Они плывут домой. Думают, что логовище – единственное безопасное место во всём диком мире. Поваляться на лежанке, съесть рыбёшку. Расслабиться после плаванья. Под крепкой крышей. Спрятаны в сугробах. Никто не найдёт. А тут – хоп, и ты в сетях. Потом тебя поднимают наружу уродливые люди, которых ты никогда не видел. Скалятся, смеются, хватают за ласты. Выдёргивают тебя из твоего уютного детства. Ты видишь, как они сапогами топчут твой дом. И волокут тебя в крохотный бассейн взрослой жизни, где ещё много лет другие люди будут тыкать в тебя пальцем, а тебе негде будет укрыться – всегда на обозрении, всегда беззащитен
Хорошо, что у меня есть Аюна и Саша. С ними спокойнее. Я тут подумал… Знаешь, наверное, счастье – это когда тебя принимают со всеми твоими странностями. И когда ты принимаешь других с их странностями. Мне кажется, это и есть гармония, о которой говорила мама
– Счастье… – Мама вытянула губы, приподняла брови. – Ну, ты счастлив, когда доволен тем, что получаешь. В то же время – не боишься это потерять. Знаешь, что в любом случае у тебя останется главное – ты сам. А всё остальное, даже самое приятное, тебе дано во временное пользование. В этой мысли, конечно, какое-то одиночество, но настоящее счастье всегда одиноко
Рику подхватит ветер, проведёт по морщинам туч, как по извилистой сумеречной тропе, и выведет к её дому в Стране покоя. Рика поселится в своём Чёртовом поле, будет ждать, когда другая гроза заберёт её назад, на землю, где она появится в новом воплощении.
Лишь шаманы способны нарушить этот порядок. Умерев, они могут превратиться в птицу с оленьи ми рогами. Пролететь через Долину теней и гроз, вспороть пелену ветра, уйти в бесконечную даль – странствовать из галактики в галактику и никогда не возвращаться к земной жизни.
Аюна думала об этом и грустила. Знала, что после смерти захочет вернуться на землю, чтобы вновь увидеться с друзьями – в новой жизни, в новых воплощениях. Но однажды она, как и все шаманы, уйдет странствовать в пустоте своего холодного одиночества. Навсегда останется одна
встречались имена и похуже Панкратовича.
Семья у Максима была большой. Его генеалогическое древо получилось самым разветвлённым из всех сорока древ в классе. Это отметил даже учитель истории.
Ветвь дедушки, Виктора Степановича, была длинной, до четвёртого колена. Она начиналась с Петра Ивановича – прапрадедушки Максима. Он родился в 1886 году и всю жизнь работал волгарём, то есть судовым рабочим на грузовых баржах, ходивших по Волге. Пётр Иванович женился на татарке Айгуль Фаритовне. Этим, пожалуй, ограничивалось национальное разнообразие Савельевых. Ветвь Дамбаевых, по бабушке, была интереснее. Дулма Баировна, бабушка Максима, была буряткой по отцу и украинкой по матери. Её первым мужем стал тувинец. От их брака осталась дочь со странным тувинским именем Айкыс. Вторым мужем стал Виктор Степанович – дедушка Максима.
– Почему же я русский? – спросил Максим, про сматривая генеалогическое древо и вновь удивляясь тому, что даже прабабушка, обозначенная украинкой, родилась в белорусском Гродно.
– не знаю, – мама пожала плечами. – наверное, эта мешанина и делает тебя русским