнит вас, только и всего, и очень хочет подружиться с вами.

Прекрасные зеленые глаза Честити остановились на Тейне, и мощное воздействие ее взгляда, сосредоточенного на нем, заставило похоть с новой силой забурлить внутри. С помощью магического заклинания сомнение и страх исчезли из глаз добродетели, они остались такими же широко распахнутыми и блестящими – но на сей раз мечтательными. Залюбовавшись этим взором, Тейн невольно подумал, как выглядела бы Честити, если бы он поцеловал ее или раздразнил ее кожу своим языком. Сейчас, замерев между бедрами Честити, принц, разумеется, не мог не мечтать о том, чтобы плавно сдвинуть наверх слои тафты и льна, обнажив ее лоно, которое как раз оказалось бы на идеальном для чувственных ласк уровне.

Тейн хотел этого: попробовать ее сладостный вкус, медленно соблазнять ее своим ртом, чувствовать ее пальцы, сжимающие его волосы. Он жаждал ощущать ее бедра, манящие его покачиваниями в извечном женском ритме, молящие его о большем…

Независимо от того, насколько сильно он желал всего этого, Тейн не мог позволить своему греху победить его, стать более сильной сущностью. Сейчас, находясь под воздействием легких чар, которыми принц опутал ее, Честити была такой уязвимой… Но он прибег к своей волшебной силе только для того, чтобы залатать ее кровоточащую плоть, унять ее боль – и, естественно, ослабить чувство страха перед Белом. Тейн никогда не прибег бы к своим колдовским силам с Честити, чтобы воспользоваться ее состоянием. Но похоть и знать не желала об этих благородных намерениях. У похоти не было чести. Никаких чувств, кроме сладострастной эйфории. Тейн боялся, что вырвавшийся из-под контроля грех подтолкнет его к всевозможным аморальным поступкам, к чему-то безнравственному, что заденет честь и душу – его собственные, а не сидевшей в нем похоти.

Но сам Тейн обладал честью. Достоинством. А совращение Честити с помощью колдовства не было делом благородным. Кроме того, Тейну требовалось, чтобы она страстно возжелала его, его самого. Ощутила то, что до сих пор по-настоящему не чувствовала к нему ни одна женщина. И Тейн с горечью подумал о том, что все они, так добивавшиеся его расположения, мечтали лишь о похоти и никогда – о принце-фее.

Интересно, каково бы это было – чувствовать, что женщина питает страсть исключительно к нему самому? Обладать такой женщиной? Быть связанным с ней крепкими узами, чем-то неизмеримо большим, чем просто сексом? Тейн никогда не испытывал ничего подобного, не переживал эмоциональную привязанность ни в одной из своих связей. Но теперь его вдруг охватила потребность ощутить все это – подлинные дружбу и любовь. Ему захотелось постичь прелесть тихой беседы, когда любимая женщина лежит в твоих объятиях. Узнать, на что это будет похоже – прикасаться к своей суженой без намерения утолить сексуальные аппетиты, скорее для того, чтобы просто почувствовать нежность ее кожи, и притянуть ее ближе к себе, мечтая сделать частью своей души…

Сжав лодыжку Честити, Тейн опустил глаза на свои пальцы, державшие травмированную ногу. Он попытался сосредоточиться на других мыслях и забыть о том, в чем только что признался себе. Похоть и Тейн были синонимами. Неотделимыми друг от друга. Честити пришлось бы принять обоих. И… принцу пришлось бы разделить ее с похотью, независимо от того, как сильно он жаждал обладать ею в одиночку. Захотела бы похоть тех нежных, сокровенных моментов, о которых так мечтал Тейн? Позволил бы грех нечто подобное?

Чувствуя, как заплетается потяжелевший язык во рту, Тейн заметил, что и его сердце вдруг стало вести себя странно – словно перестало биться в прежнем, спокойном ритме. «Не стоит задерживаться на вещах, которые нельзя изменить», – сказал он себе. Честити должна прийти в мир Тейна прежде всего ради блага его двора. И именно поэтому она, в сущности, не может всецело принадлежать ему. Но, Господь свидетель, принц хотел, чтобы эта женщина была его – вся его, целиком и полностью.

Тейн еще раз украдкой взглянул на Честити, и его тело загорелось страстным желанием. Она просто идеально подходила ему! Это был бы на удивление восхитительный союз ангела и дьявола. Ее тело, думал Тейн, окидывая взглядом лиф платья, казалось воплощением подлинного греха. Оно было создано для утоления чувственных аппетитов мужчин-фей.

Честити посмотрела Тейну в глаза, и прямота ее взгляда заставила его поежиться. Принц нисколько не сомневался в том, что за все это время пристального изучения его в голове Честити Леннокс не мелькнуло ни одной распутной мысли о нем – о них, слившихся в порочном экстазе.

Тейну действительно стоило переключиться, подумать о чем-то другом, кроме ее восхитительных грудей, укутанных тонкой кружевной косынкой, которая спадала с лифа. Ложбинка декольте под дорогим кружевом манила, и принц был близок к тому, чтобы откликнуться на этот призыв. С любой другой женщиной это было бы так легко, но с этой, одной-единственной…

– Расскажите мне, почему вы так боитесь животных?

Ее взгляд соскользнул с лица Тейна и остановился на Беле. Пес прижался к Честити, заставив ее содрогнуться и вцепиться в плечо принца, словно ища спасения. Она сжала бархат его камзола, и сердце в груди Тейна учащенно забилось. Понимала ли Честити, какой пытке подвергала волшебного принца, когда прикасалась к нему вот так? Ее аромат… Тейн просто сходил от него с ума. Что же это? – гадал он, осторожно вдыхая сладостный запах. «Ангельская вода»… эти духи как-никак считались последним писком моды. Каждая изысканная леди в Лондоне считала своим долгом нанести себе на грудь букет ароматов померанцевых цветов, розы и миртового масла. К этому смешению нот прибегали, чтобы соблазнять мужчин, использовали его в качестве афродизиака, помогавшего будить дремавшее глубоко внутри сексуальное влечение. Но никогда еще эти духи не производили такого эффекта на Тейна. Возможно, потому, что ему еще не доводилось сталкиваться с подобным соединением густого пьянящего благоухания с очаровательным ароматом невинности. Этот запах так и влек Тейна, моля его овладеть Честити всеми известными ему способами.

Пальцы, вцепившиеся в его плечо, отвлекли Тейна от порочных мыслей. Что и говорить, он действительно был не кем иным, как чудовищем, похотливым животным. Примитивным существом, которым управляли низменные мысли и грех. Смог бы он хоть когда-нибудь дать Честити подобие нормальной жизни – земной жизни? Или все их существование крутилось бы вокруг секса и чувственного наслаждения? За все те годы, долгие годы, что грех рос и укреплялся внутри Тейна, похоть завладела им, оставив в полном неведении относительно того, кем же на самом деле являлся сам темный принц.

Тейн никогда не беспокоился об этом прежде, но теперь, странным образом, совершенно чуждые мысли начали упорно вторгаться в его разум. Он едва знал эту женщину и все же мечтал о глубокой и прочной связи с ней. Соединении, которое было бы… да, сексуальным. Но и об узах, которые были бы основаны в том числе на дружбе. Близости. Умиротворении. Тейн не знал, когда все изменилось, но отныне он хотел большего. Не только партнершу по постели, но и помощницу, спутницу жизни.

– Сэр?

Покачивая головой, Тейн попытался стряхнуть с себя это наваждение и вдруг осознал, что все это время всматривался в лицо Честити. Буквально пожирал ее глазами. Смотрел и смотрел, мечтая обо всех этих вещах, которые хотел сделать с нею, и ни одна из мыслей темного мужчины-феи не была направлена на благо его гибнущего двора или снятие этого ужасного проклятия, обрекшего на несчастья его род. Здесь, в смертном королевстве, он совершенно забыл о своей главной цели.

– Вы что-то сказали? – осведомился Тейн, притворяясь, будто осматривает лодыжку Честити.

– Вы спросили о моем страхе перед собаками.

– Да, хотелось бы узнать об этом.

Тейн почувствовал дрожь, пробежавшую по телу Честити, а потом ее пальцы соскользнули с его плеча, легонько коснувшись пряди волос, выбившейся из его косы. Настала очередь Тейна дрожать от этого невинного прикосновения. К счастью, Честити находилась под действием чар и не подозревала о беспутных мыслях и желаниях, будораживших его. Если бы принц не очаровал добродетель своим колдовством, он не смог бы провести это время с ней, такой беззащитной, уязвимой…

– В детстве пес… точно такой же большой, сбил меня с ног. Он… укусил меня за руку, а потом принялся таскать за ногу. Уверена, он собирался разорвать меня на части!

Бел сидел, часто и тяжело дыша, высунув язык. Когда он облизнулся, Честити тихонько захныкала и прижалась к Тейну еще крепче, вцепившись так, словно он был ее спасителем.

– Я… я все еще могу чувствовать, как его зубы вгрызаются в мою плоть.

– Тсс, – прошептал Тейн. – Не нужно изводить себя столь мучительными воспоминаниями.

Принц потянулся к лицу Честити, и она изумила – и восхитила – его, положив щеку ему на ладонь. «Это все действие магии», – напомнил себе Тейн. Это была не настоящая Честити – околдованная.

– Иногда я вскакиваю по ночам, кричу, вспоминая это ощущение зубов собаки на моей коже, явственно чувствуя, как пес терзает мое тело…

– Здесь, со мной, вы в полной безопасности, Честити. Я не позволю никому и ничему причинить вам боль. Не позволю – даже вашим ночным кошмарам.

Нежно скользнув пальцами по щеке Честити, Тейн наслаждался ощущением этой мягкой, как лепесток, кожи, пытаясь представить, что чувствовал бы, окажись ее соблазнительное, с пышными формами тело в его объятиях. Это было бы нечто в высшей степени возбуждающее! Но принесло бы это желанное наслаждение сейчас, в этот самый момент, когда Честити отчаянно цеплялась за Тейна, а он защищал ее от пугающего прошлого?

Женщины добивались темного принца ради наслаждения, но никогда не искали у него спасения. Ни одна смертная женщина не обращалась к нему с просьбой о защите, не просила оберегать ее. Сжимать в объятиях до тех пор, пока не утихнет шторм страха.

Когда Честити взглянула ему в лицо, а ее пальцы еще крепче вцепились в его плечи, Тейн с удвоенной силой захотел от нее большего, чем просто секс. Он хотел завоевать ее доверие. Стать для нее воплощением рыцаря в сияющих доспехах. Это казалось смешным, но Тейн действительно жаждал чего-то более сокровенного от своего союза с предназначенной ему добродетелью.

Нарушив очарование взгляда зеленых глаз, принц вернулся к осмотру ноги Честити и сосредоточился на том, что должен был сделать.

– Клянусь вам, всей своей честью, что Бел не причинит вам зла, Честити, – никогда.

Белый чулок пропитался кровью и порвался на лодыжке, свежая красная струйка вытекала из-под разорванного в клочья шелка. Не в силах унять дрожь в руках, Тейн скользнул ладонью вверх по икре Честити, понимая, что чулок нужно как можно быстрее снять. Ветер усилился, подхватывая и бросая в воздух резкий, металлический привкус крови, вновь заставивший Бела завыть. Услышав этот протяжный, ужасающий звук, Честити подскочила на месте и взвизгнула.

– Не волнуйтесь, моя ненаглядная. – Тихие, ласковые слова легко сорвались с языка Тейна.

– Мне не нравится, как этот пес смотрит на меня, словно я – аппетитная и сочная отбивная из ягненка.

Несмотря на сковавшую все внутри напряженность, губы Тейна невольно растянулись в улыбке, и он от души рассмеялся шутке Честити:

– Откуда вы знаете, что ягнятина – его любимое блюдо?

Она с опаской посмотрела на Бела:

– Он выглядит одним из тех чудовищ, которые наслаждаются пожиранием самых невинных созданий.

Если Честити так боялась чудовищ, пожиравших невинные души, ей стоило всерьез опасаться не Бела – его хозяина. Тейн посмотрел на воплощенную добродетель: она взирала на него так, словно знала о таившемся у него внутри похотливом животном, этом необузданном звере, желавшем бросить ее на землю, задрать ее юбки и погрузиться в ее тело. Тейна охватило такое чувство, словно похоть томилась от голода, требуя немедленного насыщения. В этот миг принц не думал ни о наслаждении женщины, ни о неторопливом соблазнении, только об экстазе – своем собственном.

Как же Тейну не хотелось, чтобы эта невинная красавица просто сидела с ним рядом! Он желал, чтобы Честити извивалась от страстного желания, пылала от сексуального возбуждения. Мечтал, чтобы ее первый раз был восхитительно-бурным, всепоглощающим. Сейчас, в этом изголодавшемся состоянии похоти не было места для ленивых, неспешных нежностей и поцелуев. Никакого медленного обольщения. Это было бы плотское соединение. Дикое, первобытное совокупление. Ее первый раз был бы низменным, животным. Не прекрасным и нежным – какого, по мнению Тейна, она и заслуживала.

Нет, с Честити он не мог вести себя как чудовище!

– Вы доверяете мне, моя ненаглядная?

Голова Честити склонилась набок, и лунный свет ореолом засиял вокруг ее волос, придавая ей облик божественной девственницы, коей она, несомненно, и была. Ожидая ее ответа, Тейн изучал выражение ее лица, любовался ее мягко изогнутыми бровями, которые сейчас беспокойно хмурились.

– Я понимаю, что мне не следует доверять вам, но ничего не могу с собой поделать. Что-то глубоко внутри шепчет мне, что вы достойны доверия. Что я должна вам верить. Этот голос, там… – Честити запнулась, покачала головой и огляделась.

– Что же говорит этот голос? – спросил Тейн, скользнув ладонью дальше, под ее колено. Дыхание Честити сбилось, и этот прерывистый хриплый звук резким ударом отозвался в его чреслах.

– Этот голос, – прошептала она, – говорит о странных, незнакомых мне чувствах. Он заставляет меня страстно желать того, что – я точно знаю – греховно и безнравственно, того, чего я не должна ощущать. Разум твердит мне, что доверять вам – сущее безумство. Что вы – не тот, кем кажетесь.

Тейн мгновенно насторожился и занервничал. Что она могла знать о нем? Принц приложил все усилия, чтобы скрыть свой волшебный ореол мужчины-феи. Чтобы выглядеть не кем иным, кроме как титулованным джентльменом.

– Кто же я тогда?

Ее взгляд, вспыхнув, встретился с взором Тейна.

– Вы – тот самый скрывавшийся под маской незнакомец, который разговаривал со мной в ночь бала.

Закрыв глаза, Честити легонько потянула носом воздух.

– Я чувствую ваш запах – повсюду. Это порочный и притягательный аромат, возбуждающий и при этом одурманивающий. Я чувствую, что пробуждаюсь, и все же я сплю. Этот запах соблазняет, будит этот голос глубоко внутри меня. Точно так же было и той самой ночью. Я ощущала тот же самый аромат, и тут появились вы.

Руки Тейна по-прежнему тряслись, но он упорно скользил ладонями все выше, к колену Честити, туда, где атлас ее подвязки мягко касался кончиков его пальцев. Казалось, теперь сам сказочный принц был околдован. Зачарован блаженным выражением лица добродетели, вдохновленном ее словами.

– В этом аромате есть эротическая мужественность, взывающая к такой частичке внутри меня, о существовании которой я даже не подозревала. Частичке, которая меня страшит, потому что я не могу понять ее. – Тейн заметил, как Честити глубоко вздохнула, втянув в легкие побольше воздуха. – Я так отчетливо помню этот аромат! Сейчас искушающий запах снова здесь, совсем как тогда, когда он обволакивал меня в лабиринте. Я ощущаю ноты сандалового дерева и благовоний, смешанные со слабейшим ароматом кедра и жасмина. Это благоухание ночи и лунного света, леса и запретных, прекрасных земель. Даже теперь я могу чувствовать, как этот аромат окутывает меня.

Обвороженный словами Честити, Тейн все скользил ладонями вверх, плавно двигаясь уже по ее бедру. Потянув за атласную ленту подвязки, принц почувствовал, как она распутывается в его руке. В следующий раз он развяжет эту ленту зубами, страстно укусив плоть цвета слоновой кости, которая выглядывает над чулком. Но все это будет потом, а пока Тейн мог лишь вслушиваться в ее слова и с изумлением гадать, действительно ли нечто внутри ее, непорочной Честити, жаждало плотского наслаждения. Если она осознала, как гармонично может соединиться со своей сексуальной природой, наверняка подпустила бы его поближе к себе.

– Это ведь вы были прошлой ночью в лабиринте, не так ли? – поинтересовалась Честити.

Воспоминания о проведенных вместе мгновениях, о том, чем занимался с ней таинственный незнакомец, должно быть, всплыли в памяти Честити, потому что ее светлая кожа над лифом начала заливаться краской. Тейн любовался этим зрелищем, теперь он явственно представлял, как выглядела бы его суженая, вспыхивая от сексуального желания. Сам принц был сейчас целиком и полностью в сетях ее очарования, а похоть… о, она практически истекала слюной при мысли о том, как прорвется сквозь кожу своей жертвы и погрузится в самую глубину ее лона! Но похоть не могла оценить всю прелесть девственности Честити. Все ее значение. Похотью управляли лишь ее собственные страстные порывы, и все, что сделал бы смертный грех, это просто сломал бы преграду ее невинности. Тейн совершенно точно знал, что похоть не стала бы заботиться о наслаждении Честити, не ждала бы, пока лепестки ее лона увлажнятся и расцветут, раскрываясь для него под нежными прикосновениями. Нет, это именно Тейн и его темная волшебная сущность жаждали доводить Честити до крайней степени возбуждения, доставлять ей истинное блаженство. Это только Тейн мечтал превратить их первое чувственное соединение в нечто прекрасное и возвышенное – по-настоящему страстное. Такое ошеломительно пылкое, что Честити никогда не смогла бы, не допустила бы и мысли о том, чтобы отвергнуть его, жить без него. А потом она согласилась бы следовать за ним в волшебное королевство, к его двору сладострастных наслаждений.

– Тейн? – Ее голос был тихим, чуть хриплым от осторожности и, возможно, страстного желания. – Это ваше имя, верно? Вы были там, со мной, в лабиринте.

В этот момент Честити находилась всецело во власти его чар. Тейн мог делать с ней все, что хотел, и осознание этого терзало его, истощало его силы, помогая похоти брать верх над его железным самообладанием.

Руки Тейна по-прежнему дрожали, и он взглянул на Бела, пытаясь подумать о чем-то другом, кроме идеи оказаться сверху Честити и прижаться к ней всем телом. Нет, если Тейн позволит похоти управлять им, он разрушит все, уничтожит ее невинность и доверие. Не для того он ждал за этими воротами целый день, чтобы уничтожить все это своим необузданным желанием близости с женщиной, сидевшей сейчас рядом.

Обнаружив калитку в саду, Тейн сразу понял: это было единственное место на землях Леннокса и в доме, не взятое под охрану благими. Возможно, они не знали о существовании ворот или просто не понимали их важности – это значения не имело. Тейн умело обратил их легкомыслие себе во благо, решив использовать этот заросший зеленью клочок земли в своих целях. С помощью магии принц превратил скучный пейзаж в подобие земли, окружавшей Неблагой Двор. Днем это было прелестное тихое местечко, наполненное тихим уединением, с множеством деревьев и мирно струившейся речушкой. Ночью же здесь расцвел роскошный сад наслаждений. Даже сейчас вид то и дело менялся, распускавшиеся ночью цветы открывали свои лепестки, источая пьянящий аромат.

Тейн и представить себе не мог, что Честити окажется столь отзывчивой к красоте сада, к аромату не только цветов, но и его тела. Принца возбуждало осознание этого, интриговало то, что девушка, сама невинность, может быть столь чуткой к искушению аромата.

– Это ведь были вы, той ночью, не так ли? – снова спросила Честити, отвлекая Тейна от не самых благородных мыслей.

Она находилась под воздействием его чар, напомнил себе принц. Поэтому все, что бы он ей ни сказал, можно было стереть, заставить ее забыть, если ему было нужно. Так что он признался:

– Да, это был я.

– Вы соблазняли меня.

Нет, на самом деле он просто заигрывал с ней.

Глотая вставший в горле комок, Тейн сосредоточился на пораненной ноге, попытавшись отбросить все мечты о соблазнении. В конце концов, она была заворожена его колдовством! Было бы бесчестно поддаться своему явно безобидному, но все же сексуальному любопытству.

Впрочем, ему было явно не до размышлений о чести. Они точно не помогли бы его члену, который стал твердым, требовательным. Всего один мимолетный взгляд, одно-единственное прикосновение…

Когда Тейн принялся поднимать ее юбку, Честити запротестовала, но он поспешил тихо успокоить.

– Не волнуйтесь, – прошептал принц. – Вам это понравится.

Скользя ладонью вверх по бедру Честити, он поглаживал нежную кожу круговыми движениями, наблюдая, как меняется выражение лица воплощенной добродетели, как широко распахиваются ее глаза, как она проводит языком по нижней губе. Поддавшись искушению, Тейн погладил большим пальцем лоно Честити, и она принялась извиваться под его ласками, так, что ее ягодицы оказались совсем близко к его ищущей руке.

– Вот так, – подбодрил Тейн. – А теперь разведите для меня свои ноги.

Одурманенная его чарами, Честити безропотно повиновалась и приподняла юбки, обнажая лоно и обрамлявшие его светлые волосы. Проникнув пальцами между пухлыми складками, Тейн провел по лоснящейся женской сущности, омывая руку ее соками. Отпрянув, он увидел сладостную влагу на своих пальцах и, поддавшись манящей мольбе похоти, поднес их ко рту и облизал дочиста, пробуя вкус Честити.

Изумленный вздох сорвался с ее уст, и Тейн порочно улыбнулся:

– Откиньтесь на спину и позвольте мне ласкать вас ртом.

Честити из последних сил боролась с искушением, выбирая между тем, что должна сделать, и тем, чего ей на самом деле хотелось. Тейн внимательно наблюдал за этой борьбой, отражавшейся на ее лице. Когда добродетель уступила своему обольстителю, он с торжествующей улыбкой склонился над лоном и нежно прильнул к нему языком. Отзываясь на дразнящие ласки Тейна, Честити вскрикнула и вцепилась ему в волосы. А язык искусного соблазнителя уже кружил по клитору, Тейн чувствовал, как ее пальцы все крепче стискивают его волосы, а бедра распахиваются, моля о большем. Пролетело всего несколько мгновений, а Честити уже начала трепетать в чувственной истоме. Взрываться в экстазе под ласками его рта. Так быстро… Тейн едва мог поверить в это – она была девственно чиста и все же содрогалась в оргазме.

Возбуждение лишило похоть остатков терпения. Как же он жаждал овладеть Честити прямо сейчас! Этого желал его грех – но не Тейн. Предназначенная ему добродетель была опутана колдовскими чарами, а принц хотел, чтобы она подарила ему себя по доброй воле, свободная от воздействия всяческой магии.

Оторваться от плоти Честити оказалось самой трудной задачей, когда-либо выпадавшей на его долю. Похоть яростно протестовала, но он стоически игнорировал ее. Стянув чулок с окровавленной ноги Честити, Тейн отбросил его и приподнял ее лодыжку. В лунном свете он смог разглядеть, что кожа оцарапана – но все не так страшно, как казалось. Тейн кивком подозвал Бела, позволив тому подойти ближе. Пес сначала обнюхал рану, а потом, высунув язык, принялся осторожно вылизывать место пореза. Дело в том, что Бел был непростой собакой – волшебным псом, целителем. Именно в этом и заключалось его главное предназначение.

Честити взвизгнула, и этот резкий звук, похоже, вывел ее из состояния оцепенения. Чувственный блеск и блаженное послевкусие оргазма, сиявшие в ее глазах мгновение назад, исчезли, сменившись отвращением и ужасом.

– Тсс, – утихомирил ее протесты Тейн. – Бел обладает даром исцеления.

Как завороженная Честити наблюдала за Белом, вылизывавшим ее рану, которая, казалось, заживала на глазах. Когда пес закончил свое «врачевание», на лодыжке осталась лишь тонкая, еле заметная царапина.

Встретившись взглядом с Тейном, Честити вдруг выдернула ногу из его рук и сорвалась со скамьи с негодующим криком:

– Что вы себе позволяете?

Состояние апатии, окутавшее было Честити, вдруг слетело, и она с ужасом заметила разбросанные вокруг свидетельства произошедшего. Ее туфелька и чулок валялись на траве, кружевная косынка наполовину сползла, свисая с лифа и обнажая выпуклости грудей в глубоком вырезе платья.

Этот мужчина – Тейн – сидел между ее бедрами, причем подолы пышных юбок были задраны к лодыжкам. Стоило оглядеть окружавшую картину, как слова, опрометчиво сказанные Честити недавно, всплыли в ее памяти. Подумать только – столь сокровенные, глубоко личные мысли, а она высказала их вслух! Поведала незнакомцу то, в чем не решалась признаться даже самой себе.

Поднявшись в полный рост, Тейн теперь возвышался над Честити, глядя на нее своими необыкновенными синими глазами. Удивительными глазами, в которых женщина могла утонуть. Глазами, обещавшими наслаждение и соблазнение.

– О боже! – прошептала Честити, в изумлении прикрыв рот дрожащими пальцами. – Кто вы?

– Просто человек.

Она покачала головой, и прелестные белокурые волосы выбились из-под шпилек.

– Нет, это не так. Вы – не человек.

Каким-то непостижимым образом Честити вдруг поняла, кто встретился ей на пути. Мужчина-фея. Темный мужчина-фея. Одно из тех красивых, обольстительных созданий, преследующих одну-единственную цель – соблазнять. Развращать. Лишать девственности. Что же она натворила, зачем проскользнула в эту калитку? Какими чарами он ее опутал?

Тейн потянул к Честити руку, но она отскочила назад. Она боялась даже дотронуться до него. И пришла в неописуемый ужас, когда непокорный голос, сидевший глубоко внутри, принялся умолять разрешить ему это прикосновение.

– Вы – не человек.

Глаза Тейна сощурились, и он скрестил руки на своей могучей, внушительной ширины груди.

– Если я – не человек, тогда кто же я, по-вашему?

– Мужчина-фея.

Это слово тяжело повисло в воздухе, и установилась гнетущая тишина. Пристальный взгляд незнакомца становился все мрачнее, превращаясь в грозовую тучу, сулящую неукротимую бурю.

– Я – Тейн, – повторил он. На сей раз это было произнесено не терпящим возражений тоном.

– Принц-фея. – Честити в страхе попятилась от него, пытаясь отступить как можно дальше. – Вы – из темных фей.

В глубине души она понимала, что догадка была верной. Перед ней стоял подданный печально известного Неблагого Двора. Все, абсолютно все внутри кричало: это правда! Каждый инстинкт, которым обладала Честити, предупреждал ее об угрозе, советовал бежать прочь от этого существа и спрятаться где-нибудь, прежде чем он сможет похитить ее во тьме ночи. Ведь именно это мужчина-фея и намеревался сделать.

Приподняв юбки, Честити побежала прямо в сумрак, наугад, пытаясь добраться до спасительной калитки. Но внезапно какая-то неведомая сила остановила ее, приподняла над землей и бросила вперед, жестко вдавив в твердое, будто гранит, тело.

– Чего вы от меня хотите? – вскричала Честити, пришедшая в ужас при мысли о том, что этот мужчина-фея может с ней сделать.

Прижимая вырывавшуюся Честити к себе, Тейн крутил ее в своих объятиях до тех пор, пока ее груди не вжались в его торс.

– Я хочу все, – зашептал он ей на ухо. – Ваше сердце, ваше тело. Саму сущность вашей души.

– Нет! – снова закричала Честити, боясь, что темный мужчина-фея бросит ее на землю и тут же насильно овладеет ею.

– Вы – моя. Вы созданы исключительно для меня. – Эти слова низко, мрачно струились ей в ухо. – Я сделаю вас своей. Овладею вами. Но не стану бросать вас на землю, – продолжил Тейн. Его голос становился все более соблазнительным, а отрывистое горячее дыхание нежно ласкало ухо Честити. – Я не желаю брать вас быстро. Мне хочется овладевать вами долго – медленно, томительно, с наслаждением. Я не буду торопиться, соблазняя вас. Развращая вас. Лишая вас девственности.

Отчаянно извиваясь в объятиях Тейна, Честити изо всех сил ударила его, испугавшись подавляющей власти мужчины-феи и того факта, что он прочитал ее мысли.

– Скоро, Честити. Совсем скоро я приду к вам, и вы станете моей. Но я хочу, чтобы все произошло не так, как сейчас. Я не хочу, чтобы вы боролись со мной. Я хочу, чтобы вы…

«…умоляли меня», – слова, произнесенные вселяющим ужас принцем в лабиринте, вдруг пришли на ум Честити, и она заметила, как ее мучитель улыбнулся. Да, он мог слышать ее мысли!

– Скоро, моя ненаглядная, вы придете ко мне, но пока еще время не настало. То, что произошло сейчас, было отвратительным, и я не позволю вам запомнить эту безобразную сцену. Это – совсем не то, что произойдет между нами.

– Я никогда этого не забуду, – презрительно усмехнулась Честити.

Но Тейн невозмутимо помахал рукой перед ее лицом и зашептал ей на ухо:

– Единственное, что вы будете помнить, – это момент, когда вы, опьяненная моим ароматом, желали чего-то большего. Когда вам хотелось быть другой – какой-нибудь еще, не столь целомудренной и невинной.

Порыв гнева, захлестнувшего было Честити, прошел, и она вдруг успокоилась. Перестала вырываться из объятий Тейна – напротив, поймала себя на том, что крепче прильнула к нему.

– Да, я – воплощенное целомудрие. Это моя сущность.

– Нет, это – то, о чем вам всегда твердили. Но вы не такая. Обещаю вам, – пылко зашептал он ей на ухо, – я покажу вам, какая вы на самом деле. Кем действительно являетесь глубоко внутри, там, где живет этот голос, который пытается быть услышанным. Я отвечу на зов этого голоса, дав ему то, в чем он так нуждается, и в конечном счете вы возродитесь – такой, какая вы и есть на самом деле. Моей.

Глава 7

– Ты слышала? Сегодня днем ко мне в гости пожалует один джентльмен!

Честити издали услышала голос, который увлек ее прочь от садовой скамьи, окруженной деревьями и цветами, и компании таинственного незнакомца.

– Честити?

– Подождите, не просыпайтесь…

Другой голос, произнесший это, был ниже. Бархатный и обольстительный, этот голос манил, призывая Честити остаться. Она хотела… хотела улечься на мягкий ковер травы, гладить руками длинные травинки и чувствовать, как солнышко ласкает лицо.

– Не уходите… останьтесь хоть на мгновение…

Солнечный свет раннего утра струился сквозь тюлевые занавески. Нежность ярких лучей дарила восхитительное ощущение, и, все еще находясь во власти сна, Честити потянулась к солнечному свету, купая лицо в весеннем тепле, с наслаждением вдыхая ароматы деревьев в цвету и свежей травы.

– Что ж, тогда до встречи сегодня вечером.

Голос постепенно померк, точно так же, как и образ укромного, скрытого в сумраке ночи уголка сада, сменившегося утренним солнечным светом. И в самом деле, не существовало ничего столь же восхитительного, как весна, когда мир пробуждался после месяцев дремоты.

– Ты слышишь меня, соня? – с раздражением окликнула Пру. – Я – один сплошной комок нервов, а ты тут валяешься, бездельничаешь, как откормленный котенок!

Ничего не соображая спросонья, Честити заставила себя открыть глаза. И очутилась не в саду, а в своей комнате – яркий сон развеялся как дым.

Со стоном Честити стряхнула с себя остатки дремоты и окончательно проснулась. Этим утром она и вправду чувствовала себя на удивление сонной и вялой. Обычно Честити сразу же выскакивала из постели – так ей не терпелось начать новый день. Но этим утром она мечтала свернуться калачиком под одеялами и снова вернуться в чувственный сон прошлой ночи.

– Честити, бога ради, ты ведь не собираешься заснуть, когда я здесь, не так ли? Ты мне нужна.

– Нет, – пробормотала Честити, изо всех сил борясь с настойчивым желанием закрыть глаза. – Конечно нет, Пру.

Но сон манил ее, влек мимолетными воспоминаниями об изумительном лесе, великолепном в благоухании экзотических цветов и пьянящего аромата неизвестной таинственной страны.

Будораживший кровь аромат, окутывавший все вокруг той ночью в лабиринте, вдруг внезапной волной нахлынул на Честити. В своем восхитительном сне она находилась в объятиях того, кто источал этот эротический аромат.

Ах, если бы только Честити могла вернуться в тот сон, ей наверняка удалось бы выяснить, кем был загадочный незнакомец! Во сне она могла бы стянуть золотую маску с лица мужчины и узнать, кем же он является на самом деле. Она увидела бы подлинное лицо человека, который преследовал ее в лабиринте, в этих запавших в душу грезах прошлой ночи.

– Что, ради всего святого, с тобой случилось? – забеспокоилась Пру.

– Я устала, только и всего, – объяснила Честити, хотя прекрасно понимала, что дело совсем в другом. Что-то было не так. Никогда прежде она не чувствовала себя подобным образом, никогда ее не посещали подобные мысли и, определенно, ей никогда еще не доводилось видеть такие сны.

Странно, но все начало меняться тем утром в Гластонбери, когда они с сестрами отправились на прогулку. Сначала Честити встретился золотоволосый мужчина верхом на коне, а потом другой человек, темный, как сам грех. И наконец, последовал их поспешный отъезд в Лондон.

Нет, что-то действительно шло совсем не так, как следовало, – ее жизнь вдруг стала не такой, как обычно.

– Как ты можешь быть такой сонной? Вчера вечером ты рано легла спать, и десяти не было!

Неужели? А тело Честити было таким вялым, словно она отправилась в кровать намного, намного позже. Когда она отважилась прогуляться по саду, как раз начинало смеркаться. Заходящее солнце окрасило небо розовым. Возвращаясь, Честити заметила, что луна висит высоко, а небеса укутались в черный бархат. И все же у Честити было такое чувство, словно она уходила совсем ненадолго, в противном случае мать обязательно забеспокоилась бы, строго отчитала бы за то, что ее прогулка по садовым тропкам так затянулась. Но мама не упрекнула ни словом. В сущности, создавалось ощущение, будто она вообще не осознала, что Честити покидала гостиную.

Сад… Честити силилась вспомнить свою прогулку по заросшим дорожкам, но не могла воскресить в памяти ни одного мгновения. Казалось, будто ее воспоминания обрывались в тот самый момент, когда она собрала букет ландышей. Что же произошло, что заставило ее забыть о случившемся потом?

– Что это? – спросила Пру, потянувшись к спрятанной под подушкой руке сестры.

На глазах Честити Пру попыталась вытащить примятый цветок из ее ладони. Пальцы разогнулись, и комнату наполнило пленительное благоухание, увлекая ее в недавнее прошлое, к туманным воспоминаниям о мужчине, который вложил цветок ей в руку и прошептал на ухо:

– Я отвечу на зов этого голоса, дав ему то, в чем он так нуждается, и, в конечном счете, вы возродитесь – такой, какая вы и есть на самом деле. Моей.

Жасмин выскользнул из ее пальцев, упав на синее атласное покрывало. Пру подняла цветок и принялась рассматривать его.

– Это ведь жасмин, цветущий ночью, не так ли?

Честити кивнула, пытаясь отвести изумленный взгляд от цветка в руке Пру и выкинуть из головы слова, внезапно наполнившие ее сознание. Где она их слышала – неужели в том сне? Похоже на то, только вот воспоминания казались слишком яркими, на удивление реалистичными для обычного сновидения.

Честити могла явственно вспомнить тяжесть тела мужчины, прижимавшегося к ней, теплоту его дыхания, ласкающего ее ухо, трепет страха и возбуждения, объявший ее, когда загадочный незнакомец нашептывал ей те слова.

А что, если этот невероятный сон был явью? Да возможно ли это?..

– Где же ты умудрилась найти такой цветок? – удивилась Пру. – Сад ужасно зарос. Даже представить себе не могу, чтобы нечто столь же утонченное смогло выжить среди этих сорняков!

«Нет, не могло», – размышляла Честити. Помимо прочего, здешний климат был слишком резким для изысканного жасмина. Такому цветку требовалась теплица или оранжерея. Всем ведь известно, как хрупок жасмин. Так где же Честити его сорвала?

– Что твой травник говорит о жасмине? – поинтересовалась Пру, легонько потянув носом утонченный аромат крошечных бутонов. – По-моему, его запах дурманит, не так ли?

Она снова понюхала нежные маленькие цветки и прошептала:

– Этот аромат вполне может опьянить и вскружить голову.

В самом деле, так и было. Честити имела представление о множестве цветов и знала, что коварный жасмин способен превращать даже самых добродетельных из женщин в распутниц, а мужчин… о, представители сильного пола становились истекающими слюной похотливыми животными! Если верить травнику Калпепера, сновидения, в которых появляется жасмин, сулят удачу в любви. Так жасмин перекочевал сюда из ее сна?

Мягко забрав у Пру цветок, Честити положила его на комод у кровати. Нужно подумать о загадочном появлении цветка позже, как только разум прояснится. В конце концов, это всего лишь сон, напомнила себе Честити. Впрочем, раньше ее сны никогда не были такими яркими и реалистичными, такими… чувственными. «Ты никогда не грезила и о мужчине», – сказал Честити тихий голос внутри, но она предпочла проигнорировать его. И тут же осознала, что странный голос принялся нарастать, он становился все громче, словно настойчиво пытался быть услышанным. Нет, Честити должна сопротивляться этому голосу, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он взял верх над ее благоразумием и, главное, ее целомудрием.

– Ты что-то говорила о госте?

Вспыхнув до корней волос, Пру кивнула и принялась смущенно покусывать нижнюю губу.

– Мама сказала мне об этом утром. Эту встречу устроил папа. К нам прибудет лорд Араун. Он с севера.

Честити нахмурилась:

– Зачем он приезжает?

Пру метнула в нее сердитым взглядом:

– Сама знаешь зачем.

– Нет! – Честити почувствовала, как кровь отхлынула от щек. – Папа не мог договориться о браке для тебя!

Она вдруг испугалась, что потеряет сестру. Все они четверо были неразлучны. Если Пруденс у них отнимут… нет, Честити не могла вынести и мысли об этом!

Страх омрачил взгляд синих глаз Пру.

– Я ничего не знаю о браке, – с тревогой зашептала она, – но мама сказала, что я должна присоединиться к ним во время чая днем в гостиной. Она упомянула, что у меня будет гость, джентльмен, поэтому мне нужно надеть самое лучшее из своих дневных платьев. О, Честити! – вдруг вскричала Пру, стискивая руку сестры. – Я боюсь мужчин. Я… я не знаю, о чем с ними разговаривать. Я… я – не такая, как Мэри. Я не умею вести непринужденную беседу, и я такая… сдержанная.

– Пру, – тихо засмеялась Честити, – что ты хочешь этим сказать?

– Что, если я ему не понравлюсь? – выпалила Пру, еще сильнее вцепляясь в руку Честити.

– Пруденс, не глупи!

Подняв взгляд от их переплетенных рук, Честити заметила слезы, мерцавшие в глазах сестры.

– Не секрет, что мужчины находят меня скучной и чрезмерно, невыносимо правильной. «Холодная и безразличная» – я ведь слышу, как они шепчутся за моей спиной. Но я не знаю, как измениться, предстать не такой, какая я на самом деле. Мне не дано быть веселой и легкомысленной, как Мэри. Или улыбающейся и доброжелательной, как Мерси.

Честити утешительно сжала руку сестры.

– Я не уверена, что Мэри – такая же, как и мы, что она – олицетворение добродетели. Она сама, ее мысли и манеры совершенно иные. Я часто задаюсь вопросом, как она может быть одной из нас.

– И я нередко спрашиваю себя о том же, хотя мы были зачаты одновременно и родились друг за другом. Неужели она может и не быть добродетелью?

– Не знаю. Мне известно лишь то, что я чувствую. О, Пру, – прошептала Честити, в порыве нежности обнимая старшую сестру и крепко прижимая ее к себе, – ты прекрасна такой, какая есть.

– Ты говоришь это, потому что должна. Мы ведь сестры.

– Я не обязана говорить ничего подобного. Я говорю правду. Всегда. Ты знаешь это.

– Что же мне делать? – в отчаянии бросила Пруденс. – Я… я… я…

Она запнулась, и Честити поняла, что сестра пытается поведать ей свои самые сокровенные тайны.

– Не волнуйся, Пру. Я никому не скажу.

– Мне бы хотелось ему понравиться, – чуть не задохнулась от смущения сестра. – Я хочу сделать так, чтобы мужчина смотрел на меня и… страстно желал меня. Я мечтаю быть такой, как любая другая женщина, за которой ухаживают, которую любят.

Да. Честити была хорошо знакома боль, сквозившая в этом признании. Она могла подписаться под каждым словом – и наконец-то отважилась сознаться себе в этом. Надо же, а ведь до сего момента Честити не понимала, что сестра чувствует то же самое, что и она. Оказывается, та же тоска, что мучила Честити, отчаянно глодала и Пру. Оставалось только гадать, терзались ли подобными мыслями Мерси и Мэри.

– Всего один раз, – еле слышно произнесла Пру, – я хотела бы быть… нормальной.

– О, Пру… – Честити никак не удавалось подобрать верные слова, которые развеяли бы печали сестры. Да и как она могла сделать это, если сама ощущала то же самое, боялась того же самого? Помедлив, она сказала: – Это случится. У нас будет нормальная жизнь. Такая же жизнь, как у других женщин.

И все же они не были обычными. Ни одна из них. Все четверо были предназначены для чего-то особенного, иного, нежели жизнь благовоспитанной леди.

– У нас высшее предназначение, – напомнила сестре Честити. – Со временем мы узнаем, какова цель нашего существования. Если этот мужчина – твоя судьба, все сложится замечательно, не так ли? Пруденс всегда считала, как и сама Честити, что их жизни и судьбы – не их собственные. Что их жизненные пути предопределены с момента зачатия. Если верить тому, что им говорили – а Честити в это верила, – то они наделены магической силой фей. А если уж дело касалось этих фей, ничто не могло быть нормальным по определению.

Вот и сейчас все казалось необычным. Сестер не покидало чувство, словно тогда, прогуливаясь по Гластонбери в канун Белтейна, что-то вытянуло их из долгой спячки. Пробудило, казалось бы, совершенно безобидными событиями – случайными встречами с темным красивым незнакомцем, заговорившим с ними посреди дорожки, и ослепительным золотистым богом, скакавшим на лошади. Эти ситуации, не таившие на первый взгляд опасности и двусмысленности, умело прятались под личиной невинности, но – Честити это точно знала – стоило сорвать эту добродетельную маску, как на свет божий показалось бы нечто совершенно иное.

Да, все изменилось в тот день. Размышляя о тех историях, на ум напрашивался лишь один вывод: развернувшиеся в канун Белтейна события никоим образом не были случайными. В этот день Честити и ее сестры были разбужены чем-то неизвестным, тем, чему и имени-то не знали.

– Тебе ведь известно, что наши жизни нам не подчиняются, – напомнила Честити сестре. – Мы принадлежим феям.

– Судя по всему, они забыли о нас, – отозвалась Пру, разрывая объятия и отстраняясь от Честити. – Они, эти феи.

Задумчиво глядя на веточку жасмина, Честити почувствовала, как легкая дрожь мгновенно пробежала вдоль спины.

– Возможно, – согласилась воплощенная добродетель целомудрия, хотя на самом деле в это и не верила.

Несмотря на то что Честити не могла вспомнить значительную часть прошлой ночи, она знала: что-то произошло. Неспроста ведь напрочь забываешь несколько часов из собственной жизни или просыпаешься с цветами под подушкой!

Щелчок открывающейся двери спальни отвлек Честити от созерцания жасмина. Сияя улыбкой, в комнату заглянула мать.

– Доброе утро, мама, – поприветствовала Честити.

– А, хорошо, ты проснулась. Полагаю, Пруденс уже сообщила свои приятные новости?

Честити переглянулась с сестрой:

– Да.

– Что ж, у тебя тоже есть повод порадоваться, моя милая, ведь лорд Араун пожалует к нам с другом. Так что надевай свое лучшее платье и присоединяйся к нам за чаем.

Честити проглотила вставший в горле комок, ее взгляд метался между матерью и сестрой. Что она могла на это сказать? Способа избежать этого чаепития не было. Мать, похоже, была решительно настроена навязать ее и Пруденс любому не возражающему против этого мужчине, который пришел бы к ним на чай.

– Но сначала, думаю, этим утром нам стоит отправиться на Бонд-стрит, – предложила мать, обращаясь к ним обеим. – Самая пора пройтись по магазинам. Ну же, поторопитесь, девочки! Ваши горничные ждут, чтобы привести вас в порядок.

Снова стиснув руки Честити, Пруденс одарила ее страдальческим взглядом, выражавшим понимание и сочувствие.

– Поговорим позже, – прошептала она и, выскользнув из кровати, направилась к двери.

Стоило Пруденс исчезнуть, как в комнату примчалась горничная Честити, Энни, сгибающаяся под тяжестью груды только что выстиранных и выглаженных корсетов и нижних юбок.

– Какой прекрасный день, мисс, – весело защебетала она. – Слышала, ее светлость берет вас с собой пройтись по магазинам.

– Похоже что так. – Честити никогда не делала покупки в Лондоне, тем более на такой полной роскошных магазинов улице, как Бонд-стрит.

– Тогда соизволите надеть зеленое прогулочное платье из шелка и бархата, мисс? Оно так вам идет, восхитительно подчеркивает цвет вашего лица!

– Было бы замечательно, Энни.

Как раз в тот момент, когда Честити откинула одеяла с кровати, Энни обернулась, скользнув взором по короткому, до колен, пеньюару хозяйки.

– О, мисс, у вас что-то с лодыжкой!

Взглянув на свою ногу, Честити заметила длинную розовую царапину. Эта царапина была широкой, как серьезный порез, но кожа уже порозовела, словно рана почти зажила. Но вчера царапины точно не было!

Энни наклонилась и, приподняв ногу госпожи, принялась внимательно рассматривать ее:

– Это не сыпь. Напоминает след от глубокого пореза.

Внезапно перед мысленным взором Честити предстал мужчина, присевший на корточках так, что его плечи оказались втиснутыми между ее бедрами. Вспомнив его руку, скользившую под юбкой все выше и выше, Честити пулей вылетела из кровати.

– Что-то случилось, мисс?

– Ничего, – поспешила ответить Честити, потянувшись к халату. – Мне не следует заставлять маму ждать, нужно спешить.

Кое-что определенно было не так. Все внутри Честити нашептывало ей о том, что жизнь, которую она всегда знала, вот-вот изменится.

«Я покажу вам, какая вы на самом деле…» Обольстительные слова тут же откликнулись в глубине души воспоминаниями, и, стоило Честити присесть на дамское кресло для одевания, как собственный облик в зеркале привлек ее внимание. В зеркальном отражении она заметила мелькнувший за плечом образ темноволосого мужчины в золотой маске, сверкавшей в ослепительном сиянии лучей утреннего солнца.

– Мисс? – окликнула Энни. – Могу я расчесать вам волосы?

– Да, пожалуйста, – пробормотала Честити, не отрываясь от зеркала в надежде снова хоть мельком увидеть незнакомца. Но тот так и не появился, и Честити решила, что во всем виноваты ее расшатавшиеся нервы, позволившие увидеть то, чего на самом деле не было.

Слыть образцом добродетели – эта участь казалась в лучшем случае удручающей, но становилась более-менее терпимой, если удавалось предаться одному безобидному пороку. Когда колокольчики на двери парфюмерного магазина зазвенели, возвещая о ее прибытии, Честити еле заметно улыбнулась. Это было единственное время, когда она чувствовала себя по-настоящему ожившей – словно ее тело пробуждалось. Исключая, конечно, те мгновения две ночи назад, когда она оказалась в объятиях спрятанного под маской незнакомца, ее груди обнажились, а кровь забурлила.

Но Честити постаралась прогнать от себя воспоминания о той ночи, том захватывающем, вызывающем чуть ли не одержимость ощущении страстного желания. Все было кончено. Темноволосый незнакомец исчез, не оставив ничего, лишь ощущение причудливой игры воображения и вчерашний сон. Этим утром Честити мельком видела образ мужчины в зеркале, но это казалось сущим безумием. Что и говорить, она была лишь мечтательной девчонкой, грезящей о невозможном.

Сказать по правде, Честити следовало возмущаться тем, что этот негодяй делал с ней в лабиринте, а еще тем, что сама же позволила наглецу подобные вольности. Еще дома, пока Энни причесывала ее волосы, обрывки сна вдруг вернулись к Честити…

Накануне вечером она вошла в дом из сада и тут же направилась в свою спальню, где Энни помогла ей лечь в постель. Стоило Честити надеть ночной пеньюар, как она тут же погрузилась в сон, и подсознание немедленно перенесло ее в сказочную страну.

Даже сейчас щеки Честити горели при воспоминании о том видении, которое она так и не смогла выкинуть из головы, проиграв битву с собственным разумом. Сначала Честити пришла в ужас, стоило всплыть в памяти ощущению своего тела, прижатого к чьему-то. К мужчине, тело которого рядом с ней казалось таким твердым и горячим. Подумать только – она позволила своему полуночному возлюбленному из сна прикасаться к ней и шептать ей на ухо безрассудные слова! Эти слова оказывали на Честити ни с чем не сравнимое воздействие: даже теперь, спустя часы после пробуждения, они заставляли ее тело волнительно трепетать.

В своем сне Честити просила о поцелуе. Одном простом поцелуе, но незнакомец отказывал ей, и Честити боялась проснуться, так и не ощутив его губы поверх своих.

Пожалуйста! – молила она, страшась открыть глаза и увидеть, что ее прекрасный сон растаял в темноте.

– Поцелуйте меня, – снова и снова просила она, но загадочный мужчина лишь исследовал изгибы ее лица и форму ее рта, водя по ним кончиком пальца.

– Я не найду в себе сил прервать поцелуй, – ответил незнакомец низким, хрипловатым голосом, взывавшим к женским потребностям Честити – тем самым потребностям, которые она только что в себе обнаружила.

– Один поцелуй, – умоляла Честити, касаясь губами его горла. – Всего один, пожалуйста…

– Один поцелуй, – наконец сдался незнакомец, наклоняясь к ней так, что его дыхание касалось ее запрокинутого лица. – Откройтесь для меня, Честити, ведь в этом поцелуе я хочу всю вас.

А потом он прижался ртом к ее губам и целовал, целовал – нежно, трепетно, до тех пор, пока она не застонала и не коснулась своим языком его языка. Мужчина еще крепче обнял Честити, властно захватывая ее губы, не отпуская их, целуя необузданно, с жадностью… Неистовый обольститель буквально поглощал ее рот, поглаживая ее язык своим, все глубже вдавливая ее в матрас так, что она оказалась под ним. Повинуясь безудержному порыву, Честити ответила на поцелуй, цепляясь за незнакомца, словно он сейчас обернется в туман и растает в ее объятиях. Олицетворение невинности, она была пугливой и неискушенной, и все же сейчас позволила себе поддаться опрометчивому наслаждению, не сдерживая страсти, забыв обо всем на свете.

– Прекрасная Честити, – прошептал он и откинул ее голову назад, касаясь горла и расшнуровывая целомудренные шелковые ленты на ее ночной рубашке. – Я горю от желания обладать вами. Я жажду оказаться внутри вас.

Честити взывала к нему в своем сне, почти молила его предаться с ней страсти, но он отказался. А потом добродетельная девица окончательно пробудилась великолепным, сияющим солнечным светом утром, отчаянно желая вернуться к герою ее чувственного сна.

Боже милостивый, да что же с ней происходит?..

Честити без труда воскрешала в памяти картины сна и гипнотический аромат, окутывавший незнакомца. Но, к ее разочарованию, события в саду, минуты или часы, пролетевшие между тем, как она наткнулась на калитку и вернулась в гостиную, будто начисто стерлись из сознания. Что же приключилось за это время? Откуда у нее появилась эта царапина на лодыжке? Как Честити ни пыталась, она не могла вспомнить ничего из происходившего за этот период.

– Могу ли я помочь вам, мисс?

Подняв взгляд, Честити увидела, как парфюмер выжидающе смотрит на нее. Припудренный парик, который когда-то был белым, а теперь пожелтел, сидел на его голове криво. Глаза парфюмера, живые и лукавые, сосредоточились на растерянной посетительнице. Боже праведный! Честити спохватилась, что стоит посередине самого известного в Лондоне парфюмерного магазина и грезит наяву о непристойном сне, посетившем ее прошлой ночью. Что должен был подумать о ней этот парфюмер?

Залившись краской смущения, Честити кивнула и крепче сжала ремешки своей расшитой бисером сумочки.

– Благодарю вас, я просто рассматриваю товар.

– В моем маленьком магазине найдется много всего, что способно привлечь внимание леди.

– Вы правы, я никогда не встречала парфюмерный магазин, который мог бы составить достойную конкуренцию этому.

Старичок просиял от гордости и, отвесив краткий поклон, отошел к компании модно одетых светских дам, собравшихся в дальнем углу магазина.

Глубоко вздохнув, Честити оглядела изысканное царство парфюмерии, причудливо и пышно украшенное в стиле рококо. Позолоченные и бледно-кремовые тона доминировали в убранстве внушительного пространства магазина. На зеркальных полках мерцали стройные ряды парфюмерных флаконов и пульверизаторов, создавая ослепительный эффект переливания и сверкания.

Приятное возбуждение охватило Честити. Никогда еще ей не доводилось видеть чего-то столь же роскошного. Маленький парфюмерный магазинчик в Гластонбери определенно и в подметки столичному великолепию не годился.

Порок… О да, это был ее порок! Честити не могла следовать жажде страсти, охватившей ее в объятиях незнакомца из сна, потакать сумасбродным чувственным желаниям. Но этот ее порок не таил в себе ни малейшей опасности. Можно было не чувствовать себя виноватой за то, что позволила себе это одно-единственное простое удовольствие. Совершенно невинное удовольствие.

Ароматы окружили Честити, наполняя ее ноздри будоражащими искушениями. Она могла провести здесь долгие часы, вдыхая упоительные запахи. Ей нравились и сами духи, и прелестные флакончики, так точно отражавшие суть типично женского наслаждения.

В каждой из сторон своей жизни Честити слыла образцом добродетели. И лишь в этой одной вещи она позволяла себе проявлять слабость. Ее пристрастием были духи.

Неспешно ступая по мраморному полу, Честити наблюдала за сбившимися в кучку женщинами, блиставшими в своих модных нарядах и оживленно вдыхавшими разнообразные ароматы. Честити невольно задалась вопросом, для чего пришли сюда эти элегантные леди – просто чтобы показать себя во всей красе или потому, что точно так же ценили ароматы и разбирались в них, как она.

Остановившись перед инкрустированным кристаллами флакончиком, Честити выдернула колпачок и поднесла его кончик к носу. Насыщенные цветочные ноты розы тут же слетели с заостренного наконечника. Она любила благоухание роз. Впрочем, разве найдется женщина, равнодушная к этому аромату?

Каким же интересным цветком была роза, думала Честити, наблюдая, как прозрачная капля благоуханной сущности капает во флакончик. Источник знаменитого и благодатного аромата, роза слыла символом беззаветной любви и преданности. Но, собранные в букет, розы начинали источать интенсивный и пьянящий запах, приобретая дополнительный, более глубокий оттенок. Ноту чувственности, эротизма, таинственности. В Древнем Риме роза, прикрепленная к потолку во время пиршеств или деловых встреч, красноречиво говорила присутствующим: все, что сделано или произнесено в этих стенах, не должно разглашаться. Это, разумеется, означало, что внутри происходило нечто греховное. Плотское и греховное, напомнила себе Честити.

Да, роза имела свойство вызывать в памяти чувственные воспоминания – как у женщин, так и у мужчин.

– Просто прекрасно! – прошептала Честити, еще раз с наслаждением вдыхая парфюмерную композицию.

– Среди всего этого великолепия не найдется духов, способных сравниться с естественным сиянием вашей красоты и вашим собственным неповторимым ароматом.

Пораженная раздавшимся вдруг низким голосом, который, судя по всему, обращался к ней, Честити бросила взгляд вправо и заметила высокого мужчину, стоявшего рядом. Сквозь стеклянную витрину он внимательно изучал медальоны, заполненные духами. Темные волосы мужчины были убраны назад и заплетены в косу, а его профиль казался твердым, мужественным и в то же время красивым.

Мужчина медленно поднял взгляд на Честити, и она сразу попала в плен его прекрасных синих глаз, которые буквально пригвоздили ее к месту. Сняв треуголку, он изящно поклонился:

– Миледи.

Честити едва не задохнулась от волнения, мгновенно вспомнив человека, стоявшего сейчас перед ней.

– Возможно, вы помните нашу встречу в Гластонбери, леди Леннокс? Я – Тейн.

– Я не знаю вас, сэр, – резко бросила Честити.

Чувствуя, как учащенно забилось сердце, она поспешила отвернуться и отойти к другому отделу магазина, туда, где собралось больше клиентов. Здесь парфюмер с рвением представлял свое новейшее творение, и Честити втиснулась в самую гущу ценителей духов, пытаясь затеряться в этой небольшой кучке людей.

Честити осознавала, что вела себя донельзя грубо, но ничего не могла с этим поделать. Она видела этого мужчину прежде, не только в Гластонбери, но еще в лабиринте и – боже праведный! – в своем сне прошлой ночью.

Ради всего святого, что же с ней происходит? Возможно, Честити в самом деле сошла с ума после всего того, что случилось в последнее время. Всего этого оказалось слишком много. Незнакомцы. Сны. Провалы памяти. Создавалось ощущение, будто Честити стала жертвой какого-то жестокого проклятия. «Может быть, проклятия фей?» – задавалась вопросом она.

– Я не отступлюсь до тех пор, пока вы не скажете хотя бы «доброе утро».

Глубокий тембр голоса нахлынул на Честити, и она закрыла глаза, пытаясь сопротивляться его воздействию, делавшему ее слабой и разгоряченной. Мужчина стоял слишком близко; исходивший от его груди жар обжигал спину Честити через ее тонкую накидку.

Какая-то матрона взглянула на Честити из-под широких полей шляпы, потом ее взор метнулся к мужчине, оказавшемуся прямо позади девушки. Он прижимался к Честити слишком крепко, чтобы счесть это положение подобающим в цивилизованном обществе. Даже если бы они были мужем и женой, такая близость мужчины к женщине казалась бы, несомненно, неприличной.

– Давайте попробуем начать все с самого начала. Добрый день, миледи, – тихо произнес наглец рядом с ее ухом. Нежность легкого шепота заставила Честити вздрогнуть, но она снова поспешила взять себя в руки.

– Доброе утро, – буркнула Честити, надеясь, что это недружелюбное приветствие удовлетворит незнакомца и заставит его уйти, но он лишь сдавленно захихикал:

– Хотите, чтобы я убрался подальше, не так ли?

– Я не знакома с вами, сэр. Неподобающе беседовать с кем-то, кого не знаешь.

– Я как раз пытаюсь это исправить, но вы серьезно осложняете мою задачу.

– Мне нужно идти, – пробормотала Честити. Обернув ремешки дамской сумочки вокруг запястья, она попыталась осторожно выбраться из толпы, но настырный незнакомец последовал за ней, словно темное облако, нависшее над ее головой.

– Задержитесь ненадолго.

– Я даже не знаю вас, сэр, – с раздражением повторила Честити. Но картины встреч в Гластонбери и в лабиринте вползли в ее сознание, сменившись мимолетным изображением… да, фигуры этого самого человека, который ждал ее за садовой калиткой.

Задыхаясь, она выпрямилась и глотнула ртом воздух. Воспоминания были туманными, бессвязными, но перед мысленным взором четко предстала садовая скамья и мужчина, склонившийся низко, к земле – между ее бедрами. Честити изо всех сил постаралась потянуть за ускользающие ниточки памяти и распутать этот сложный клубок событий. Все это действительно происходило в реальности или было лишь частью ее сна?

– Ни к чему бежать или притворяться, будто мы не знакомы. Это бесполезно, я все равно буду неотступно идти за вами, – прошептал герой снов, вторгаясь в мысли Честити. – Я буду преследовать вас до тех пор, пока вы не позволите мне нанести вам визит.

– Это невозможно, – усмехнулась она и, сумев наконец-то выбраться из толпы, направилась к двери. О, ну куда же запропастилась Пруденс – сейчас, когда она так нужна! «Поблизости, в книжном магазине», – с раздражением подумала Честити. Ах, ну как же ее угораздило пойти сюда в одиночестве, не прихватив с собой хотя бы горничную или лакея?

Это было уже слишком! Честити чувствовала себя не в своей тарелке, боялась не только этого незнакомца, но и саму себя. Она слыла образцом добродетели, напомнила себе целомудренная леди. Самой невинностью, рожденной для высокой цели. Она не была какой-то там портовой шлюхой!

Потянувшись к Честити, мужчина ловко схватил ее за запястье, останавливая легким сжатием своих пальцев.

– Неужели я такой страшный, что вы не можете поговорить со мной, а от одной мысли о том, чтобы пригласить меня на чай, вас бросает в дрожь?

Нет, она дрожала совсем по другой причине. Боже милостивый, этот мужчина был невероятно красив! В солнечном свете, струящемся из окна, его глаза, казалось, отливали самым ярким оттенком синего. Полускрытый под черными ресницами взгляд был глубоким и проникновенным, и Честити снова застыла на месте, словно завороженная, не в силах оторваться от него.

О боже, она была в лабиринте с этим мужчиной, ее груди тогда обнажились, ее губы распухли от его поцелуев… Для чего же он отправился из Гластонбери в Лондон вслед за ней? Страсть страстью, но неужели этот красавец проделал такой путь, только чтобы поцеловать ее? Многие женщины упали бы к его ногам за один только шанс быть соблазненными столь привлекательным мужчиной, так почему же он выбрал для своих игр именно ее?

Едва способная сосредоточиться на беседе, Честити ощутила, как попала в плен его взгляда, а собственное тело больше ей не повинуется.

– Вы должны отпустить меня, сэр, – прошептала она, – потому что я не могу разговаривать с вами.

– Почему?

– Я обещана другому.

Строго говоря, Честити не солгала. Ее руку и сердце действительно обещали. Только она не знала, кому – человеку или мужчине-фее. Кроме того, ей нужно было хоть что-то сказать, чтобы ускользнуть от своего преследователя. В его присутствии она переставала быть самой собой. Ей обязательно следовало сделать или сказать хоть что-нибудь, чтобы воздвигнуть стену между ними, вынудить его отказаться от настойчивого, пылкого преследования.

Пальцы мужчины крепко сжали ее запястье.

– Кто он? – требовательно спросил наглец.

К счастью, парфюмер избавил Честити от необходимости отвечать.

– Леди желает создать свой собственный аромат? – спросил старичок, то и дело переводя взгляд с нее на мужчину.

– Нет, – ответила Честити.

– Да, – одновременно с ней отозвался Тейн. – Леди желает, чтобы композиция была подобрана специально для нее.

Глаза парфюмера зажглись волнением – и жадностью.

– Разумеется, составление собственного аромата может обойтись довольно дорого и…

– Цена значения не имеет, – заверил Тейн и, потянувшись к сумочке, медленно снял ремешки с запястья Честити. Потом аккуратно забрал сумочку и положил ее на прилавок.

– Леди скажет, какие цветы она предпочитает?

Вопросительно вскинув бровь, Тейн взял руку Честити и принялся все так же неспешно расстегивать пуговицы на ее кожаной перчатке.

– Какие ноты вам по душе? Цветочные? Цитрусовые? – спросил пожилой владелец магазина и, потянувшись вниз, извлек из-под прилавка три стеклянные баночки.

Глотая вставший в горле комок, Честити, словно околдованная, смотрела, как Тейн медленно стянул с ее пальцев перчатку и положил поверх сумочки.

Парфюмер пристально наблюдал за ними.

– Возможно, у джентльмена есть представление по поводу того, какие духи нужны леди?

– Джентльмен это точно знает, – пробормотал Тейн, легонько проводя кончиками своих длинных пальцев по внутренней стороне ее запястья. Нежное прикосновение мгновенно отозвалось в лоне и кончиках грудей Честити. Что он с ней делал? Почему она чувствовала это возбуждение?

Даже осознавая, что они привлекали внимание, что все вокруг были свидетелями этой двусмысленной сцены, Честити не могла прервать очарование этого момента. Тейн, похоже, тоже осознавал это, поскольку, порочно улыбнувшись, наклонился и прильнул губами к ее запястью. И Честити ничего не оставалось, кроме как позволить это откровенное проявление чувств.

«Я обещана другому».

Черта с два!

Тейн едва контролировал собственные низменные инстинкты, чтобы не сжать Честити в объятиях и не унести ее с собой прямо из этого магазина. Обещана другому мужчине? Смертному, который не может сравниться с ним, темным принцем? Или благому мужчине-фее? Никогда. Что бы ей ни сказали, что бы она ни думала, Честити Леннокс будет его, а Тейн привык защищать то, что принадлежит ему.

Когда она подняла на него взгляд и эти восхитительные зеленые глаза с опаской посмотрели из-под полей шляпки, Тейн ощутил всепоглощающую потребность сделать ее своей. К черту все – проклятие и его двор, он готов был овладеть ею прямо сейчас!

Даже сейчас похоть внутри его едва сдерживалась. «Возьми ее!» – в это мгновение принц мог слышать только этот настойчивый призыв, эхом отзывавшийся в ушах. Черт возьми, его ладонь, лежавшая на запястье Честити, заметно дрожала. Тейн так неудержимо хотел эту женщину… «Слишком сильно», – признался он себе.

Наблюдая за своими пальцами, плавно скользящими по белой и чистой коже Честити, Тейн чувствовал себя самым омерзительным и порочным животным. Но он не мог справиться с собой. Не мог остановиться. Это мгновение было слишком чувственным. Прикосновение к ее коже, мягкой и нежной, как лепесток розы, заставило Тейна думать о том, о чем не следовало бы.

Теплота запястья Честити, пульсирующего под подушечкой его большого пальца, отдавалась в теле Тейна странным биением. Этот неистовый трепет пульса будоражил его, взывал к нему, и он не смог удержаться от желания поднести губы к запястью Честити и глубоко вдохнуть ее аромат. Ощутив стремительно нахлынувшее желание, побежавшее по венам, будто наркотик, Тейн закрыл глаза.

– Милорд? – окликнул парфюмер.

– Теплый, опьяняющий, – тихо произнес Тейн, водя пальцем по тонким голубым венам под кожей Честити. – Нечто, передающее тонкую сущность ее кожи. Эротизм, смешанный с невинностью.

– Ноты нероли, возможно, – пробормотал парфюмер. – Душистые, но одновременно и обольстительные, успокаивающие.

Повернувшись, старик взял стеклянную склянку с полки и потянулся за медицинской пипеткой.

– Кроме того, стоит добавить что-то, способное усилить чувства, – предложил Тейн. – Возможно, комбинацию ароматов, которая заставляет забыть о доводах разума и устремляется к подсознанию.

– Возбуждающие духи, афродизиаки, – с хитрой усмешкой сказал парфюмер, добавляя несколько капель в коричневую бутылочку. – Вероятно, это подарок для вашей невесты? Аромат, которым вы будете наслаждаться в первую брачную ночь?

Тейн перехватил растерянный взгляд Честити. Он спрашивал себя, видела ли суженая дикое, необузданное желание в его глазах. Первая брачная ночь с Честити… Он бы не вынес долгого ожидания!

– Да. Подарок для леди.

– Я не могу это принять.

Такая гордая… «И такая скромная», – думал Тейн, поглаживая ее пульс легкими круговыми движениями. Не тронутая – никем, кроме него. Ее целомудрие поначалу расстроило темного мужчину-фею и все же безмерно заинтриговало. Первобытный дикарь внутри его даже кичился ее девственностью, торжествовал, что она будет принадлежать только ему. Он вылепил бы ее тело так, что оно подходило только ему одному.

– Вы ведь знаете, что я не могу принять подарок, – прошептала Честити, когда их глаза снова встретились. – Вы ставите мое доброе имя и репутацию моей семьи под угрозу, сэр.

Если бы Честити отправилась вместе с Тейном – к его двору, – ей не потребовались бы ни ее доброе имя, ни репутация. Честити почитали бы как его принцессу, преклонялись бы перед ней, боготворили бы как добродетель и спасительницу всего народа.

– Пожалуйста, налейте духи в особый флакон, специально для леди, – распорядился Тейн. – Полагаю, ей особенно придется по душе золотисто-синий, с пульверизатором.

Взгляд Честити упал на изысканно украшенный пульверизатор, потом в испуге метнулся на Тейна, и ее глаза изумленно распахнулись. Да. Этот загадочный мужчина мог читать ее мысли, но только когда они были тесно связаны с его собственными раздумьями. Их отношения не сводились к простым прикосновениям. Эта невидимая связь проявлялась в чем-то неизмеримо большем. Вероятно, в соединении взглядов, такой сокровенной встрече глаз, как эта? Или, быть может, в том, как его сердце билось в такт с ее собственным…

Что бы это ни было, нечто подобное произошло вчера ночью в саду. Тейн смог услышать ее мысли, прочитать знаки ее тела и узнать о страстном желании, таившемся в самых глубинах ее души. О необузданном желании, которое, как показалось Тейну, Честити еще не осознавала.

И эта же самая связь, что возникла между ними в саду, оказалась настолько длительной и сильной, что позволила Тейну войти в сны Честити – в сладостные грезы, где она молила его о поцелуе.

Но неужели эта женщина была обещана другому? Нет, черт возьми, еще чего, это просто невозможно! Она была предназначена Тейну самой судьбой. Принадлежала ему. Не какому-то ублюдку из благого королевства или ни на что не годному смертному! Ни один другой мужчина не мог соединиться с Честити невидимыми узами, не мог установить с ней эту невидимую связь. И Тейн собирался позаботиться о том, чтобы никто даже не посягнул на это. Возможно, ему стоило вернуть Честити воспоминания о том, что произошло в саду. Позволить ей вспомнить, как кончики его пальцев плавно скользили по лепесткам ее лона, как на ее глазах он слизывал влагу со своих пальцев, наслаждаясь чувственным вкусом. Тейну хотелось бы увидеть, какое выражение приняло бы лицо Честити при воспоминании о том, как он медленно опустил голову между ее бедрами и приоткрыл ее пухлые складочки языком. Искушение вернуть память о тех событиях было велико, но тогда, напомнил себе Тейн, Честити вспомнила бы и о том, как ее интуиция разрушила все. Как тонкое чутье помогло уловить, что он оказался не тем, за кого себя выдавал. Да, тогда Честити поняла бы, что героем ее сна был мужчина-фея, и нынешний момент единения тоже был бы безвозвратно погублен. Определенно напоминать все это было еще слишком рано. Тейну придется скрывать свою истинную сущность еще какое-то время, пока Честити не попадет в его сексуальные сети или, еще лучше, пока он не завладеет ее сердцем и не добьется ее полного доверия.

Нет, решил Тейн, не стоит пока возвращать Честити те воспоминания.

– Сэр, вы должны понимать, что это… это выходит за все рамки приличия, – еле слышно прошептала она. – Мы даже не знаем друг друга.

– Доставьте мне это удовольствие, – пробормотал Тейн, и его большой палец скользнул по запястью Честити выше, исчезая под рукавом ее светло-зеленой накидки. – Никто не узнает. Это будет нашей тайной.

«Как и то, что случилось прошлой ночью в саду», – заметил Тейн уже про себя. Воспоминания о ее сладостном вкусе возбудили его, заставив похоть беспокойно заметаться внутри.

– Как это может быть тайной, если даже сейчас все вокруг пялятся на нас?

– Поверьте, я смогу заставить присутствующих забыть о том, что они видели нас здесь. Просто примите этот скромный подарок как символ моего страстного желания… ухаживать за вами.

Ее глаза вспыхнули, удивленно расширившись.

– Вы не можете этого делать. Повторяю, я уже обещана…

– Кому?

Тейн жадно наблюдал, как Честити с усилием глотнула, и ее горло еле заметно дрогнуло. Как же он хотел целовать ее там, вдыхать аромат, источаемый ее разгоряченным телом!

– Мой отец… он обещал нас кому-то.

«Волшебной королеве», – мелькнуло в голове Честити.

Ее мысли эхом отозвались в сознании Тейна, и он прильнул еще ближе, не сводя с нее пристального взгляда.

– Я буду бороться за вас, Честити Леннокс. Можете мне верить.

– Вы даже не знакомы со мной, – резко ответила она.

Взяв ладонь своей суженой, Тейн положил ее себе на щеку. Это казалось таким гармоничным, таким правильным – ее кожа рядом с его, ее плоть, прижатая к его плоти.

– Я знаю, что ваши душа и тело взывают, моля об освобождении от добродетели, которая держит вас, будто в плену. Я знаю, что мои собственные душа и тело отчаянно жаждут откликнуться на этот призыв.

Честити вспыхнула от смущения, но ее глаза засверкали типично женским чувственным желанием.

– Бессмысленно настаивать, милорд, ведь это совершенно безнадежная для меня задача – изменить то, кем я являюсь, что собой олицетворяю.

– Возьмите духи, – прошептал Тейн, попытавшись крепче сжать ладонь Честити, лежавшую на его щеке. Но сама добродетель поспешила отдернуть руку от его лица, лишив своего завораживающего прикосновения.

– Вы пытаетесь соблазнить меня тем, что я не могу принять.

– Разве это так ужасно – быть соблазненной мной?

Честити отвела взгляд, ее ресницы затрепетали и опустились.

– Вы знаете, что так и есть.

«Помни, ты – образец целомудрия, добродетель. Предназначенная для чего-то совершенно иного, высокого», – напомнила она себе.

Тейн почувствовал решимость Честити, прочитав ее мысли, эти настойчивые слова, сказанные самой себе. Сказочный принц расслышал тихий голос, звучавший внутри ее, напоминавший, что ей не следует – она просто не может – поддаваться внезапно объявшим ее страстным желаниям.

Нет, Честити никогда не отдалась бы Тейну. Даже желая этого всем своим существом, она целиком и полностью была во власти добродетели, заставлявшей отказываться от потребностей тела.

– Могу ли я навестить вас? – спросил принц, изо всех сил стараясь держать под контролем свой грех. Похоть давным-давно свернула бы эту пустую беседу. Взыгравший внутри грех уже готов был схватить Честити и, перекинув ее через плечо, как мешок с мукой, унести в свое королевство, и не важно, сопротивлялась бы она или нет. Похоть жаждала оказаться внутри ее тела, но Тейну хотелось неизмеримо большего. Он мечтал о глубокой связи, истинном единении, основанном на чем-то более важном, чем просто физическое влечение. – Честити? – продолжал настаивать он, пытаясь перехватить ее взгляд. – Я могу приехать к вам? Позвольте мне проявить себя. Доказать, что я вас достоин.

Но она не поднимала на Тейна глаз, неотрывно следя за кобальтово-синим, с позолотой, пульверизатором и янтарного цвета жидкостью, сочившейся во флакончик.

– Моя жизнь, моя судьба мне не принадлежат, они – не мои собственные. Я не могу изменить этот факт. Посему – нет, вы не можете навестить меня. И пожалуйста, – прошептала Честити, наконец-то решаясь взглянуть на него своими искренними глазами, – пожалуйста, не заговаривайте со мной снова. Давайте притворимся, будто никогда не встречались.

Ощущение окончательности, суровой безвозвратности тяжелым облаком нависло над ними, и впервые за все время своего существования Тейн испытал стремительный приступ паники. Столь желанная женщина ускользала от него, даже не оставив шанса завоевать ее. Как, ради всего святого, он добьется Честити, если не сможет войти в ее дом? Если она не будет даже разговаривать с ним? Как, как он соблазнит саму добродетель, которая, казалось, была воистину выше всех плотских искушений?..

И вдруг Тейн нашел решение. Придумал путь в дом Честити – и к ее телу.

– Я оставлю вас в покое, но при одном условии.

– Каком же?

Он вложил в руку Честити пульверизатор с духами, крепко сжав ее ладонь.

– Вы должны принять мой подарок.

Ее взгляд скользнул по флакону, потом снова метнулся к нему.

– И вы обещаете никогда больше не заговаривать со мной?

– Я обещаю оставить вас в покое, как насчет этого?

Честити внимательно посмотрела на Тейна, словно зная, что его ответ был лишь ничего не значащей игрой слов. Темный принц не собирался оставлять ту, что была предназначена ему, о нет! Напротив, он жаждал соблазнить Честити спокойной, тихой чувственностью, которая заставила бы ее молить о большем.

– Я приму подарок, – поколебавшись, наконец-то решилась она.

Не скрывая довольной, хищной улыбки, Тейн коснулся своей шляпы и отвесил короткий поклон:

– Тогда позвольте мне попрощаться.

Он расплатился за духи, положив на прилавок несколько банкнотов, и тотчас удалился, направившись к двери магазина в ярком сиянии солнечных лучей, струившихся из двустворчатых окон. Что ж, если он не мог ухаживать за Честити так, как это свойственно смертным, он будет добиваться ее методами темных фей. Тейн обнаружил главную слабость Честити. Он станет самой упоительной сущностью самого глубокого, самого запретного желания.

Прежде чем кто-то смог это увидеть – или заметить, Тейн растаял в воздухе, превратившись в частички тумана. Солнечные лучи подхватили его, унося вверх как раз в тот момент, когда парфюмер снимал колпачок с флакона духов.

– Только осторожно, – поспешил предупредить парфюмер, когда Честити склонилась над пузырьком. – Можно только легонько нюхать и наносить капельку-другую, когда необходимо. Это – самое гипнотическое творение из всех ароматов.

Туман, в который обратился Тейн, устремился вниз и незаметно скользнул во флакон – так темный принц стал самой желанной для Честити вещью.

– Вот это да! – прошептала она, вдохнув самого Тейна, его аромат, смешанный с нотами нероли и розы. – Это прекрасно! Но немного одурманивает, не так ли?

– Да, вы правы. Настоящий любовный эликсир, – лукаво улыбнувшись, заметил старик.

Духи стали возбуждающим средством, настоящим приворотным зельем, размышлял Тейн. Раньше сказочному принцу и в голову не приходило, что можно превратиться в такую субстанцию, но если ему представилась возможность стать тем, что покроет собой всю поверхность тела Честити, то на что тут, собственно, жаловаться? И кроме того, подобное превращение позволит ему проникнуть в дом суженой, несмотря на всю выставленную благими охрану, всех этих стражников. Так он окажется в ее спальне. А на всем свете не было ни одного места, в котором он жаждал бы оказаться больше, чем в спальне Честити Леннокс, поверх ее восхитительного тела.

Глава 8

Честити нервно потягивала свой чай, стараясь вести себя осторожно, чтобы ее взгляд не задерживался на мужчине, сидящем напротив. Он был высоким, но отнюдь не таким рослым, как Тейн. Не был гость и столь же широкоплечим, скорее стройным и проворным, как холеный, вкрадчивый кот. Его желтовато-песочные волосы спускались до плеч, длинные золотистые локоны были убраны назад, в простую косу. Если бы не глаза, отливавшие восхитительным и экзотическим оттенком фиалкового, мужчина напоминал бы царственного льва.

Но благодаря этим глазам он выглядел гораздо внушительнее и необычнее, чем хищный зверь, – слишком таинственно, будто не от мира сего.

А когда мужчина улыбнулся, Честити услышала, как Мэри чуть не задохнулась от восторга. По общему признанию, их гость был очень красив. Но от его привлекательности у Честити не перехватывало дыхание, как у ее сестры. При взгляде на него она не чувствовала тепла, разливавшегося внизу живота, в такой частичке ее тела, о которой никогда и ни за что не принято было даже упоминать. И все же Честити ощущала тепло и странный трепет глубоко внутри этим утром, в парфюмерном магазине, когда рядом был Тейн.

Она вновь переживала каждое мгновение той беседы, моменты, когда он прикасался к ней, разжигая пламя под ее кожей и тканью одежды до тех пор, пока оно не заставляло вскипать ее кровь. Честити вспоминала, как стояла там, подняв взгляд на его прекрасное лицо и глаза – глаза, в которых отражалась завораживающая, притягательная темнота. От Честити потребовались все силы, каждая частичка ее несгибаемой решимости, чтобы отвергнуть Тейна. «Это было единственное, что стоило сделать», – утешал голос разума. Оставить его, прекратить общение – так было правильно. Но ее тело никак не соглашалось с этим решением. Оно точно знало, чего жаждало – прикосновения Тейна. И это пугало Честити, ведь она никогда прежде даже не помышляла о том, чтобы желать прикосновения мужских рук. А то, что она хотела этого лишь от одного-единственного конкретного мужчины, приводило в замешательство – и ужасало ее.

Каким необычным, причудливым представлялось все это! Какой странной казалась реакция Честити на ухаживания Тейна! В своих честности и открытости она была в высшей степени неблагоразумна. Бесконечно далека от целомудрия. Но было в этом мужчине нечто располагавшее к непринужденной беседе, молившее поведать ему свои секреты. Осознав это, Честити следовало хорошенько испугаться. Но вместо этого она втайне жаждала большего, мечтала освободиться от тяжелого бремени невинности, которое в последние дни стало казаться невыносимым. Никогда еще добродетель, приютившаяся внутри ее, не воспринималась столь гнетущей, удушающей. Всю свою жизнь Честити мирно уживалась со своей добродетелью, но теперь, похоже, она изо всех сил пыталась вырваться на свободу из этой тюрьмы целомудрия, единственного существования, которое она знала.

– Улыбнись, – шепнула Мэри, потянувшись к своей чашке. – Он смотрит на тебя.

– Может быть, он уставился на тебя? – бросилась возражать Честити, но поспешила тут же охладить свой пыл, заметив, как мать еле заметно покачала головой, упрекая их за перешептывание.

Честити и Мэри сидели на маленьком диване, тогда как мама с папой занимали «крылатые» кресла. Такое расположение позволяло маме внимательно наблюдать за дочерями. Бедняжке Пруденс ничего не оставалось, как разделить другой диванчик с лордом Арауном, который отличался точно такой же золотистой красотой, как и другой мужчина, представившийся Кромом.

И никакого должного приветствия. Никакого титула. Просто Кром.

Тот самый золотоволосый великан, что гарцевал на коне в Гластонбери, теперь стоял у окна, демонстрируя великолепную фигуру, которую выгодно подчеркивало солнце. «Отблески ярких лучей ему к лицу», – думала Честити, осторожно изучая гостя. Солнце, казалось, притягивалось к нему точно так же, как в ее сне лунный свет льнул к Тейну.

Тьма и свет… странно, но тьма, похоже, неудержимо влекла Честити. Ей следовало бояться мрака и стремиться к свету. Но что-то в луне, земле, оживавшей среди сумерек и тумана, манило ее. В темноте таилась своя, загадочная красота.

– Сейчас стоит такая восхитительная погода! – воскликнула мать, подлив дымящегося чая в хрупкую позолоченную чашку из лиможского фарфора.

– В самом деле, просто великолепная! – вежливо согласился лорд Араун, принимая чашку из рук леди Леннокс. – Такая прекрасная погода идеально подходит для прогулки верхом по парку.

Честити заметила, как побелели пальцы Пруденс, вцепившись в ручку тонкой чашки. Бедная Пру! Честити всей душой сочувствовала ей. С момента прихода джентльменов минуло полчаса, беседа текла неспешно, задушевно и… невыносимо. Воздух между Честити и Пру был тяжелым и вязким, как масло, покрывавшее сдобные булочки с изюмом, стоявшие на столе перед ними. Ведение праздных бесед с представителями сильного пола не входило в число их талантов – причем это касалось каждой из них.

Честити и Пруденс не произнесли на двоих и полдюжины слов. Боже, благослови Мэри! Старшая сестра обожала вести светские беседы, особенно с мужчинами.

– Я очень люблю прогуливаться верхом в Гайд-парке, – щебетала Мэри. – Традиционное для светских прогулок время наполнено множеством удовольствий, не так ли?

Лорд Араун кивнул и посмотрел на Пру, которая с трудом пыталась проглотить свой чай. Кром, все еще стоявший у окна, улыбнулся, заставив дыхание Мэри в который раз сбиться. Честити потянулась за тонким куском лимонного кекса. Это знакомство было весьма некстати, ведь Кром не заставлял ее задыхаться от волнения. Да, тем утром в Гластонбери Честити сочла его довольно привлекательным, но воспоминания о златокудром всаднике померкли и исчезли в тот самый момент, когда она случайно встретилась с Тейном. Чувственность темного принца и окружавшую его атмосферу опасности Честити, казалось, не забыть уже никогда.

– А вы интересуетесь верховой ездой, леди Честити? – полюбопытствовал Кром.

Маленький клинышек кекса застрял в горле, и Честити кротко улыбнулась, пытаясь проглотить коварный кусок.

– Честити панически боится животных, – ответила Мэри за нее. – Я же, напротив, отношусь к ним довольно хорошо.

Честити метнула в сестру сердитый взгляд. Голос Мэри понизился до соблазнительного мурлыканья. Двусмысленность ситуации, очевидно, не укрылась и от Крома.

– Вам стоит быть осторожной с животными, леди Мэри, ведь они могут ненароком и укусить.

Мэри игриво улыбнулась:

– Меня не пугает случайный маленький укус.

– Мэри, – тихо зашипела Честити на сестру, воспользовавшись тем, что отец отвлек мужчин болтовней о лошадях и перевозках. – Ты слишком спешишь.

– Это называется искусным флиртом, сестренка, – невозмутимо отозвалась Мэри. – Тебе следует этому научиться.

– Не имею на то ни малейшего желания.

Мэри раздраженно вскинула бровь.

– Этот красивый субъект приехал сюда ради тебя, а ты ведешь себя так, будто он – прокаженный.

Честити опустила взгляд на свои руки, чопорно сложенные на коленях.

– Я не такая смелая, как ты.

– Точно, ты – испуганная маленькая мышка, – поддразнила Мэри. – Ты сейчас пытаешься строить из себя дурочку, но правда заключается в том, что он не отводил от тебя взгляда с тех самых пор, как вошел в гостиную.

Честити осмелилась поднять глаза на мужчину – и тут же застыла, затаив дыхание, когда обнаружила, что он внимательно смотрит на нее. Кром был очень привлекательным. «И все же не таким красивым, как Тейн», – бесцеремонно вторгся в сознание знакомый настойчивый голос.

– Возможно, леди Честити, вы окажете мне честь и сопроводите меня во время прогулки завтра днем, в парке?

– Великолепная идея, – подхватил лорд Араун, глядя на Пру. – Почему бы нам не прогуляться вчетвером?

– Это невозможно, – нахмурился отец. – У нас… планы завтра днем.

И, словно ища поддержки, лорд Леннокс бросил взгляд на жену.

– Боюсь, это правда. Мы приглашены на прием в саду к леди Сефтон.

– Тогда через день. Ваша светлость? – Араун впился взглядом в герцога. – Полагаю, у вас нет возражений на этот счет?

Отец вспыхнул и неловко поерзал на кресле, его взгляд лихорадочно метался между двумя гостями.

– Ни одного, – наконец тихо пробормотал лорд Леннокс.

Честити вдруг почувствовала себя так, словно ее продали. Что-то в глазах отца заставило ее насторожиться, красноречиво поведало о том, что невинный, в сущности, вопрос относился к чему-то очень важному. И ответ на этот вопрос был дан.

– Что ж, тогда нам пора, – сказал Кром, отходя от окна. – Леди Честити, – тихо произнес он, потянувшись к ее руке. – Очень рад нашему знакомству. Я буду с большим нетерпением ждать нашей прогулки.

Склонившись над кистью Честити, он легонько сжал ее пальцы в своих. Потом нахмурился, перехватив ее взгляд:

– Ваши духи… они довольно… экзотические.

Вспыхнув, Честити выдернула руку, освободившись от его мертвой хватки.

– Это уникальный, разработанный по заказу аромат, – ответила она, отыскав глазами красивый маленький флакон с пульверизатором, стоявший на каминной полке.

Честити как раз показывала флакончик Пру и Мэри, когда прибыли гости, так что она поставила духи на полку, вне досягаемости посторонних.

– Какой восхитительный сюрприз, – пробормотал Кром. – Невинная девушка со склонностью к таким… любовным ароматам.

Честити почувствовала, как лицо залилось краской, а глаза изумленно распахнулись.

– «Ангельская вода» подошла бы вам намного лучше, – сказал он, выпрямляясь. – Вы выглядите божественным созданием, как херувим.

Честити с улыбкой приняла комплимент Крома. Лестные слова показались ей фальшивыми, оставив равнодушной и немного отстраненной. Тейн не был столь искусным в своих речах. Он говорил смело, просто, без затей, и это воспламеняло Честити. Эти слова заставляли ее страстно желать Тейна, несмотря на всю свою добродетель, вопреки всем предостережениям, мелькавшим в голове.

Честити проводила взглядом лорда Арауна и Крома, покинувших гостиную. Лакей потянул за ручку, и дверь с тихим щелчком закрылась. По комнате тут же пронесся дружный вздох.

– Что ж, полагаю, визит прошел очень хорошо, – с улыбкой констатировала мать. – Как ты считаешь, Леннокс?

– М-м-м… – пробормотал отец, уставившись на натертую до блеска поверхность своего ботинка. – Ты – настоящий знаток в подобных вопросах, дорогая, разбираешься в этом гораздо лучше меня. Так что я всецело полагаюсь на твою компетентность.

– Тогда я считаю, что эта первая встреча прошла успешно. Оба – и Кром, и его светлость – были явно сражены нашими девочками.

– Да, но ни одна из ваших девочек не была явно очарована ими, – поддразнила Мэри. – Честити едва взглянула на того мужчину.

– А мне лорд Араун показался довольно привлекательным, – раздался тихий голос из другого угла комнаты.

Пруденс. Честити еле заметно улыбнулась сестре. Эта лукавая усмешка означала, что они посекретничают позже. Но мать, явно одержимая идеей выдать замуж хотя бы одну из дочерей, мучила Пру вопросами до тех пор, пока отец не сорвался в раздражении с кресла и не принялся метаться по комнате.

– Сказать по правде, дорогая, – прорычал он, – мне не по душе мысль о том, что эти двое будут ухаживать за моими дочерями!

Мать встревоженным взглядом проследила за траекторией решительных перемещений отца по гостиной.

– Но ты говорил, что они из хороших семей и при больших деньгах.

– Да-да, – пробормотал отец, – я не отважился сказать обратное.

– Папа, что ты имеешь в виду? – спросила Честити, взволнованная нервным поведением отца.

– Ничего, – проворчал он и вдруг пригладил ладонью свой парчовый жилет, задержавшись длинными пальцами на кармане. – Сегодня вечером у меня встреча, дорогая. Боюсь, дела. Мы обсудим этот вопрос позже. Когда моя голова будет ясной.

Мать кивнула, поднимаясь с кресла:

– Конечно. Пойдемте, девочки. Полагаю, ваш отец хочет побыть один.

Леннокс проводил взглядом жену и дочерей, медленно выплывших из гостиной, и только тогда позволил себе в отчаянии рухнуть в кресло. Господь всемогущий! Что же он натворил? Зачем заключил сделки с двумя волшебными дворами? Неужели действительно думал, что сможет выйти сухим из воды?

Черт возьми, что же делать? Благие хотели его дочерей, а теперь, судя по всему, на девочек претендовали и темные мужчины-феи.

Поглаживая карман жилета, Леннокс нащупал сложенное письмо. Этим вечером он должен был встретиться с темными феями в самом ужасном из злачных мест, в «Нимфе и сатире». «Пришла пора платить десятину», – гласило послание. Но он не мог на это пойти. Особенное, бесценное вознаграждение уже было отдано благим.

«Но кто представляет собой наибольшую угрозу? – задавался вопросом он. – Темные феи или благие?» Ответ он должен был узнать сегодня вечером. И пощади Господь его дочерей, думал Леннокс, если им суждено стать любовницами подданных Неблагого Двора!

Поднявшись с кресла, герцог задумчиво добрел до окна и увидел, как двое благих фей выезжали с внутреннего двора верхом на своих грациозных конях. В воздухе, казалось, все еще висело сияние, оставшееся после волшебных гостей. Ленноксу доводилось ощущать эту энергию прежде, когда королева посетила его той роковой ночью в детской.

Черт возьми, что же ему теперь делать? Леннокс должен был встретиться с королевой утром. Он знал, что скажет Айна. Чего она от него хочет. Как знал и то, к чему мог привести отказ королеве. Его судьбоносную сделку с владычицей светлых сил чудесным образом удавалось держать в тайне. Медленное выздоровление Роберта, его избавление от уродства было воспринято окружающими как научное чудо, не возникло и тени скептицизма или подозрения. Жена герцога была так переполнена счастьем и благодарностью, что даже не спросила, как произошло уникальное исцеление. Это не знал никто. Только Леннокс и королева светлых фей.

Но если бы его тайна выплыла наружу… о, это обернулось бы сущей катастрофой! Леннокс потерял бы все. Свое положение в обществе, свое состояние, своих друзей. И возможно, даже свою жену. Не говоря уже о сыне, чьи красивое лицо и превосходное тело мгновенно увяли бы, оставив сморщенного парализованного калеку. А еще дочери… сейчас Леннокс не находил в себе сил, чтобы думать о них. Он был слишком эгоистичен в своих желаниях, и теперь девочкам придется расплачиваться за его грехи.

Размышляя обо всем, что он должен потерять, Леннокс инстинктивно понял, кто представлял самую серьезную угрозу. Потянувшись к карману, он извлек послание темных сил и порвал его. Он проигнорирует приказ, решил герцог. Пусть неблагие сами приходят к нему, если так жаждут получить свою десятину.

Неблагие успели побывать здесь. Кром ощутил их запах, эти пряные ноты мужской неблагой плоти. Они покрывали запястье Честити. Взглянув в ее глаза, Кром не увидел в них ничего, кроме осторожности. Она ничего не знала о темных мужчинах-феях, вряд ли догадывалась, что вступила с одним из них в контакт – тесный контакт, напомнил себе Кром.

– Вы думаете? – задумчиво произнес Араун, потянув коня за узды. – Ваш хмурый вид говорит мне: вам что-то не нравится.

Кром на ходу осадил своего жеребца.

– Ты что-нибудь почувствовал в доме?

– Нет, а должен был?

– Я почуял запах темных фей.

– Это невозможно, ведь вы сами взяли дом под охрану! У наших врагов нет ни малейшего шанса разрушить наши защитные чары и прорваться внутрь.

– И все же я ощутил их присутствие. Убедись, что стража держит ухо востро, будь внимателен, – приказал Кром лакею, который был его подданным при Благом Дворе. – И не своди глаз с дочерей его светлости. Мне все это не нравится. Неблагие сильнее, чем мы думали. Может быть, мощь их чар даже равна нашей.

– Если это действительно так, нам стоит поторопиться.

– Несомненно. – Пришпорив коня, Кром легким галопом поскакал вниз по дороге. – Я не позволю своему брату-близнецу и его приспешникам нарушить мои планы заполучить власть над Благим Двором.

Теплая вода сочилась по ее спине. Вздохнув, Честити наклонила голову к согнутым коленям, чтобы горничной было удобнее мягкими движениями помыть спину хозяйки.

– Как прошла ваша прогулка по магазинам, мисс? – полюбопытствовала Энни.

Честити застонала, когда горничная принялась водить руками вдоль спины. Это был особенно чувствительный участок ее тела.

– Слишком сильно? – спросила Энни.

– Нет, просто восхитительно!

Краешком глаза Честити заметила, как горничная кивнула и потянулась к мылу. Смочив мыльной пеной губку, она снова принялась водить по спине хозяйки.

– Расскажите мне, как прошел ваш день, мисс. В Гластонбери вы не выезжали на подобные прогулки. Наш скромный городок, должно быть, меркнет по сравнению с Лондоном! По дороге вам наверняка попалось множество интересного!

– В следующий раз я возьму тебя с собой, – пробормотала Честити. – Полагаю, ты найдешь все это весьма занятным. Я и представить себе не могла, что в Лондоне так много магазинов.

– Леди Мэри выглядела очень довольной. Лакеи то и дело спотыкались на лестнице, пытаясь отнести наверх все ее коробки.

– Хм, сдержанность никогда не относилась к числу сильных сторон моей сестры, – иронично заметила Честити, вспоминая, как множество коробок с покупками Мэри едва впихнулось в их карету. Пру, разумеется, побаловала себя, позволив один-единственный каприз. Книгу. Роман – ну надо же, новость! Пру была в высшей степени непрактичной, а новая мода на романы о любви и страсти была бесконечно далека от соображений разумности.

Неудивительно, что сестра пыталась скрыть от них свою покупку. Но Мэри вытащила книгу из сумочки Пру, а потом, когда все они вышли из гостиной, оставив отца одного, принялась безжалостно высмеивать сестру.

– Тот прелестный флакончик духов – все, что вы купили, мисс?

Подняв голову, Честити бросила взгляд на туалетный столик. Новый пульверизатор просто сиял великолепием на зеркальном подносе, заставленном другими ее духами. Но ничто из обширной коллекции Честити не было столь же красивым и изысканно украшенным, как флакон, который ей подарили утром.

– Да, – прошептала Честити, наблюдая, как отблеск от камина мерцает в изысканном хрустале, заставляя его сиять в слегка затененной комнате.

С тех пор как Честити поставила флакончик на свой туалетный столик, она не могла отвести от духов глаз, ее так и тянуло снова посмотреть на них. И неудивительно: когда вещица так красива, как не задержать на ней взгляд? Но Честити ощущала, что не только драгоценные камни, которыми был инкрустирован флакон, так поразили ее воображение, но и тот факт, что духи были подарены ей мужчиной. Это была маленькая тайна Честити, и она хранила свой секрет глубоко в душе.

Честити знала, что каждый раз, нанося духи на кожу, она будет думать о человеке, преподнесшем их. Таинственный незнакомец пообещал оставить ее в покое, прекратить свои настойчивые знаки внимания – и тем самым положить конец ее непристойным снам. Тогда, в магазине, Честити испытала облегчение, но сейчас чувствовала себя так, словно ее лишили чего-то важного. Мысль о том, что она никогда не увидит Тейна снова, никогда не поговорит с ним, приводила Честити в уныние.

Для образца добродетели она, несомненно, вела себя весьма распутно.

– Что ж, вы хотите помыть сегодня волосы, мисс?

Голос Энни отвлек ее от мыслей о подарке.

– Благодарю, нет. Я так устала сегодня! Мне бы хотелось пораньше лечь спать.

– Как скажете, миледи.

Развернув длинную купальную простыню, Энни протянула ее хозяйке. Поднявшись из воды, Честити вышла из медной ванны и обернулась простыней. Мягкий лен тут же облепил влажное тело. Зеркало в полный рост отразило очертания ее грудей и живота, обернутых поглотившим остатки воды льном. Груди Честити были полными и тяжелыми, а соски вздернулись, превратившись в твердые горошинки. Но не от холода – скорее при мысли о том, как она предстала бы такой перед Тейном.

Интересно, ему понравилась бы ее фигура? Честити всегда считала, что ее тело являло собой вульгарную демонстрацию чувственных форм. Ее груди казались чересчур большими, бедра – слишком полными и округлыми. Такое тело больше подошло бы шлюхе, а не добродетели.

Слабый румянец выступил на лице и шее Честити, внимательно изучавшей свое отражение в зеркале. Будь у нее хоть капля благопристойности и скромности, она тут же прекратила бы разглядывать свои почти обнаженные округлости. И все же она не могла отвести взгляд. Честити никогда прежде вот так пристально не рассматривала свое обнаженное тело. Напротив, вечно стыдилась его пышной чувственности, которая, казалось, так и притягивала мужчин и их плотоядные взгляды. Нет, созерцание собственных форм никогда не доставляло ей удовольствия.

Вспыхнув от смущения, Честити отвела взгляд от коварного отражения. Девушка, представлявшая собой истинный образец добродетели, ни за что не стала бы разглядывать себя. Истинная невинность никогда не задавалась бы вопросом, каково бы это было – стоять обнаженной перед этим самым зеркалом и представлять, как мужская рука ласкает твое тело, исследует его так, как она сама никогда себе не позволяла.

– Мисс?

Отмахнувшись от навязчивой фантазии, Честити отвернулась от зеркала.

– На сегодня все. Спасибо, Энни.

Горничная присела в вежливом реверансе и принялась собирать ванные принадлежности.

– В течение получаса я пришлю лакеев, чтобы убрать ванну, мисс.

– Это было бы замечательно, – отозвалась Честити, направляясь к постели, на которой Энни разложила ее новые ночную сорочку и халат. Эти чудные вещицы купила мама, и Честити поймала себя на том, что горит желанием надеть их. Ей еще никогда не приходилось видеть такое множество слоев атласа и кружевных оборок. Сорочка напомнила иллюстрации из сказочных книг. В этой ночной рубашке Честити наверняка стала бы волшебной принцессой.

Эта мысль странным образом поразила ее, и, улыбнувшись, Честити бросила простыню на пол и тут же скользнула в сорочку. «Это не сказочная принцесса, это принцесса-фея», – подумала она, изумленная тем, как естественно это прозвучало. Словно в том, чтобы верить в существование фей, не было ровным счетом ничего необычного. Неосознанно Честити всегда знала, что ее будущее связано с мужчиной-феей. Тонко чувствовала это, хотя и не понимала, как можно представлять себе нечто подобное, не говоря уже о том, чтобы мириться с этим. И все-таки она покорно принимала сей факт.

Именно по этой причине Честити и сказала Тейну, что обещана другому. В глубине души она знала, что так и есть. Ее жизненный путь был неразрывно связан с мужчиной-феей.

Многие женщины ее возраста пришли бы в ужас от одной только мысли о существовании фей, но Честити выросла с осознанием того, что волшебные существа являлись ее отцу. Это была тайна, которую Честити и ее сестры разделяли с папой. С мамой им следовало держать язык за зубами. Честити никак не могла понять, почему отец поделился с ними, но, так или иначе, он доверил дочерям свой секрет. Возможно, отец думал, что, если они поверят в существование волшебных сил, если узнают, что рано или поздно феи могут явиться им, наверняка будут не так потрясены и напуганы.

И возможно, он был прав. Потому что в ту самую минуту, как Кром и Араун вошли в их гостиную, Честити поняла: гости не были простыми смертными. К ним пожаловали феи. Прекрасные, золотисто-светлые феи.

В этом-то и крылась причина беспокойного состояния папы, его едва скрываемая тревога. Мама уловила его озабоченность, но истолковала это как естественное поведение отца, желавшего защитить своих дочерей от оказывающих им знаки внимания мужчин. Но Честити и Пру думали иначе.

– Можно войти?

В дверь спальни заглянула Пруденс, и Честити скользнула в халат.

– Да. Я как раз закончила принимать ванну.

Пруденс влетела в комнату, и Честити заметила, что на сестре красуются точно такие же сорочка и халат. Рассмотрев друг друга, они улыбнулись.

– Что и говорить, маме всегда нравилось наряжать нас четверых в одно и то же.

– Точно, хотя мне-то казалось, что это прекратилось, как только нам исполнилось шестнадцать, – рассмеялась Честити.

– Мне кажется, она решила напоследок воспользоваться такой благоприятной возможностью, – сказала Пруденс, и Честити заметила, как блеск в глазах сестры тут же померк.

– Что с тобой, Пру?

– Я боюсь, Честити. Отец ничего не сказал, но мы-то с тобой знаем, что Кром и Араун – не обычные джентльмены.

Кивнув, Честити жестом пригласила сестру сесть на кровать, покрытую мягким стеганым покрывалом из кремового шелка.

– Я не изменила мнения с того момента, как мы с тобой беседовали днем. И по-прежнему считаю, что наши гости – феи.

– И мы должны… выйти за них замуж? – спросила Пруденс, с трудом сглотнув вставший в горле комок.

– На самом деле понятия не имею. Но с чего бы им наносить визит и просить нас составить компанию на прогулке, если они не собираются за нами ухаживать?

– Как ты думаешь, они действительно хотят жениться на нас? Я имею в виду… разве среди фей нет женщин, с которыми они могли бы устроить браки?

Пожав плечами, Честити потеребила кремовую атласную ленту, которая обрамляла кружевную манжету рукава.

– Не знаю. Все, что мне известно, – это то, что мы должны поговорить с отцом. Нам стоит выяснить больше о том, чего же эти мужчины хотят от нас.

Пруденс насмешливо сморщила нос.

– Он не станет говорить об этом. Уверена. Я попыталась завести разговор этим вечером, после ужина, но папа подчеркнуто проигнорировал меня и заперся в своем кабинете. Мне это не нравится, Честити. Что-то идет не так.

– И ты только сейчас начинаешь осознавать это? – протянула Честити, потрясенная наивностью сестры. – Я всегда считала, что наши жизни протекают довольно странно. Подумай об этом, Пру. Только представь – четыре девочки, зачатые одновременно! Явление волшебной королевы, которая предсказывает рождение четырех дочерей, наделенных добродетелями. Для чего нам суждено было стать образцами совершенства? Ради блага человечества? Или фей?

Пруденс отвела взгляд.

– Если честно, я пыталась не думать о подобных вещах. Старалась поверить, что папа рассказывал все эти сказки о визите волшебной королевы только для того, чтобы развлечь нас. Уговаривала себя, что отцу просто нравилось думать о нас как об особенных, поэтому-то он и придумывал фантастические истории о нашем высшем предназначении – и феях.

– Хотелось бы мне утешаться подобными мыслями, но я лишь прихожу в ужас, размышляя о том, что на самом деле готовит нам будущее. Мне кажется, Пруденс, что королева фей придет и заберет нас. Мы ведь, в сущности, ее творения.

– Как это может быть? – вскричала Пру. – Это невозможно!

– А разве может быть что-то невозможное, если дело касается фей?

Отчаяние волной захлестнуло сестру, и Честити увидела, как потерянно упали плечи Пру.

– Я боюсь, Честити, боюсь, потому что мне очень понравился Араун. Я опасаюсь, что моя симпатия сохранится, даже если действительно окажется, что этот мужчина – фея.

Честити сжала холодные, дрожащие пальцы Пру в ладонях.

– Ты не должна оправдываться за то, что чувствуешь.

Пру покачала головой и грустно улыбнулась:

– Подумать только – в первый раз мне кто-то понравился, в первый раз я позволила себе эту малейшую вольность с мужчиной – и он оказался фантастическим, волшебным существом!

– Это звучит довольно странно, ты не находишь? – рассмеялась Честити.

– Но нас ведь всегда считали странными?

– Да, точно.

– А как же ты? – поинтересовалась Пру. – Что ты почувствовала к этому мужчине, Крому? Мэри не переставая щебетала о нем. Даже наша кроткая Мерси немного рассердилась на нее этим вечером за столь легкомысленное и навязчивое поведение. В конце концов, восторгаться мужской красотой тоже нужно в меру, ведь это рискует стать утомительным!

Задумчиво глядя на их переплетенные пальцы, Честити пыталась отыскать верный ответ. Да, Кром был красив и благороден. Учтивый и утонченный, он являл собой пример истинного джентльмена. Но при виде Крома кровь не бурлила так стремительно, как под взглядом Тейна этим утром или при воспоминаниях о незнакомце из лабиринта. Воскрешая в памяти эти встречи, Честити ощущала, как закипает ее кровь, а сокровенная частичка ее тела между бедрами становится горячей и влажной.

– Кром очень привлекателен, – начала объяснять Честити, – но… я не знаю…

– Я понимаю, – тихо произнесла Пруденс, в свою очередь утешая сестру. – Очень тяжело допустить, что за нами, вот такими, можно ухаживать. Это противоречит всему, что мы собой олицетворяем. Идет вразрез с тем, кто мы есть.

Да. Но почему же Честити с такой легкостью забывала о том, кто она на самом деле и что воплощает, когда рядом оказывался Тейн?

Почему, ну почему, боже милостивый, все мысли и чувства неумолимо возвращаются к нему?..

– Потому что вы – моя.

Услышав эти слова, произнесенные шепотом, Честити бросила взгляд на флакон духов. Красота пузырька очаровывала ее, а содержимое искушало, словно таило в себе нечто волшебное, магическое. Не было ни малейшего смысла отрицать, что Честити не находила в себе сил сопротивляться желанию снова открыть флакончик, стоявший на ее туалетном столике.

– Возможно, утром все хоть немного прояснится, – предположила Пру, поднимаясь с кровати. – Спи крепко, приятных снов!

– Пру, – окликнула Честити сестру. – А что, если… иными словами, что, если мы не можем выбирать, за кого нам выходить замуж?

Пруденс наклонилась и внимательно посмотрела на нее:

– Папа не станет заставлять нас выходить замуж за тех, кто нам не по душе.

– А что, если у него нет выбора? – прошептала Честити, решив откровенно поделиться терзавшими ее страхами. – Это свойственно феям. Они наделяют своими дарами не бескорыстно, а с условиями, и иногда дары фей становятся скорее проклятием, чем наградой.

– Что ты такое говоришь?

Честити и сама не знала, в самом деле! Она лишь чувствовала, что основательно сбита с толку. Всю свою жизнь она слыла образцом добродетели. Была не только целомудренной и абсолютно невинной, но и послушной – никогда и ничего не подвергала сомнению, никогда не возмущалась. Но теперь семя недовольства в ее душе начало постепенно прорастать. Честити никак не удавалось ни выкинуть Тейна из головы, ни вызвать в сознании хотя бы одну-единственную мысль о Кроме – исключая настойчивое желание, чтобы светловолосый джентльмен исчез далеко-далеко и никогда больше не появлялся.

В глубине души Честити понимала: она не сможет стать счастливой с Кромом. Ее тело – она это точно знала – уже было безвозвратно отдано на милость прикосновений другого мужчины.

– Честити, – вдруг тихо спросила Пруденс, – ты боишься того, что произойдет на брачном ложе?

– Да, – призналась она. Честити страшилась неминуемого, но, что было более важно, опасалась того, какой станет после. Она не знала никакой иной формы своего существования, кроме целомудрия. Какой же она будет, когда потеряет девственность?

– Можно оставаться чистой и невинной, сестра, – пробормотала Пру, – даже после того, как ляжешь в постель с мужем.

Кивнув, Честити признала правоту сестры. Но можно ли было оставаться по-прежнему невинной после того, как испытаешь все эти удовольствия плоти, которые были более чем… непристойны? Могла ли она считаться все такой же целомудренной после того, как стала бы добровольной участницей подобных наслаждений? Честити так не думала. Быть образцом добродетели – единственное, что она знала, – означало в том числе терпеливо сносить все знаки внимания своего мужа. Позволять ему спать с ней. Она не допустила бы ни одной истерики. Ни малейшего крика или мольбы. Честити покорно лежала бы под мужем, терпя проявления его страсти. Так было нужно для рождения детей. И тогда ее поведение не казалось бы греховным. Оно могло считаться греховным лишь в том случае, когда происходящее между мужчиной и женщиной было необузданным, развратным. Совершаемым для удовольствия, а не ради великой цели продолжения рода.

Обязанность. Такова была обязанность Честити – производить на свет целомудренных, добродетельных дочерей и сильных, благородных сыновей.

– Ты слишком много думаешь, – мягко укорила Пру. – Ты хмуришься – и если продолжишь в том же духе, заработаешь эти ужасные морщины вокруг рта и глаз.

Слабо улыбнувшись, Честити отмахнулась от тягостных мыслей:

– Спасибо тебе за эту беседу, Пру.

– До завтра. Спокойной ночи.

Оставшись одна в спальне, Честити подошла к туалетному столику. Ей нужно было успокоиться. Лишь одна вещь могла принести ей столь желанное умиротворение. Она потянулась к флакону, выдернула пробку и вдохнула соблазнительный аромат духов. Это было ее запретное желание. Единственная слабость, которую она себе позволяла.

Честити медленно провела хрустальным наконечником вниз по шее, наслаждаясь прохладным скольжением благоуханной капельки по коже.

– Да, нанесите меня на всю себя.

Она слышала голос Тейна, раздававшийся в голове, пока хрусталь скользил по коже, покрывая тело духами. Как порочно, как греховно думать о подобных вещах! Думать о нем. Но Честити была не в силах оборвать эти слова. Они приходили на ум, несмотря на ее решимость не слушать навязчивый шепот.

Предостерегающий голос разума умолк. Тело теперь обволакивало нежное тепло, а голова кружилась от мелькавших перед глазами мимолетных образов Тейна и сцен из ее сна. Эти духи… они начинали одурманивать Честити.

– Позвольте мне стать частью вас. Окутать вас. Дать вам почувствовать меня.

– Да…

Всего одно слово согласия. Одобрения.