Оглавление

Они все уходили осенью. Точно засыпали заодно с природой. Кто-то из них выбирал дождливый, теплый день. Мрачный из-за низких серых туч, протяжно-тоскливый от сырого марева, размывающего на горизонте серые холмы. В такой день на дорожках становится грязно, но густая, серо-зеленая трава все еще живет, а в воздухе пляшут крохотные полупрозрачные мошки.

Кто-то из них уходил в день, схваченный слабым утренним бесснежным заморозком, в день сухой и, кажется, даже солнечный. Наверное, это было правильно. Ей казалось, что иначе и быть не могло, ведь слишком странно уходить весной, в то время, когда теплыми вечерами пробуют свои голоса соловьи. Или же жарким летом, в разгар огородных работ, когда земля только отдает, но никак не принимает в себя.

Днем было ветрено и дождливо. После полудня она добавила в печь несколько сухих поленьев. Огонь за толстой металлической решеткой разошелся, затрещал. Пока вино грелось, она, поглядывая в окошко, нарезала на дольки яблоко, достала из навесного шкафчика остро и пряно пахнущую гвоздику, а еще мускатный орех и сухую маленькую палочку корицы. Задумалась, смотря на то, как из-за дверцы печи полыхает красным. Нужно успеть до темноты, иначе потом будет велика вероятность промокнуть под дождем или споткнуться и упасть на пригорке.

Поверх домашнего простого синего платья она надела коричневый короткий шерстяной плащ с объёмным капюшоном. Перекинула через локоть сумочку, сшитую из остатков старого серого твида. В сумочке лежали ломоть хлеба, спички, серебряная ложка. С навесной полки она захватила старую свечу, а после, подхватив остывающий глиняный котелок с вином, вышла за порог. Было уже довольно поздно. Сырой осенний день плавно скатывался в мрачные сумерки.

Идти нужно было по дороге, ведущей к ферме. У прозрачной рощи свернуть направо, пройти сквозь нее, и выйти к кладбищу, где на крохотном клочке земли спали четыре поколения ее семьи.

Она была совершенно одна. И, словно дерево, крепко держащее ветви, она так же крепко держала в себе воспоминания. Свое неживое фамильное древо. Она до мелочей: до вздоха, звука шагов, запаха, помнила людей, связанных с ней узами крови, любви. Она берегла эту память как самое ценное свое сокровище и каждый раз, посещая место упокоения, прислушивалась: все ли она помнит? Ничего ли не забыла?

Шла неспешно. Стройная высокая фигура в широком плаще словно плыла вдоль сколоченного из неровных длинных палок забора, который ограждал поле от скота. Дорога была покрыта липкой грязью и травой. Ветер уже утих. Дождь моросил мелко, часто, и вскоре незаметно перешел в теплый уютный туман.

Кладбище заросло густой травой. Сейчас трава была уже неживой, желтой, с неопрятными мокрыми метелками на длинных тонких стеблях. Из нее торчали, точно выглядывали, серые плоские камни — надгробия.

Она остановилась. Опустила котелок на землю. Затем достала из сумки свечу, зажгла, опустила на ближайший камень. Света от нее почти не было, но он и не был ей нужен, ведь по этим дорожкам она могла бы пройтись, закрыв глаза. Наклонившись, она взяла котелок и неспешно начала обходить могилы. Это был ее собственный осенний ритуал, потому что они все уходили осенью. Остатки вина она относила домой и выпивала сама, сидя на своей кухне перед пылающей печью, возле черного ночного окна, в абсолютной тишине и одиночестве.

Глава 1

На ярмарку ехали с управляющим и его женой. Купленный отцом Шерил несколько лет назад тильбюри с откидной гибкой крышей, вмещал троих, не слишком плотных людей. Друг другу они не мешали. Лошадью, послушной и неторопливой коричневой кобылой, правил управляющий.

Они не торопились, потому что выехали заранее. Схваченный слабым утренним морозом воздух чуть искрился в тусклых лучах поднимающегося над лесом солнца. Дышалось легко. У всех троих было радостно на душе. Впереди была зима, а это означало, что будет чуть меньше работы, будут праздники, вкусная и сытная еда и долгие, уютные вечера у домашнего очага. А ночами за окном будет свистеть и завывать ледяной северный ветер. В их прибрежных краях бывало мало снега, да и температура опускалась не так уж низко. Но именно приход холодного сырого ветра говорил о том, что осень перешла в зиму.

Лес засыпал. Последние, ярко-желтые и бурые листья, меланхолично парили среди голых веток, навевали дремоту. Не было слышно ни шороха, ни пения птиц. Природное безмолвие нарушали лишь механические и человеческие звуки: мерное цоканье железных подков о дорожные камни, стук колес, скрип мощных пружин, да еще низкий, грудной голос жены управляющего. Соскучившаяся на домашнем хозяйстве женщина все не могла наговориться. Муж, худой и маленький мужчина, периодически пихал ее острым локтем в бок.

— Мисс Коутс устала от тебя, Марта. Ну почему ты не можешь ехать молча? Даже сорока не стрекочет так быстро, как умудряешься это делать ты!

— Простите, мисс Шерил, я слишком шумлю? — встревожилась та.

Шерил, чуть улыбаясь, покачала головой. Она не вслушивалась, чужая болтовня ей не мешала. От сидевшей рядом Марты сладко пахло молоком. Видимо она стряпала с утра, возилась со сливками или варила кашу. Шерил чувствовала спокойствие, находясь рядом с этими людьми. Она смотрела на дорогу и на лес вокруг. Порою кроны старых дубов смыкались над их головами. Деревья тянули навстречу друг-другу длинные, крепкие, уже оголившиеся ветви. Дорога через лес была хороша. И особенно она была красива весной, когда лесная земля, напитавшаяся растаявшим снегом, покрывалась желтыми, голубыми и белыми первоцветами. Солнце пригревало, и тогда сладкий медовый запах цветов, заставлял жадно вдыхать воздух полной грудью.

— Уокер, как ты думаешь, нам лучше купить одну корову или две? Или, может быть, все-таки взять молодую лошадь? — спросила после долгого молчания Шерил.

Голос у нее был низким, грудным, мягким. Говорила она мало, обычно коротко и сдержанно, а вопросы задавала лишь по делу. Управляющий задумчиво уставился на лоснящийся, поблескивающий на солнце капельками пота, темный лошадиный круп.

— Для чего нужна новая лошадь, хозяйка?

— Мне жаль Агату. Хочу забрать ее к себе. Она была любимицей отца.

— Лошадь должна работать. Простой сильно навредит ей. Ведь это не комнатная собачка, чтобы баловать и жалеть ее.

На это Шерил ничего не ответила, и управляющий продолжил.

— Если только вы будете ежедневно ее объезжать. Но чтобы ухаживать за ней, при доме должен быть конюх. К тому же, новая лошадь, это большие расходы. Прибыли не так много, вы сами знаете.

— Видимо, я не из тех леди, которые могут позволить себе конные прогулки по парку. Так, Уокер?

Управляющий улыбнулся. По лицу Шерил трудно было угадать ее настроение и мысли. Она всегда оставалась спокойной, в меру холодной, здравомыслящей. И она редко по-настоящему сердилась. Работники фермы уважали ее за сдержанность и деликатность, но, при этом не особо слушались и совсем не боялись.

— Я думаю, чуть позже можно будет перевести Агату в ваш двор. Когда она постареет, вы сможете жалеть ее. Кормить хлебом, сахаром и морковью. Она хорошая, послушная девочка и заслужила это. Ну а пока она еще может родить жеребенка, и не одного. Тогда у нас появится молодая лошадь. Так что лучше купить породистую молодую корову. А лучше — две. Проку будет больше.

Шерил перевела взгляд на жену управляющего.

— Скажи, Марта, как там поживает моя крестница?

Марта вздохнула. Ее грудь, все еще высокая и налитая, несмотря на большое количество рожденных и выкормленных детей, плавно приподнялась и опустилась.

— Алисия старательная и послушная. Она рукодельничает и много чего делает по дому. Хорошо шьет, стежки у нее один к одному. Вот что значит молодые глаза. Хозяйка она будет хорошая. Вот только куковать ей весь век с нами. Но это и не плохо. Будет кому позаботиться о нас в старости.

— Ну ты тоже! — перебил Марту ее муж. -Может и выйдет замуж еще. Даром, что хромая. Душа у нее добрая и лицо красивое. Ей-то всего шестнадцать лет.

— Дома ей, конечно, грустно. Сестры ее и другие девушки, бывает, гуляют по улице, смеются промеж собой. А она не может пойти с ними. Как от дома отойдет, так схватывает ей ногу. Дальше двора, считай, никуда и не выходит.

— Привезите ее ко мне.

— К вам, мисс Шерил? Вы хотите забрать Алисию к себе? В прислуги? — растерянно спросила Марта.

— В компаньонки. Если она сама захочет, то пусть перебирается жить ко мне. Я попрошу Грейс приготовить для нее комнату на первом этаже. Самую чистую и теплую. А когда будет нужно, мы будем садиться в коляску и выезжать. Пусть она подумает над этим. Скажите, что я буду ее ждать.

Шерил улыбнулась Марте и перевела взгляд на дорогу. Лес заканчивался. Дальше шли просторные, плоские ветренные луга, за которыми вот-вот должны были показаться коричневые городские крыши.

***

Поздняя осенняя ярмарка в Уорентоне привлекала людей из соседних мелких городков и деревень. В эти дни в город стекались торговцы, фермеры, наемные рабочие, ищущие себе место. Повозки, телеги и коляски заполонили улицы. Они все двигались в едином направлении. Пешеходы вынужденно жались к стенам домов. Было шумно. Повозки грохотали и тряслись. От колес во все стороны летели комья глинистой земли, и вся шершавая серая городская брусчатка была, точно сельская дорога, покрыта грязью.

Шерил Коутс и ее спутники проехали по широкой центральной улице, вдоль ряда старых конюшен и кожевенных мастерских, из которых пахло дурно и сладко. Миновали старую мукомольню и маленькую столетнюю пекарню. Промчались мимо утопленной посреди высоких жилых домов, старинной церкви. Остановились они у площади.

Каменная площадь имела круглую форму. По центру ее располагался небольшой деревянный помост. Невысокие, по большей части, двухэтажные каменные дома с маленькими окнами, были расположены полукругом, а улицы расходились от площади в разные стороны, как лучи.

Площадь носила имя Джека Расмуса. Достоверно не было известно, но кажется, лет двести назад, в этом месте находился общественный колодец. Ходила легенда, что однажды в него упал ребенок. И тогда некий Джек Расмус спустился по веревке на самое дно и вытащил его. Прошло много лет. Колодец давно исчез, однако же, легенда, как и имя этого храброго мужчины, продолжали жить.

С раннего утра на площади было не протолкнуться. Торговцы и фермеры выставили в ряд телеги, раскладные дощатые столы, заняли каждый свободный угол. И даже на каменные лестничные ступени помоста вывалили ярусами свой товар. Мешки с зерном, крупой и мукой, кованый и деревянный инструмент, простую глиняную посуду, выделанные кожи и шкуры, всякую обувь и ношеную одежду, привезенную из города. На телегах горой лежали наваленные картофель, морковь, капуста, брюква, тыквы, яблоки. Огромные куски мяса и кости лежали на телегах, укрытые соломой, а рядом находились живые животные: козы, бараны. Куры и гуси, сидя в плетеных клетках, подавали громкие голоса. Здесь же продавалась готовая еда и напитки. Торговля велась бойко, шумно, суетливо. Под ногами, на каменной мостовой, валялись искромсанные капустные листья, солома, навоз, щепки и рваная бумага. Все это втаптывалось в щербатую мостовую сотнями ног.

Шерил Коутс вышла у текстильной лавки. Времени у нее было немного, но она не могла отказать себе в этой единственной своей слабости. Ей нужна была ткань. Платья всегда были ее лучшими игрушками и самыми преданными друзьями. Добротное, теплое, красивое платье давало ощущение защищенности, уюта и поддержки. Поэтому раз в полгода, а в скудные времена, и того реже, она ездила в город и покупала в лавке какую-нибудь простую материю. А после, не спеша, кропотливо и тщательно шила себе новое платье. Платья ее были все на один манер, достаточно простые, шить других фасонов она не умела, да и не хотела этому учиться. Но зато она не экономила на отделке. Покупала красивые пуговицы и шнурки, красивые крепкие кружева, такие, какие могла себе позволить.

Две текстильные лавки, что снабжали городок разного вида тканями, на любой вкус и кошелек, располагались рядом. Маленькие, темные, с одинаковыми крохотными тусклыми витринами и несуразными вывесками. В одной из них торговали, кроме прочего, готовым нижним бельем и поношенной, уже вышедшей из моды, мужской и женской одеждой.

Шерил любила побыть в каждой из них подольше. Тщательно выбирая материал для простыней, скатертей, пошива сорочек и нижних юбок, пуговицы и шнурки, она выглядела спокойной и довольной. Убогая обстановка ее не смущала, поскольку дальше Уорентона она не выезжала ни разу за всю свою жизнь. Она никогда не видела огромных столичных магазинов. В несколько этажей, просторных, как центральная улица Уорентона, роскошных и полных света, льющегося на посетителей из больших, переливающихся хрустальных люстр.

В лавках, которые посещали жители Уорентона, низкий деревянный полоток с закопчёнными темными балками угрожающе низко нависал над головой. Маленькие пыльные окна давали недостаточно света. Было душно и тесно. Ткани в толстых рулонах лежали на деревянных, чуть прогнувшихся полках. Они были выложены по цветам и сезонам, приятно пахли новизной, шерстью и краской. Женщины в объёмных шляпках теснились вокруг образцов. Обступив прилавок, они шумно разговаривали, смеялись, щупали и рассматривали товар. Шерил уже знала, что ей нужно. Она жестом подозвала к себе бледного низкорослого продавца. Тот, с помощью деревянной линейки, шустро отмерил для нее кусок темной коричневой шерстяной материи, лязгнул огромными ножницами и так же ловко превратил большой плотный отрез в аккуратный ровненький сверток. Шерил достала из кармана кошелек, расплатилась и вышла на улицу.

Погода менялась. Этот осенний день стал переломным. Как коридор, соединяющий сырую теплую осень и промозглую зиму. Уже изменил свое направление ветер и воздух стал пахнуть снегом. Солнце лишь изредка пробивалось сквозь сизую пелену. Оно мимолетно освещало короткими тусклыми желтыми вспышками покатые черепичные крыши, холодную и грязную каменную мостовую, беспокойные, суетящиеся человеческие головы и плечи.

Шерил Коутс быстрым шагом пересекла улицу и оказалась на площади, посреди шума и грандиозной толчеи. Осматриваясь по сторонам, она рассчитывала пройти насквозь, через торговые ряды. Но протиснуться в толпе становилось нелегко. Площадь была перекрыта телегами и прилавками, а все проходы были заполнены хаотично движущимися людьми. Ее толкали и задевали, и в итоге, какой-то грузный старик, тяжело навалившись, больно наступил ей на ногу. Шерил выдернула ступню из-под чужой подошвы. Прижимая к себе бумажный сверток, второй рукой она приподняла подол платья, чтобы его не оборвали, и решительно двинулась в обратную сторону — в обход всех торговых рядов.

Громко присвистнул торговец свининой, крепкий бородатый молодчик, надеясь, видимо, что эта статная женщина обернется. Но она уходила все дальше, лавируя в разномастном людском потоке, высокая, стройная и гибкая, как молодая лоза. Ее гордо посаженная голова в сером атласном капоре и узкие, обтянутые темно-красным бархатом плечи мелькали среди коричневого, серого и тускло-зеленого.

В то самое время, когда Шерил Коутс быстрым шагом удалялась от центра площади, мелкие, оборванные мальчишки, громко вопя, неслись к ее центру. Точно стайка воробьев, они ловко проскочили под ногами прохожих, не задев при этом никого из них.

— «Нечистому» будут пилить рога!!

— Черта накажут! Скорее!

— Рогатый человек в городе! Спешите видеть!

Детские голоса звенели над площадью. Люди оборачивались и Шерил, пройдя еще немного, тоже остановилась и посмотрела им вслед. Такие маленькие глашатаи никогда не врали. И действительно, за рядами из высоких темных кибиток, кривых навесов и наспех сколоченных прилавков, началось странное оживление. Бросив свои дела, люди двигались в одном направлении, потоком стекаясь к центру. На помосте уже находились вооруженные служители закона. Издалека было видно, как через людской коридор ведут заключенного. Мужчина был высок ростом. Его черная голова и белая сорочка ярко выделялись на фоне тусклых серых домов.

— Мисс, скажите, а что, в Уорентоне и в правду живут рогатые люди?

Шерил обернулась. К ней обращался деревенский подросток, одетый в одну лишь поношенную рубаху и черный лоснящийся жилет, невероятно для него широкий. Глаза паренька горели болезненным любопытством. Переведя взгляд за его спину, она увидела, что мальчик охраняет телегу полную готовой к продаже конной упряжи.

— Никогда их здесь не было. Скорее всего вышла какая-то путаница. Думаю, полицейские сейчас быстро во всем разберутся.

— Да какая же путаница, мисс? Все только и кричат про рогатого. Хоть бы одним глазком посмотреть на такого! Говорят, что они умеют даже колдовать. Эх, так жаль, что я не могу бросить телегу!

— Какие глупости ты говоришь. Умей человек творить такие дела — думаешь он позволил бы так с собою обращаться?

— Смотрите сами, мисс, вон он стоит! Руки у него связаны. Стало быть, для того, чтобы ничего не натворил над людьми. Сейчас его начнут сечь. Эх, жаль отсюда ничего не рассмотреть! Вы не видите, мисс, если у него на голове какие-нибудь рога?

Заключенного уже возвели на помост, и теперь он стоял там, со всех сторон окруженный полицейскими. Его темноволосая голова возвышалась над овальными черными форменными кепками.

— Я ничего не вижу, — раздраженно ответила Шерил. — Мне нужно идти. Прости, но мне нечего тебе рассказать.

Люди торопливо шли ей навстречу. Все теперь стремились попасть поближе к центру. Разговоры в толпе еще больше разжигали всеобщие интерес и тревогу.

— Как же повезло фермеру Хадсону, что этот нелюдь не убил ни его, ни кого-то из его семьи!

— Так это он его сюда приволок?

— Нет. Его привезли констебли. Никто не знал, но его держали в тюрьме почти целую неделю.

— Что же он тут забыл? Таких как он, тут отродясь не водилось.

— Он, видимо, шел к морю.

— Ну, вплавь ему домой точно не добраться.

— Смотри-ка! Смотри, он дерется с констеблем! Вот ведь ужас! А если он все-таки вырвется, что же тогда будет?

Шерил услышала выкрики и обернулась. Было видно, что на помосте идет борьба. Толпа вокруг гудела.

— Идемте с нами, мисс. Не бойтесь. Опасность нам не грозит. Всего лишь один рогатый. В нашем городке нечасто увидишь такое.

К ней обратился отец большого семейства. Он и его жена, люди крепкие и размеренные, шагали не спеша, вели за руки детей. Испуганный и растерянный вид, с каким эта хорошенькая молодая женщина стояла посреди пощади, вызывал сочувствие.

— Для чего это все? Что они собираются с ним сделать?

— Думаю, отпилят рога. В наказание. Прежде в столице с ними часто так поступали. Идите с нами, мисс, посмотрите сами. Редкое, по нынешним временам, зрелище.

Шерил нерешительно смотрела в сторону помоста.

— Они очень интересные, эти рогатые. Не такие, как мы. Идите и взгляните, не пожалеете. Он уже не опасен. Его скоро уведут, закинут обратно за решетку. Он будет сидеть в тюрьме покуда не отыщется его хозяин.

Шерил не хотела идти. Но теперь она не могла перестать смотреть на старый помост, завороженная, как и все остальные люди. Была во всей этой ситуации какая-то нелепая дикость. Что-то неправильное происходило. И очень опасное. Как массовое безумие или средневековая, пришедшая в город, чума.

Заключенного пытались поставить на колени. Он не поддавался, упираясь изо всех сил, молча и яростно. Разозленные служители закона гнули ему голову, били по спине и шее веревкам, выкручивали ему руки. Стоял ужасный шум, люди кричали, свистели и даже смеялись.

— Ты посмотри, как он борется. Видать, он сильный и здоровый. Что же он такого натворил? Надеюсь, мы это узнаем.

Семейство двинулось дальше. Шерил продолжала смотреть в центр площади. Заключенный не поддавался. Он боролся и сопротивлялся до тех пор, пока кто-то из карателей не догадался, наконец, стукнуть прикладом ружья под его колени. Тогда ноги у него подломились, он рухнул вниз.

Она сорвалась с места и быстрым шагом, обогнав большое семейство, направилась к центру площади.

Со всех сторон слышались крики, свист, улюлюканье. Где-то рядом громко орал испуганный младенец. Хмурые констебли в застегнутых до горла мундирах, стояли неподвижно с застывшими лицами и не сводили с заключенного глаз. Их овальные кепки с рельефным гербом и начищенные пуговицы на мундирах сверкали. Шерил, не замечая недовольных взглядов, расталкивая людей, протиснулась ближе. Она была высока ростом, поэтому хорошо видела все по над чужими головами. Стоящий на коленях заключенный был бос. Руки его были связаны за спиной. Белая тонкая рубашка на спине надувалась от ветра. И на его макушке, под темными волнистыми волосами, действительно находились небольшие черные рожки.

Шерил почувствовала себя дурно. Едва она увидела его голову, как мир ее разом перевернулся. Встал с ног на голову. И все вокруг нее стало иным: изменились цвета и формы. Мягкое стало твердым, а воздух превратился в пепел. Она чувствовала, что под ногами у нее теперь вода и что она плещется, играет, а ей самой никак не устоять. Все звуки, доносящиеся до ее слуха, стали похожи на отдаленный скрежет. Она на время перестала понимать человеческую речь и впервые ощутила на своей коже холодное и черное дыхание смерти. Ее детство, все прочитанные ею книги, ее впечатления, все страхи и горести, что пришлось пережить, разом всколыхнулись, как будто в последний раз. То, что она перед собой видела, было невозможным. Этот человек не был создан тем богом, которого она знала. Такого, как он, просто не должно было существовать.

Но, все-таки, она его видела и продолжала смотреть не отрываясь. Это был человек. С руками, ногами. С вполне обыкновенными человеческими ладонями и ступнями. Высокий, кажется, еще молодой. Он продолжал молча сопротивлялся, делал безуспешные попытки подняться. Очень бледный, с кровоподтеками вокруг рта и носа. Плотно сжав губы, он смотрел на людей из-под упавших на лицо волос. Кажется, он глазами искал кого-то в толпе, искал помощи.

Мистер Зонгер, помощник судьи, человек уже немолодой, уважаемый и хорошо известный в городе, окинул столпившихся у помоста людей пристальным взглядом. После этого он демонстративно обратился к рогатому с речью. Зонгер говорил тихо, склонившись к самому его лицу. «Нечистый» ничего не ответил, он даже не посмотрел на него. Сразу после этого, соблюдая, очевидно, все церемонии, на помост поднялся другой констебль. Перед собой он нес на дощечке небольшую садовую пилу.

Некоторые женщины в толпе, увидев пилу, вскрикнули. Послышался громкий свист, а вслед за этим раздался смелый выкрик.

— Зонгер, за что вы его так? Оставьте мужику его рога! Он же без них умрет! Или вы так глупы, что перепутали его с чертовым деревом?!

— А может, бедняге просто не повезло с женой?!

По толпе волной прокатился громкий смех. И тут же с разных сторон посыпалось:

— А что он такого сделал? Скажите, мы тоже хотим про это знать!

— Мистер Зонгер, так за что же его все-таки судят? Мы про это ничего и не слышали!

— А то глядишь, завтра приметесь и за нас! А у нас-то рогов — нет! Начнете пилить сразу с шеи?

Помощник судьи вскинул голову и сверкнул белками выпученных от напряжения глаз.

— Исполняется закон. По приказу судьи! Публичное наказание беглого корнуанца за неповиновение закону. Моррис, давай сюда пилу. Быстрее! — зло и нервно приказал он.

Джим Моррис, под осуждающий свист, протянул помощнику судьи пилу, которую тот, в свою очередь вручил стоящему рядом констеблю.

— Не трогайте меня!

Голос у заключенного был громким и сильным. После его выкрика все остальные голоса разом смолкли. Стоящий над ним, с пилой в руке, констебль, замер. Сотни глаз впились в этого человека, а он, сделав какое-то неимоверное усилие, приподнялся с деревянной лавки, поднял голову. Его обескровленное лицо казалось фарфоровым, ненастоящим. Оно не было искажено ни страхом, ни злобой. Он всего лишь пристально и строго смотрел на собравшихся вокруг помоста людей. В его взгляде читалась большая сила.

Кто-то из охраны шагнул вперед и поднял приклад ружья над его головой. Шерил Коутс увидела это первой. Она вскинула вверх правую руку и выкрикнула.

Собственный голос, сильный и звонкий, показался ей в тот момент незнакомым. Уже гораздо позже, раздумывая над тем, как все это случилось, она решила, что кто-то ей помог. Кто-то потянул ее за руку и сдавил грудь, заставив кричать. У нее самой бы на это не хватило духу. И, вполне возможно, это были те, кто лежал в эту пору на тихом семейном кладбище, заросшем высокой тонкой лесной травой. Уж они-то точно встали бы на ее сторону — она это знала.

Как бы то ни было, она это сделала. И внезапно оказалась одна. На секунду, в полной тишине, среди заполненной людьми площади, она почувствовала себя так, словно находится на пустынном острове.

— Кто это сказал? — суровым басом поинтересовался Джозеф Зонгер. Помощник судьи свирепо рыскал глазами по лицам.

— Право «вето»! — сильным и уверенным голосом повторила она. — Меня зовут Шерил Ринна Коутс. Я использую семейное право «вето». Я отдаю его за этого человека!

***

Пыльный узкий коридор, в котором ему приходилось ждать, был холодным, пустым и темным. Узкие старые лавки, страшно неудобные, жёсткие и скользкие, как будто специально были созданы для того, чтобы посетители посильней измучились и устали. Или же вообще, ушли, передумав решать свои насущные дела.

От этого всего у него испортилось настроение. Джейсон Марек, человек знающий цену времени и деньгам, остро чувствовал любое неуважение к себе и воспринимал его очень болезненно. Кроме этого, он ощущал глухое недовольство и тоску. На него, словно тяжелый камень, давила стопка купюр, взятая недавно в банке и хранящаяся теперь в кармане жилета. Она казалась ему слишком тяжелой для бумажных денег. Как человек, собственным трудом выбивающийся из бедности, он расставался с деньгами болезненно. А сейчас он принес в это неуважительное и холодное место целую пачку своих денег.

— Жуткий сегодня денек. Эта ярмарка и этот рогатый. Будь он проклят. Народ точно с цепи сорвался. Джозеф, кто бы мог подумать, что Куотсы имеют какие-то права. Я и фамилии-то такой до сего дня не слыхал. Ты что-нибудь знаешь про них?

— Нет, господин Кентлер, я ничего не слышал про их «право». Семья живет далеко, за городом. Кажется, бедные фермеры, ничего особенного. Да и то, как стало известно, эта семья почти вся вымерла.

— Хм… А вроде бы прадед этой Шарлотты был членом парламента. Или я ошибаюсь?

Было слышно, как в кабинете шуршат старыми ссохшимися бумагами.

— Девушку зовут Шерил. Господин Кентлер, я поднял кое-какие документы и, смотрите, нашел его фамилию в списках. Да, действительно некий Коутс служил в парламенте. На незначительной, впрочем, должности. И было это еще в середине прошлого века. А вот и его сын… Тут указано, что он всю жизнь служил священником в одном из местных приходов.

— В Уорентоне?

— Нет, тут в окрестностях, в Лесной долине. У него было в собственности довольно много земли. И был еще лес. Видимо, он сдавал все это в аренду и на эти деньги содержал приход. Я припоминаю его… Землю он оставил своим сыновьям. Один из них потом уехал в столицу. А второй остался на родине. Он-то как раз и построил ферму.

— Получается, Шерил Коутс — дочь того самого фермера?

— Именно так.

— Ну и девица! Очень странная. Видно, что выросла в лесу. В окно видел — завопила так громко — народ от нее в стороны шарахнулся.

— Но про свои права, она, между тем, знает. Стало быть, образованная.

— И кто же это позволил женщинам учиться?

Судья Кентлер некоторое время молчал. А затем устало и шумно вздохнул.

— Неужели она сделала это из жалости? Я не очень-то в это верю. Но зачем тогда он ей сдался? Да неужели она сладит с ним? Зонгер, ты же сам его видел. Этот рогатый черт ничего не боится. Он не поддается полиции. Дьявол во плоти, не иначе.

— Подозреваю, она просто не соображает, что делает. Женщины бывают такими упертыми и глупыми. Был бы у нее хотя бы муж, так он бы выбил из нее всю дурь одним махом.

Помощник судьи негромко засмеялся.

— Боюсь, разговаривать с ней придется нам.

— Ты прав, Зонгер, муж не позволил бы ей такое сотворить. А теперь — что? Зарежет ее ночью этот рогатый, как пить даст. И потом убежит. И кем после этого окажемся мы?

— Я тоже подумал об этом. Проблем у нас только прибавится.

— Поделом ей будет. — Судья, кажется, стукнул по столу кулаком. — Уж как я устал от него за эту неделю! Думать ни о чем больше не могу. Этот рогатый дьявол навевает жуть. Хочу закрыть это дело и забыть о нем. Пусть разбирается с ним сама. Если он сбежит еще раз, то я отдам распоряжение застрелить его. Столько проблем из-за него, что у меня уже пухнет голова. Но с ней, этой Коутс, все равно нужно хорошо поговорить. И при свидетелях.

— А народ на площади, господин Кентлер? Почему-то они сочувствовали ему. Я это видел. Может, оно и к лучшему, что так сложилось. Время покажет, как оно будет. Давно наши люди горя не знали. Живут в мире и покое под хорошей защитой и сочувствуют всяким… Со стороны-то, оно хорошо быть добренькими и справедливыми.

Джейсон Марек с кислым выражением лица слушал доносящиеся из-за неплотно прикрытой двери кабинета глухие мужские голоса. Он ощущал бессилие и усталость. Сидя на деревянной скамье и ожидая пока его пригласят, он лишь крепко сжимал кулаки в карманах пальто. Он ждал, когда придет Шерил. Все что он мог сейчас, так это вытерпеть все это до конца, помочь ей выкупить рогатого человека и затем увезти ее домой.

***

Возвращались уже в сумерках. Этот день казался бесконечно долгим и все никак не заканчивался. Шерил молчала. Поначалу Джейсон тоже сидел тихо. Он лишь цокал языком, мягко подгоняя свою ленивую, ухоженную кобылу. Коляска его не издавала ни скрипа, ни треска. На дороге в это время суток было пусто. Все давно уже сидели по домам и лишь они одни ехали через поля, в сторону леса, все дальше и дальше от теплых и чужих городских огней. Ветер на лугах уже утих, но воздух стал холодным. Он пах прелой травой, сыростью и болотом.

Казалось, что-то изменилось с утра. С того самого момента, как взволнованный Джон Уокер примчался на своей коляске к дому фермера Марека. Шерил нужна была помощь. Она что-то там натворила в городе и теперь ждет его в полицейском участке. Джейсон Марек бросил свои дела, велел запрячь коляску, наспех переоделся в чистое и помчался в Уорентон.

Он все устроил, он помог ей. Он не ждал благодарности, но жаждал от нее другого. На этой темной дороге, в уединенности, в таинственности приближающейся ночи, ощущалась романтика. Джейсон чувствовал это, как чувствовал запах ее волос, тепло ее тела. Она сидела с ним рядом, очень близко, касаясь его локтем и бедром. И это делало его счастливым. В голове его роилось множество мыслей, шея и руки были напряжены. Но он молчал. Шерил Коутс не знала того, как сильно этот человек боится задеть или обидеть ее. Начать разговор ему было сложно еще и потому, что он не мог понять ее настроения. Но молчать всю дорогу ему было трудно и Джейсон все-таки заговорил:

— Шерил, я только хотел сказать… Ты должна понимать, что такие маленькие фермы, как твоя и моя, совсем скоро станут убыточны. Ведь я уже говорил тебе, промышленность в городах развивается стремительно. А эти проклятые монополисты захватывают рынок. Очень скоро они придут и сюда. Я уверен, так и будет. Стоит только открыть газету, как на тебя сразу же валится вся эта истерия. Нашей спокойной жизни скоро придет конец. Железная дорога меняет наш мир. Ты думала о том, как будешь платить налог? Теперь нам придется беспокоиться еще и о том, как удержать свои земли.

Он высказал все это тихим и нежным, заботливым и, как ему казалось, романтично звучащим голосом. Возможно, он и хотел бы сказать ей что-то более приятное, но сейчас все его мысли вертелись лишь вокруг ее пошатнувшихся дел и туманного будущего.

— Я даже не знала, что могу воспользоваться этим правом в личных целях. Мне всегда казалось, что оно касается только дел общественных, — задумчиво ответила она.

Джейсон Марек, услышав это, чуть было не застонал.

— Я вообще не знал, что ты его имеешь. То есть, имела в прошлом. На самом деле, ведь твои давние родственники были куда умнее и образованнее моих. Узнай я об этом чуть раньше… Но что теперь говорить? Теперь уже поздно.

— Чем ты так взволнован, Джейсон? Я купила себе рогатого слугу. Ничего особенного не произошло.

— Это был бездумный поступок, Шерил. Ты только не думай, я не осуждаю тебя…

— Не нужно меня обманывать. Не старайся. Но, знай, что я очень благодарна. Спасибо. Ты очень мне помог.

Шерил подняла голову и, едва коснувшись, легко поцеловала его в небритую щеку. Джейсон в ответ потянулся к ней всем телом, но она уже отвернулась, опустила свое лицо. А он смирился со всем произошедшим. С ее безрассудством, своим бестолково проведенным днем, и тем, как он впустую потратил деньги. Большую сумму, которую, как он догадывался, она вряд ли когда-то сможет ему вернуть. Он многое ей прощал и, наверное, мог бы простить еще больше. За ласковый взгляд, за один поцелуй. Порой ему становилось тошно от собственной слабости. Но и в такие моменты он лишь ненавидел сам себя, но никогда не думал плохо о ней.

Они въехали в лес, где их окружила чернильная темнота. Джейсон на время передал своей спутнице поводья, а сам достал из-под сидения масляный светильник, чиркнул спичкой. Со светом стало немного теплее. Лошадь бежала шустро, чувствуя, что скоро окажется дома.

— Законы, касающиеся рогатых людей запутанны и двусмысленны. Насколько я знаю, беглый «нечистый» считается преступником, который после поимки попадает под власть того, кто его поймал? — спросила она.

— Да, именно так. Прежде эти переселенцы бунтовали и творили всякое беззаконие. Хозяева не желали нести ответственность за их проступки. Бывало такое, что, не сумев сладить, хозяева их выгоняли, и тогда никто не знал, чей же это рогатый человек. Так что закон не запрещает купить его. Поэтому тебе и позволили это сделать. Ох, милая… Знай я, что ты сегодня поехала в город с Уокером, я присоединился бы к вам. И я бы сумел удержать тебя от этого поступка. Сейчас ты вела бы домой пару отличных молодых коров. Ну а теперь? Поселишь его на ферме? И дальше? Я не знаю… Может быть, мы с тобой попробуем его продать? В другой город. Или отвезем его в столицу. Там его точно купят. Как ты думаешь?

— Я не знаю. Я очень устала, Джейсон. И ничего не ела с самого утра. Я не могу сейчас ни о чем думать.

Он тут же послушно замолчал. И старался теперь ехать тише. Она была рядом и сидела, опустив голову на широкое мужское плечо, измученная тяжелым днем, укутанная в теплое чужое пальто. Джейсон был спокоен и счастлив.

Шерил не спала. Она притворялась, чтобы не разговаривать со своим спутником. Коляска плавно покачивалась. И хотя ее веки были закрыты, она все еще отчетливо видела, как с деревянного помоста, вниз по ступеням, ведут высокого темноволосого мужчину в белой рубашке. Эта картина крепко отпечаталась в ее памяти. Этот человек поразил ее своим видом до самых глубин души и сердца. И странное наваждение теперь ее не отпускало. Чувство было сильное, живое. Болезненное и тянущее. Оно чем-то напоминало зарождающуюся болезнь. Шерил изо всех сил старалась не думать ни о чем и все сваливала на сильную усталость.

Глава 2

Утром следующего дня Шерил Коутс проснулась на рассвете, в своей спальне, на втором этаже старого большого дома. Из-за хмурой погоды в доме было сумрачно. Она лежала на спине, укрывшись пуховым стеганым одеялом по самый подбородок. Ее темные длинные волосы разметались по подушке, потому что спала она беспокойно. В спальне, несмотря на обилие вещей: одежды, всяческих покрывал и подушек, было довольно холодно. Тепло было только под ее одеялом. Шерил пошевелила ногой, чувствуя онемение в обеих ступнях. Лежа в кровати, она ощущала, как ее лба то и дело касается гулящий по комнате сквозняк.

Нужно было начинать новый день. Не вылезая из-под одеяла, она наощупь натянула чулки, которые висели на придвинутом к кровати стуле. Села, спустила ноги с кровати и всунула ступни в теплые, обитые кроличьим мехом домашние туфли. Быстро скинула с себя теплую шерстяную сорочку и натянула холодящую, тонкую, вышитую голубым узором, нижнюю рубашку. Затем влезла в теплую серую нижнюю юбку и взяла со стула уже изрядно потертый белый корсет. Двигаясь, Шерил постепенно согревалась.

Умывшись холодной водой, она растерла онемевшее от холода лицо полотенцем, протерла мятным эликсиром зубы, пригладила треснувшей деревянной щеткой, скрутила и убрала наверх волосы. И вот щеки ее раскраснелись, глаза заблестели. Она улыбнулась, довольная отражением в старом, темном зеркале.

Приходящая служанка уже гремела на кухне кастрюлями, слышался треск поленьев в печи и звон льющейся в жестяное ведро воды. Чуть позже, наспех выпив горячего травяного чаю и хорошенько согревшись, хозяйка фермы взяла связку ключей и снова поднялась по старой узкой лестнице на второй этаж. Ей нужно было попасть во вторую половину дома. В той, старой части, каменные стены не были обшиты деревом и прикрывались лишь ветхими, доставшимися ей по наследству от прадеда гобеленами, да выцветшими коврами. Несколько заброшенных комнат были просторны, светлы и по-своему красивы, но жить в них было нельзя. Старые деревянные рамы в окнах прогнили и от того совсем не держали тепла. Зимою внутрь комнат, на подоконники и даже на пол, сквозь щели наметало ветром снеговые кучи. От этого заводилась сырость, портились доски пола, зеркала и мебель. Но прогревать и ремонтировать нежилые комнаты ей было не на что.

Шерил отперла тяжелую, темно-коричневую дверь отцовского кабинета. В лицо тут же ударило сыростью. Она замерла на несколько секунд, пытаясь уловить хотя бы остатки тех запахов, что витали здесь прежде. Аромат отцовских сигар, выделанной кожи, запах множества книг, что хранились здесь прежде. Но нет… Эти знакомые, родные запахи растворились, за прошедшие годы, без остатка.

Отстукивая по полу деревянными подошвами, она прошла к окнам, одернула тяжелые старые портьеры. В нежилую, серую комнату полился холодный дневной свет. Солнце поднималось. Скрытое за небесной пеленой, оно слабо светилось над темным лесом бледным лимонным пятном. За стеной свистел ветер. Через маленькие оконные стекла, дрожащие в ссохшихся рамах, была видна холмистая долина, перемежавшаяся кое-где островками прозрачно-серых зарослей. Эти просторные пастбища принадлежали когда-то деду Шерил Коутс, Александру Патрику. Позже они были проданы соседу, Эдуарду Мареку, а ныне владельцем их был его сын Джейсон. Летом пастухи бесконечно перегоняли по этим холмам стада овец, и поэтому, с раннего утра до позднего вечера, с пастбищ доносились блеяние, звон колокольчиков и звонкий лай пастушьих собак. Сейчас же луга и холмы были пусты. Ни движения, ни звука. Только на деревьях чернели пятнами пустые вороньи гнезда.

Шерил отошла от окна и принялась стягивать с комода сшитый из старых тряпок чехол. Пыль полетела ей в лицо, и она несколько раз громко чихнула. На глазах выступили слезы. Справившись с чехлом, она распахнула узкие дверцы. Вещей было немного, но все самое нужное: жестяная, покрытая черной эмалью коробочка с бритвенными принадлежностями и маленьким зеркалом в кожаной раме, новые зимние ботинки, которые отец так и не успел сносить, его зимний шерстяной коверкот, вязаный жилет, серая фетровая шляпа. И стопка рубашек. Все это Шерил сложила в одну большую стопку.

Довольно скоро за ней должен был заехать Уокер. Хозяйка дома вышла из старого кабинета и прикрыла дверь. Кто знает, как скоро ей понадобится войти сюда снова? Эта комната больше не вызывала в ней сентиментальных чувств. Дух отца здесь больше не ощущался, да и его вещей ей было не жаль. Что было толку хранить их годами? Вещи портятся быстрее, если ими не пользоваться. Кожа на ботинках потрескается от времени, а моль все-равно доберется до шерсти. Шерил со скрипом провернула ключ в старом замке.

Уокер немного задержался. Хозяйка фермы разглядывала сырые, поникшие головки бархатцев и хризантем, оглушенные ночными заморозками. Рассматривала тусклую тропинку, усыпанную мелкой галькой, что вела к парадному крыльцу ее дома. Сад, разбитый прямо перед домом, в эту пору казался унылым, он тихо засыпал.

За серыми толстыми ивами, что росли вдоль дороги, мелькнула черная тень, послышались цокот и шорох. Шерил подхватила с земли свою плетеную корзину и быстрым шагом вышла за калитку.

Управляющий, увидев ее, улыбнулся, приподнял свою широкополую черную шляпу.

— Здравствуй, Уокер. Ну что, он уже здесь?

Уокер спрыгнул на землю, взял из ее рук корзину.

— Констебли привезли его еще вчера, мисс Шерил. Был уже поздний вечер, я как раз собирался ехать домой. Но потом увидел, что городской кэб свернул в сторону фермы. Они подъехали к самому крыльцу. Один из констеблей сошел на землю и открыл дверь. И он вышел из кэба. Такой высокий. Толком я его сразу-то не рассмотрел. Кажется, носом у него сочилась кровь. Он едва посмотрел на меня и сразу же зашел в дом.

Шерил внимательно, не упуская ни слова, слушала управляющего.

— Шляпы на нем не было никакой, но одет очень прилично. С виду он вроде ничего, обычный мужчина. Высокий, статный. Но вот эти рога на его макушке — страх божий. Я вошел в дом — следом за ним. Зажег свет. И тогда чуть не обмер от страха. С этими рогами он выглядит как дьявол во плоти, не иначе. Ох, право слово, лучше бы он сбежал по дороге. Не знаю, смогут ли люди привыкнуть к нему. Ей богу, мисс Шерил, да лучше бы вы скупили для себя разом всю тряпичную лавку. Простите, но я ума не приложу, что мне теперь со всем этим делать.

— Пожалуйста, Уокер, не суетись и не наводи смуты, — хмурясь ответила она. — Для начала нам нужно с ним поговорить.

Управляющий закинул корзину на сидение и бросил на хозяйку фермы короткий взгляд. Вид у нее был неважный, хотя она изо всех сил старалась держать лицо. Он лишь вздохнул. А затем подал ей руку, помогая сесть.

— С утра это все началось. Марта уронила на пол полную соли чашку, а я споткнулся о левую ногу, когда выходил за порог. А потом и вовсе — увидел сороку на грядке. Все это дурные знаки. Нужно нам было в этот день оставаться дома. К чему все это приведет — ума не приложу. Ох, мисс Шерил, он ведь совсем не прост. Судя по внешнему виду — он все это время жил в городе. Возможно, в столице. Уж больно дорогой на нем сюртук.

— Скоро мы все узнаем. Я хочу тебе сказать — я ни о чем не жалею. И непонятно мне только одно мне. Почему никто на площади не подумал заступиться за него?

— Заступиться? Пойти против решения властей? Но ради чего?

— Ну как ты думаешь, Уокер? Разве можно отбирать у людей их части тела? Это все какая-то дикость…, — пробормотала хозяйка фермы, рассеянно водя глазами по сторонам. — В чем я не права? Из Локторна к нам проложены железные пути, а мы здесь до сих пор живем, точно дикари. Преступники сидят в тюрьме, грешники каются в церкви, непослушных детей секут плетьми. Это привычно, так поступают везде. Но только у нас человека вывели на прилюдную казнь. Как будто мы сами застряли и до сих пор живем в диких временах. Почему люди этого не видели? Они стояли и смотрели, не чувствуя ничего, кроме интереса. На этом зрелище отдыхали их глаза, но где при этом были их души? Где был городской священник? Почему он не заступился на него? Ведь этот человек — такое же божье создание. Как и все мы.

Управляющий кивал в такт ее словам.

— По-своему, вы правы, мисс Шерил. Но вот только нам самим предстоит узнать, в чем именно он провинился. Может быть, он все это заслужил.

— Насколько я знаю, он не убийца.

— Достоверно это никому неизвестно.

Коляска легко шла под горку. Они проехали вдоль рощи и мимо высокого одинокого холма с оголенной меловой верхушкой. И по уже совсем расхлябанной дороге, спустились в долину, к ферме. По обе стороны дороги расстилалось перепаханное поле, на котором летом выращивали турнепс, морковь и картофель.

Ферма располагалась среди лугов, в обширной низине, которую делил на две части неглубокий чистый ручей, текущий строго на запад, по направлению к морю. Ферма Коутс состояла из главного здания — маленького двухэтажного каменного домика, покрытого красной черепицей. Вторая часть была хозяйственной. В ней были обустроены птичий двор и конюшня. Чуть дальше стоял выложенный из красного кирпича и дикого камня коровник, длинный и приземистый. За коровником находились сараи для хранения зерна, овощей, инвентаря, повозок, ну а в конце двора возвышалось большое деревянное сенохранилище. Чуть ниже фермерского двора был вырыт глубокий колодец, за которым располагался просторный выгон, обустроенный летними кормушками и длинным, широким металлическим желобом для воды.

Не дожидаясь пока Уокер выйдет и подаст ей руку, Шерил легко выпрыгнула из коляски, затем выволокла свою корзину и бодрым шагом направилась к главному дому. Под ногами была скользкая грязь. Тонкие маленькие каблучки ее ботинок вязли, проваливаясь в мягкую землю. Она приподняла подол, чтобы не запачкать его.

Кое-как отряхнув обувь на пороге, она вошла в «молочный домик». Сам этот домик и был кухней, на которой вот уже двадцать пять лет обрабатывали все надоенное на ферме молоко. Девушки-работницы все были заняты делом. Они дежурно поприветствовали хозяйку.

Шерил придирчиво осмотрелась. Полы были надраены, светились чистотой большие кастрюли на деревянных полках, установленных у стены от пола и до самого полотка. Еще в передней на нее пахнуло сладким запахом свежего масла. Шерил прошла на кухню и взяла тупой столовый нож. Масло лежало перед ней на столе, в большой глиняной посудине. Пышное, светлое, точно взбитая пуховая подушка. Резалось оно легко и мягко. Элисон, старшая молочница, улыбаясь, подала хозяйке на тарелке кусок свежего хлеба. Шерил намазала хрустящий теплый хлеб маслом и съела прямо так, не присаживаясь. Только здесь, на ферме, взбитое руками ее работниц, масло имело этот неповторимый орехово-цветочный привкус, точно само лето таяло у нее на языке.

Элисон довольно кивала. Она помнила Шерил еще резвым подростком, вечно худощавым и голодным. Проба свежего масла и хлеба были для них обеих теперь ритуалом.

— Великолепно.

Шерил отправила в рот последний кусочек, отряхнула руки и улыбнулась.

— А как насчет сыра с трюфелем? Хотите попробовать?

— А он готов?

— Уже готов. Вы сможете взять с собой головку.

— Нет, для меня одной слишком много. Четверти будет достаточно.

Обе спустились по широкой и короткой деревянной лестнице в подвал. Подвал был выложен камнем и мелом, деревянный пол был устлан тонким слоем соломы. Свет попадал внутрь из приоткрытой двери и из нескольких маленьких окошек, прорезанных в стене на уровне земли. На краях каменных выступов лепились оплывшие свечи.

Шерил осмотрела сыры, выложенные в несколько рядов на широких деревянных полках. Сырных голов было не очень много и все они шли на продажу. Элисон помогла ей выбрать головку и ловким жестом разрезала ее прямо там, на высоком и широком пне, заменяющем стол. В нос обеим женщинам ударил дивный, нежный земляной аромат.

Шерил склонилась над сыром.

— Какой дурманящий запах… Я надеюсь, что не зря заплатила за этот рецепт. И за трюфели тоже.

— Я думаю, этот сыр готов мисс Шерил. Вот только цена на него выходит слишком высокой. Вряд ли наши деревенские смогут покупать такое.

В подвале они пробыли недолго. Хозяйка спешила. Выходя из дома, она потянула Элисон на крыльцо.

— Элис, скажи, я сделала большую глупость, ведь так? — тихо спросила она.

Старшая молочница заглянула за дверь, чтобы убедиться в том, что поблизости нет лишних ушей. Шерил внимательно смотрела на нее. Плотный льняной передник на груди Элисон был крепко натянут, покрыт пятнами и разводами. Тонкие задорные завитки, выбившиеся из прически, окружали круглую голову рыжеватым облаком. Элисон выглядела озадаченной.

— Мисс Шерил, сегодня утром работницы были в ужасе, — негромко начала она. — Я еле успокоила их. У Мери, так вообще, случилась истерия. Но она, конечно, еще глупышка. А что касается остальных: Катарины, Джины, Агнес, Дорис…. Мне пришлось пригрозить им расчетом, чтобы они замолчали и перестали возмущаться.

— Но сейчас все выглядят вполне спокойными.

— Я очень сильно пригрозила им, — с нажимом уточнила Элисон. — Но, скажу сразу, будь поблизости другая работа, они бы точно сбежали.

— Неужели все настолько испугались?

— А вы как думали? Вы сами-то его видели? Рано утром он явился на кухню и спросил, где находится уборная. Марта онемела и едва не упала в обморок, а все остальные завизжали, как недорезанные свиньи. Шум стоял такой, что, наверное, в деревне было слышно. Мне и самой, при виде его головы, сперва стало нехорошо. Но вы меня знаете. Я не робкого десятка. Я вывела его на улицу и кое-как объяснила, где и как у нас тут все расположено. Мне кажется, он чувствовал себя дурно, потому что выглядел бледным и совсем больным. А мне пришлось долго объяснять все нашим работницам. Я сказала им, что раз уж вы выкупили его и спасли от гибели, значит так Богу было угодно. Кто-то, конечно, скажет дурное слово, но все видно по делам. Я надеюсь, они привыкнут. Сам он молчит и пока избегает людей. Он выглядит спокойным и тихим. Но вот эти рога…

Шерил слабо улыбнулась, протянула руку и молча пожала плечо Элисон.

— Спасибо, милая. Я не знаю, чтобы я делала без тебя. Откровенно говоря, я и сама боялась, что девушки разбегутся. Но ведь мне некуда его поселить, кроме этого дома.

Элисон покачала головой. В ее светлых круглых глазах читалось непонимание.

— Да неужто у нас мало работников, мисс Шерил?

— Дело не в этом. Не сердись. Так получилось, Элисон. Обратно уже не воротишь. Где он сейчас? — тихо спросила Шерил с опаской осматривая видимую часть обширного двора.

— Должно быть, где-то неподалеку, — старшая молочница махнула рукой. — Ушел куда-то. У меня разве есть время за ним следить?

Она посмотрела хозяйке фермы в глаза.

— С ним будет сложно, мисс Шерил. Этот человек другой нации и другой веры. И он не крестьянин. Он ведет себя как джентльмен. Да и выглядит так же. Для фермы и конюшни его сил, конечно, хватит. Но я не представляю, как можно заставить его заниматься этим всем. Прежде он явно не был ничьей прислугой. Но вы и сами это поймете, когда увидите его.

Шерил больше не стала задерживать Элисон. Некоторое время она еще стояла у дома, теребя под подбородком ленты своего капора. Пальцы у нее дрожали. Но больше помощи ждать было не от кого, и она, тяжело шагая, отправилась на поиски. Ей пришлось пройти вдоль сараев через весь фермерский двор, прежде чем она, наконец, увидела того, кого искала. Чужестранец стоял в самом конце деревянной изгороди, облокотившись и почти улегшись на нее грудью. Он смотрел в сторону леса.

Шерил замедлила шаг, рассматривая его со спины, и впервые, так близко. Перед ней был очень высокий и стройный человек. Он и без того был высок, но рога прибавляли ему еще больше роста. Они были расположены на самой макушке небольшими, в пару дюймов, заостренными конусами. Цвета они были такого же, как и его темные волосы. Она, хоть и старалась не цепляться за его макушку взглядом, но ее глаза, словно против воли, все равно соскальзывали на эту странную и жуткую человеческую голову.

Подойдя ближе, она сразу же обратила внимание на то, что его одежда была новой, красивой и очень добротной. Приталенный узкий темный сюртук был пошит из дорогой и качественной шерстяной ткани. Брюки были подогнаны под его высокий рост, а узкие ботинки сделаны мастерски, из крепкой и качественной кожи. Шерил мучительно размышляла, сжимая по очереди свои пальцы. Перед ней был не работяга, Элисон была права. Этот человек и близко не стоял к тяжелому физическому труду, которым они здесь все добывали себе пропитание.

Было ясно, как день, что ей этот рогатый человек достался лишь волей случая, слишком легко и дешево. Но делать больше ничего не оставалось. Шерил постаралась придать себе уверенное, спокойное выражение, а затем подошла к нему ближе.

— Добрый день, — сказала она.

Чужестранец обернулся и взглянул на нее.

— Меня зовут Шерил Коутс, — представилась она. — Я хозяйка этой фермы.

— Здравствуйте, мисс Коутс. Меня зовут Аллен Каландива.

Глаза его казались стеклянными. Но голос оказался приятным, глубоким, чистым. Он говорил, а слышалось так, будто мелкие камни с тихим шорохом осыпаются с крутого склона. Чужим языком он владел прекрасно, в его речи слышался лишь легкий акцент. Это означало только то, что он, живя на чужой земле, он много общался с людьми.

Не сводя с нее взгляда, он, по городской манере, слегка качнул головой, высказывая, таким образом, уважение незнакомой особе. С пол минуты они молча смотрели друг на друга. Его неподвижное лицо, хоть и в синяках, но с правильными, строгими и тонкими чертами, оказалось очень приятным. Оно было чуть вытянутой формы, подбородок был покрыт короткой темной щетиной. У него был тонкий ровный нос и блестящие глубокие глаза, которые сейчас казались застывшими и неживыми.

— Мистер Каландива, мы ничего не знаем друг о друге. Я думаю… Вам нужно как-то познакомиться со всеми. Если хотите — мы можем сделать это сейчас. Со своей стороны я хочу сказать, что люди, которые здесь работают — простые и добрые. Я очень жалею, что не предупредила своих работниц заранее. Но у меня просто не было на это времени. Все произошло слишком быстро.

Он молчал. Шерил подождала немного, и затем, видя полное равнодушие в его лице, продолжила:

— Вчера я все видела. Это было нелегко даже для меня… Я знаю, что чем меньше образован и развит человек, тем больше он подвержен суевериям, страхам, всяким домыслам. Я понимаю и то, что вы находитесь здесь лишь по воле случая. Но у меня работают хорошие люди. Они все смогут к вам привыкнуть. Ведь вы никому не причинил зла? Если это так, то нам нечего бояться. И я скажу своим работникам…

— Я никогда не причинял никому никакого зла, — ровным, низким голосом ответил он.

Шерил по какой-то причине тут же поверила ему. Она поняла, что рассердила его своими словами. Об этом ей сказала тонкая и длинная вертикальная морщина, внезапно появившаяся между его черных бровей и ставший колким взгляд. Чувствуя неловкость, она опустила глаза.

Она не могла видеть, но за сараем, поодаль, уже собралась небольшая толпа из работников фермы. Молодые женщины и несколько мужчин с любопытством глазели на то, как молодая, отчаянно смелая хозяйка, один на один общается с высоким рогатым человеком.

— Нашего управляющего зовут Джон Уокер. Старшая на кухне — миссис Элисон Уинстон. Мы все бываем на ферме каждый день. Каждый из нас может помочь вам с любым вопросом. Поэтому, если вы в чем-то будете нуждаться…

— Спасибо, мисс Коутс. Я ни в чем не нуждаюсь.

Когда он говорил, краешки его белых зубов светились между сухих, обветренных губ. Он смотрел на нее холодно и устало. Шерил поняла только то, что сейчас ему плохо и очень трудно говорить. Его просто нужно было оставить в покое.

— Я думаю, вам нужно время, чтобы прийти в себя и отдохнуть. В доме тепло и безопасно. Комната наверху — она ваша. Свои вещи из шкафа я сейчас заберу. Ночью для охраны на ферме обязательно остается кто-то из скотников, но их всех мы уже предупредили о том, что вы будете жить здесь. Поэтому… если что-то все-таки будет нужно — обращайтесь к Уокеру. Или к любому из моих служащих.

Не зная, что еще сказать, хозяйка фермы растерянно кивнула ему. А затем развернулась и, подхватив юбки, раскрасневшаяся, встревоженная, быстрым шагом направилась назад, к «молочному домику». Грязь из-под ее ботинок разлеталась клочьями.

Чужестранец поклонился ей и отвернулся. Он снова прижался грудью к деревянной высокой ограде, сложил на ней руки. Его пронзительный тяжелый взгляд был устремлен вдаль, точно стрела, летящая над продавленным грязным скотным двором, сквозь прозрачную тонкую рощу, над коричневыми крышами дальних деревенских крыш. Он смотрел так далеко, как не умел смотреть никто из живших здесь людей.

Глава 3

Пушистая белая изморозь окутала старый дом, сад, порыжелую траву вдоль каменной дорожки. Она, точно плющ, приросла к стенам дома, холодными цветами распустилась на старых яблонях и на уснувших травах. Это была еще не зима, но ее первый предвестник. Земля была схвачена слабым морозом, но еще поверхностно, игриво, как будто в шутку. Воздух был кристально-чистым и в коротких солнечных лучах сверкали, опадая, небесные блестки.

В маленькой каменной церкви с высоким и тонким шпилем, что стояла у крутого длинного холма, было полным-полно народу. Полевые работы были окончены и в ожидании близящегося великого праздника, на проповедь явились не только жители деревни, но и большие семьи живущих в отдалении фермеров. Церковный дворик, дорога, а также небольшой лужок за низкой церковной оградой, были заполнены телегами и повозками. Многие прихожане явились на службу пешком. От такого скопления людей, внутри маленькой церквушки было душно, тесно и шумно. Всхлипывали маленькие дети, отдавались от высокого свода низкие голоса взрослых, гудели и умножались все звуки. В глаза бросались непривычно гладкие, причесанные мужские макушки, разноцветные женские шляпки, капоры и покрытые нарядными шалями плечи.

Холодный дневной свет падал на кафедру и на остроносое, сухое, птичье лицо маленького старого священника. Проповедь началась. Отец Николас начал с доброжелательного и душевного приветствия, но, по своему обычаю, быстро скатился к карам небесным. Это было ожидаемо. В преддверии Рождества он был очень строг, проповедовал сдержанность и умеренность в питье и пище, словах и деяниях.

Шерил слушала проповедь невнимательно. Рассматривая узкое витражное окно, расположенное справа от кафедры, она вспоминала как много лет назад посещала эту церковь вместе со своими матерью и отцом. В те времена они еще не имели коляски и приходили пешком. Чинно и не спеша, нарядные, подготовленные, в прекрасном расположении духа. И каждый раз, завидев красный церковный шпиль, Шерил втискивалась между родителями, брала их обоих за руки и изо всех сил изображала из себя воспитанную девицу. Двадцать лет назад пастор в этой церквушке был другим. Она помнила, что он был особенно внимателен и требователен к детям. Так, как будто это были вовсе не дети, а коротконогие взрослые с дурными характерами.

После окончания службы началась веселая суета. Шерил вышла из здания одной из первых. Она была довольна тем, что не встретила знакомых и что ее никто не задержал пустой беседой. Однако, выходя за церковную ограду, хозяйка фермы ощутила легкий толчок в бок. Ее задела идущая следом Нетти Холлис. Как будто нарочно. Моложавое, свежее лицо Нетти, обрамленное бело-розовым капором, всегда улыбалось. Вздернутый носик делал ее похожей на чрезмерно крупную девочку. Нетти была ровесницей Шерил и женой мелкого фермера, живущего в поселке.

Каждый раз, встречая в церкви Нетти и ее маленьких дочерей, Шерил вспоминала первое в своей жизни, странное и неловкое сватовство. В один из летних дней к дому Коутсов подъехала покрытая ковром повозка. В ней находились Холлисы: мать и отец, а также их младший сын. Шерил была встревожена и озадачена этим неожиданным визитом. В те дни она разрывалась между умирающим отцом и фермой, на которой катастрофически не хватало рабочих рук. И это были самые тяжелые, самые мрачные дни в ее жизни.

Поначалу она решила, что Холлисов пригласил отец. Проводив их в гостиную, Шерил поднялась наверх, в спальню родителей. Он разбудила своего отца и помогла ему одеться. Джеймс кое-как спустился по лестнице. На это, кажется, ушли его последние силы. Он был очень плох, бледен и едва мог сидеть в кресле прямо, не заваливаясь. Но спину он держал ровно. Шерил помнила, как при виде него, такого молодого, поверженного, умирающего, у нее заходилось от боли сердце. Она все время молчала. Поднос с чайным сервизом в ее руках так и трясся.

«Вам нужна моя дочь? Вот для этого юноши?»

Джеймс Коутс пристально взглянул на краснеющего, испуганного деревенского мальчишку.

«А ведь он младше нее на несколько лет. Он у вас самый младший? И из наследства ему не достанется ничего?»

«Не смотрите на возраст. Этот парень сообразительный и сильный. Ваша дочь будет жить в достатке. А он сумеет сохранить вашу ферму»

Так ответил Джеймсу Холлис — старший.

«Сохранить ферму? Вот, посмотрите на нее», — Джеймс указал кивком головы на свою дочь. «Она умна, молода и сильна. Она и сама со всем управится! И замуж она выйдет тогда, когда сама этого захочет. Моя дочь не принадлежит этой ферме. Ферма, дом и эта земля — принадлежат ей! И никто из чужих не будет хозяйничать здесь до тех пор, пока фамилия Коутс жива».

В кухонное окно Шерил видела, как сидя в отъезжающей повозке, мать семейства Холлис плюнула на дорожку. После этого, будущая хозяйка фермы велела работникам нарастить на металлической калитке еще одну секцию, так, чтобы протиснуться через ворота могла одна лишь ее легкая и маленькая коляска.

История неудачного сватовства Холлисов была известна многим. Над парнем из-за этого немного потешались. Но младший Холлис повзрослел. Он так и не разбогател, но женился все же удачно. И Нетти, каждый раз гордо проходила мимо Шерил, неся перед собой свою объемную грудь. Ее дочери семенили следом, похожие на бело-розовый ручеек. Шерил невольно засмотрелась на чужих детей, и нарядная толпа окружила ее. И теперь, выбираясь на дорогу, она вынужденно отвечала на приветствия, кивала старым знакомым. Люди таращились на нее, женщины шептались, улыбались. Шерил Коутс знали многие, многие считали ее гордячкой и чудачкой, многие ходили в ее деревенскую лавку. Она ни с кем не водила дружбы, жила сама по себе. Это было странно. Ну а последние события еще больше отвратили людей от странной фермерши. Уокер осторожно сообщил ей на днях, что лавка пустует. Прознав про рогатого человека на ферме Коутс, многие стали опасаться покупать у нее молоко и сыр.

Последние повозки обогнали ее и теперь она спокойно шла своей дорогой. В ногах ее будто находились сжатые пружины, идти было легко и весело. Дышалось свободно. Наконец-то стало тихо. Деревенская узкая улица была красива. Плавно уходящая вниз, с аккуратными каменными домиками, черными коваными калитками, крохотными палисадниками, в которых одиноко торчала на грядках несобранная капуста. Каменные стены, покрытые изрядно потрепанными, желто-красными одеяниями из дикого винограда, красные и рыжие крыши с дымящимися кирпичными трубами — все это было украшено тающим, осыпающимся серебристым инеем.

Наконец деревенская улица закончилась. Стал виден холмистый горизонт вдали, его затянуло розоватым маревом. Перед ней была живописная, огибающая невысокий холм дорога, а затем пологий спуск вниз, мимо рощи, а дальше — долгий путь через порыжелые сонные луга. Схваченная утренним морозом грязь оттаяла, дорога стала скользкой.

На спуске ее догнал всадник. Шерил, слыша звук приближающейся лошади, сошла с дороги в сторону, желая пропустить попутчика, но всадник остановился и спешился подле нее. Кобыла Марека, дергая натянутыми поводьями, переступала с ноги на ногу, косила на девушку крупным голубым глазом.

Джейсон широко улыбался.

— Шерил! Доброе утро! Не ожидал тебя здесь встретить.

— И почему же? Разве таких, как я, уже не пускают на церковную службу?

Он рассмеялся. Глаза его так и искрились. Гладкие светлые щеки раскраснелись.

— Джейсон, как твоя матушка? Надеюсь, она в здравии?

— Слава Богу, ей стало получше. Матушка просит прощения за те слова. Она бывает резка, но это все из-за болей, ты же знаешь. Она уже почти не выходит, и очень сожалеет, что ты больше не навещаешь ее. Знаешь, та комната, где ты гостила, все так же ждет тебя. С тех пор там никто ни разу не ночевал.

— Ваша комната очень светлая, — сказала Шерил. — Боюсь, моя темная душа будет биться в ней, как птица в клетке.

Джейсон перестал улыбаться и дернул поводья, приноравливаясь к ее все ускоряющемуся шагу.

— Шерил, почему ты так говоришь? Неужели ты до сих пор обижена на нее? Я не могу в это поверить.

Она промолчала.

— Я понимаю… Ну что за компания в такой прекрасный морозный воскресный день? Старуха и скучный сосед, который не видит в своей жизни ничего, кроме стада овец. Да, я нигде не бывал, почти не читаю книг. Со мной тебе, наверное, не так уж и весело. Но ведь ты могла бы зайти к нам, хоть ненадолго? Хотя бы выпить чаю. Ведь до дома тебе еще так далеко. И почему ты никогда не берешь коляску?

— Уокеру коляска нужнее. А я люблю ходить пешком.

— Шерил… у тебя ведь до сих пор нет собственной коляски. Хочешь я подарю тебе новую?

— Нет! — Она резко остановилась и повернулась в его сторону. — С чего вдруг ты решил делать мне такие подарки? Тем более, я еще не скоро верну тебе долг.

— Я тебя умоляю, забудь, — протянул он, качая головой. — Я же знаю, тебе сейчас не просто.

— Джейсон, — Шерил глянула на соседа исподлобья. — Ты же понимаешь, что, не отдав этот долг, я буду вынуждена всю жизнь помнить об этом? Деньги достаются тяжело. Тебе ли не знать об этом. Я все верну, когда накопится нужная сумма.

Марек тяжело вздохнул. Кобыла за его спиной нетерпеливо переступала и фыркала.

— Ты еще не решила продать того беглого дьявола? Я так полагаю, что нет… А что с твоей лавкой? Ты же знаешь, что деревенские теперь боятся заходить в нее, потому что на твоей ферме живет рогатый. Шерил, тебе нужно от него избавиться.

Она задумалась, глядя себе под ноги. А затем покачала головой.

— Люди привыкнут.

— Возможно. Но для чего он здесь? Он работает за троих? Сомневаюсь. Разве тебе нужен был еще один работник? Я знаю, у тебя доброе сердце. Ты просто пожалела бедолагу. Чтобы стало с тобой, побывай ты в столице? Там их сотни, я видел сам. И многие страдают от плохих условий, тяжело работают. Но разве всем поможешь?

— Джейсон, его ведь хотели убить. Теперь я это знаю. Если тронуть рога такого человека, то после он умирает. Медленно и мучительно.

Джейсон задумался. Шагая рядом с ней, он потер красными пальцами свой широкий, покрытый светлой щетиной подбородок.

— Я про это не знал.

— Этот метод наказания уже не применяется к ним, — сказала она, смотря вдаль, на туманный, сонный горизонт. — Я несколько дней назад получила письмо от моего дяди. Он много чего знает об этих людях. Он написал мне о том, что всем уже давно известно. Известно всему свету, кроме, конечно, жителей Уорентона. Отпиливание рогов ведет к гибели корнуанца. Он может прожить после этого еще несколько лет, а может и сойти с ума. Очевидно, что эти рожки нужны им для того, чтобы жить и сохранять здоровье. Так что это вовсе не дар сатаны, а необходимая им для жизни часть тела.

Джейсон внимательно ее выслушал.

— Ты говоришь «корнуанец»?

— Да, так называют этот островной народ в столице.

— Стало быть, теперь ты тоже изучаешь их? И как же этот… корнуанец ведет себя на ферме? Не бунтует?

— Я не слышала от управляющего никаких жалоб. Он ведет себя очень тихо.

— Он общается с местными? Рассказывает что-нибудь о себе?

— Он разговаривает со всеми, но только на бытовые темы. Если ему не нравится, то, о чем его спрашивают, то он просто молчит.

— Конечно, что ж ему еще остается.

— Возможно, он сбежал от чего-то страшного. Но он не хочет говорить об этом.

— Я думаю, разговорить его можно. Если хочешь, я могу помочь тебе с этим.

— Нет, не стоит. Ты ничего не сможешь с ним сделать, — ответила она, переводя взгляд на схваченные холодом рыжие луга. — Я думаю, ему просто нужно время, чтобы прийти в себя. А дальше… будет видно.

— Хорошо. Поступай как знаешь. Я не буду вмешиваться. Но если будет нужна помощь — то сразу обращайся ко мне. Я все хочу тебе сказать — ты смелая женщина. Отваги в тебе больше, чем в ином мужчине. Характером ты очень похожа на свою мать. Даже твой отец был более тихим человеком.

Она не ответила. Вздохнула. До дома оставалось еще полчаса пути.

— Шерил, я могу заглянуть к тебе на днях? — спросил Джейсон спустя пару минут. — Может, ты выйдешь со мной на прогулку?

— Если хочешь застать меня дома, то приезжай вечером, — ответила она. — Но, если я задержусь, подожди меня в доме. Тебя встретит Алисия.

— Кто такая Алисия?

— Старшая дочь Уокеров. Я забрала ее к себе.

— Это та девочка, которая родилась с короткой ногой?

— Да, она. Алисия.

Джейсон ненадолго замолчал. Он тихо улыбался, вышагивая рядом и с явным удовольствием рассматривал раскинувшуюся под холмом долину. Здесь начиналась его земля. Пастбище, маленькое озеро и новый белый красивый дом, который долгие годы строил его отец. Джейсон любил эту землю так же, как любила ее Шерил. В этой любви они были схожи.

— Шерил, помнишь, как мы убежали из дома, чтобы посмотреть на фьорды? — тихо спросил он. И не дожидаясь ответа, продолжил. — Море далеко, но мы были уверены, что дойдем до него и вернемся к закату. Травы тем летом росли такие высокие… Мы терялись в них, как куропатки. Расцарапали себе все руки и ноги.

— Нас нашли по следу на примятой траве, — сказала Шерил. — Ты это знал? Куропатки не топчут травы, а мы с тобой шли точно стадо свиней.

— Нас наказали, ты помнишь? Меня не выпускали из дома целую неделю, — с улыбкой проговорил Джейсон.

— А потом, когда наказание закончилось, наши родители сами отвезли нас на фьорды. Мы ехали, и ехали, и ехали… это, и правда, было далеко. Мы сидели в одной коляске и всю дорогу ели зеленые яблоки. А потом мы увидели конец мира.

— С моря дул такой холодный ветер, что пробирало до костей. А над морем серой пеленой шел дождь. И оно само было таким серым и необъятным, как пропасть. Казалось, что это мы стоим на облаках и смотрим вниз, на землю. Помнишь?

— Помню. Это было так давно. Точно в прошлой жизни.

— А мне кажется, что как будто вчера.

Шагая рядом, Джейсон остаток пути посматривал на нее, как ему казалось, незаметно, и все продолжал вспоминать вслух.

***

Ее большой, столетний дом плохо хранил тепло. Он стоял на небольшой возвышенности, открытый всем непогодам. Бывало, что ветер так сильно завывал в печной трубе, а сквозняк так крепко дергал входную дверь и оконные рамы, с таким яростным стуком швырял в стекла крупный дождь, что казалось, будто это не непогода, а целая армада врагов пытаются проникнуть внутрь. Тепло выдувалось сквозь дверные щели и окна, половицы скрипели, сырели углы, а потолочные балки первого этажа за долгие годы стали черными от копоти.

Вечерами Шерил и Алисия часто сидели в маленькой, скромно обставленной гостиной у камина. В одном кресле, прижавшись друг к другу плечами и укрывшись толстым шерстяным покрывалом. При свете масляного светильника Шерил читала вслух, а Алисия вышивала салфетку или вязала длинный серый чулок. Иногда Шерил согревала вино с размешанной в нем ложечкой меда, но чаще — готовила чай. Настоящий черный чай она могла позволить себе нечасто, поэтому делала завар из тех трав, что собирала сама. И он был не менее хорош, чем привезенный из-за океана. Шерил понимала в травах, умела готовить сухие смеси и чай у нее получался душистый, терпкий, пахнущий холмами и летом.

Алисия была уже девушка по возрасту, но внешне больше походила на ребенка. Большая голова, тонкая шейка, узкие плечи, слабые руки, похожие на тонкие плети. Ее сложно было назвать даже симпатичной: широкий и шершавый бледный лоб напоминал бок незрелой тыквы, крохотный нос был похож на короткий птичий клюв, а жалобные большие глаза то и дело слезились. Но характер у нее был мягким, а душа доброй, и это скрашивало все ее внешние недостатки. К тому же, как и многие калеки, она была довольно умна и наблюдательна. Молчалива и преданна. Шерил любила Алисию за ее характер.

Первую неделю Алисия еще грустила по большой семье: по звонким, смешливым сестрам и шустрым младшим братьям. К тому же, она то и дело жаловалась на холод. Шерил уж было решила, что напрасно пригласила к себе крестницу. Она начала бояться того, что девчонка простудится до смерти. Но Алисия привыкла. Спустя время она осмелела и прочувствовала тишину, покой, простор, свободу большого дома. Ей было чем заняться, потому что она многое умела: испечь хлеб, сварить суп и приготовить жаркое. Она приноровилась вставать раньше Шерил и готовила для нее завтрак. Она встречала хозяйку дома накрытым на двоих столом, а после принималась за приготовление обеда. Приходящая служанка была довольна тем, что у нее убавилось работы. Грейс теперь топила по утрам печь, мыла пол три раза в неделю и раз в неделю занималась стиркой да уборкой жилых комнат.

Алисию в доме Шерил Коутс никто не обижал. Не глазел на нее через калитку, когда она ковыляла через двор с чаном грязной воды, не толкал и не дразнил ее, не отнимал лакомый кусок. Жить с Шерил, с этой странной, своенравной, решительной и доброй хозяйкой оказалось куда приятнее, чем в родной семье, полной здоровых, сильных сестер и братьев.

Шерил Коутс была одинока и загадочна. О чем она думает догадаться было невозможно. С одинаковым выражением на миловидном и спокойном лице хозяйка фермы осматривала корову, разговаривала с работниками, читала книгу, молилась в церкви. И она больше не плакала, как в те, первые годы, когда осталась в большом доме совершенно одна. Алисия помнила ее в то время еще совсем юной, испуганной, растерянной. Шерил тогда как будто уменьшилась и все таяла, таяла… В те дни жена Джона Уокера, Марта, целый месяц ездила в хозяйский дом, чтобы ночевать вместе с осиротевшей девушкой. Но потом хозяйка фермы оправилась. И не стала выходить замуж, хотя все в округе думали, что только так ей можно будет выжить. Шерил отказала нескольким, вполне достойным претендентам, и этой решительностью очень удивила соседей. Она никому не доверилась и справилась со всем сама.

В начале декабря резко похолодало. За ночь слой мягкого и пушистого снега покрыл землю. Шерил проснулась в своей комнате от привычного холода и необычно яркого света. За окном все как будто светилось. Она не спешила вставать и еще несколько минут лежала, рассматривая комнату.

Пару дней назад она передала через Уокера на ферму теплые вещи: шарф, новые чулки, зимний сюртук, кое-какое белье. Управляющий должен был вручить эти вещи чужеземцу. Шерил велела Уокеру платить тому жалование, как и всем прочим работникам. Но она понимала, что этот человек сейчас пока еще не сможет съездить в город и даже войти в деревенскую лавку за какой-нибудь мелочью. Ему ничего там не продадут, а то и вовсе скрутят его. А вчера она увидела в кухонное окно, как Алисия забирает у калитки свежее молоко с фермы. И в этот раз Шерил рассмотрела на Уокере широкий зеленый шарф со старинным кельтским узором, тот, который она связала собственными руками для другого человека.

Ледяной пол обжигал ноги. Шерил надела три нижние юбки и две рубашки, натянула самые толстые чулки и выбрала коричневое платье из плотной, грубой шерстяной материи. И только тогда ей стало теплее. Она умылась и наспех подвязала спутанные темные волосы.

Но в кухне находиться было гораздо приятнее. Плита была хорошо разогрета, аромат свежеиспеченного хлеба наполнял дом, а из носика большого железного чайника струился белый пар.

— Алисия, я думаю, нам с тобой на пару месяцев придется перебраться в большую комнату, — сказала Шерил вместо утреннего приветствия, — Там две кровати и есть камин. Без обогрева нам уже не обойтись, а разжигать огонь в двух комнатах слишком затратно.

— Да, крестная, похолодало очень сильно. А я ведь тут, на кухне, с полуночи. Замерзла в кровати и не смогла больше спать. Пришлось разжигать огонь и ждать рассвета. Но зато я испекла булочки!

Довольно улыбаясь маленьким бледным ртом, Алисия приподняла край полотенца, показывая хозяйке румяные, пышные, пропеченные бока.

Алисия накрывала на стол. Шерил смотрела в окно, представляя, как скоро пойдет до своей фермы пешком. Во дворе снег был еще никем не тронут, слишком белый, слишком чистый, как лист самой дорогой и качественной бумаги. А ведь люди уже начали писать на этом листе свои повести, оставляя цепочки следов, слов и поступков. И она тоже была одной из них. Ничем не лучше и не хуже других. Но ее следы пока еще не отпечатались на этом снегу.

— Чай готов, мисс Шерил!

Хозяйка фермы очнулась от своей задумчивости и ласково ей улыбнулась.

Пройтись пешком ей не удалось. Едва она вышла за калитку, как услышала конский топот. Оглянулась: сквозь просветы в длинных и тонких, все еще зеленоватых ветвях, было видно, как по узкой дороге мчится легкая коляска.

Сосед резко остановил свою лошадь, обдав молодую женщину волной холодного воздуха и подняв за собой облачко легкого, почти невесомого снега.

— Здравствуй, Шерил! — радостно прокричал он. — Холодно сегодня для прогулок, разве нет?

— Рада тебя видеть, Джейсон. Как поживает матушка?

— Сегодня получше. Благодарю. В тихую и морозную погоду она оживает и даже хлопочет по дому. На это приятно смотреть.

— Хорошие новости!

Она улыбнулась, глядя на него снизу-вверх. Он тоже улыбался и точно весь светился, раскрасневшийся от холода, свежий и нарядный.

— Я еду в Уорентон. Хочу закупиться к празднику. Думаю, нужно взять побольше вина для гостей, ну и всяких сладостей, чтобы баловать детей. На Рождество к нам приедут сестры. Шерил, садись рядом со мной, я отвезу тебя.

В дороге они поговорили о делах. Торговля у обоих шла неплохо в это время года, но расходов зимой было гораздо больше. В основном, конечно, из-за дороговизны угля, дров. Но это был слишком унылый разговор и, вместо этого, Марек стал подробно рассказывать Шерил о том, как роскошно живет в столице его старшая замужняя сестра. Шерил слушала его молча. Ехать в зимнюю пору в открытой коляске было очень неприятно. Ветер насквозь продувал ее тонкое пальто, казалось, что холодный воздух касается кожи на груди и на животе. Щеки и нос больно щипало. Она сжалась на сидении, то и дело прикрывая ладонями лицо.

На фермерской кухне было уютно, тепло. Пахло хлебом и сухим печным дымом. На оконных стеклах застыли крупные капли. Запыхавшийся старый конюх, шаркая подошвами, вошел в кухню и вывалил на каменный пол вязанку сухих, пахнущих лесом поленьев. Они были чуть примерзшими, с приставшими рыжими дубовыми листками. С кряхтением присев на корточки, он распахнул большую заслонку и закинул в топку почти половину из них. Встроенная в стену, огромная, прожорливая чугунная печь загудела от всколыхнувшегося разом жара.

После того как конюх закрыл дверцу, Шерил придвинула низкий табурет поближе к топке и устроилась на нем. Пришла Мери. Из другого конца кухни она с трудом дотащила и бухнула на плиту большой отполированный до блеска чайник. Все еще дрожа от холода, хозяйка фермы наблюдала за тем, как по гладким крутым зеркальным бокам чайника скатываются крупные капли и, попадая на горячую металлическую поверхность, с шипением исчезают.

— Спасибо, Эмиль, — сказала Шерил, обращаясь к конюху, — Скажи, как чувствует себя твоя жена? Ей уже стало лучше?

— О, мисс Шерил, на днях ей и правда стало получше. Но она пока еще не встает. Стала очень слаба за время болезни. Она так радовалась, так благодарила вас за угощение! И за сыр, и за молоко…

Шерил нетерпеливо махнула рукой.

— Все образуется. Она поправится. Пройдет время, и она поднимется. Вот увидишь. Весной так много дел в доме и в саду. У нее просто не будет иного выбора.

— Спасибо вам за доброту и заботу. Старушка наша еще крепка.

Широкое простое лицо старого Эмиля разгладилось. И только у глаз глубокие морщины собрались в лучики. Старик смотрел на молодую хозяйку фермы со светлой улыбкой.

— Какие еще будут распоряжения, мисс Шерил?

— Ступай Эмиль, отдохни до завтрака. Хочешь — поспи в чулане. На улице сегодня холодно. И не опаздывай на завтрак.

Шерил пришлось сделать над собой усилие, чтобы поднять голову и взглянуть на старика. Тот, отвесив хозяйке поклон, все так же шумно шаркая ногами, удалился.

— Совсем одряхлел, бедняга Эмиль. Его едва ноги носят, — заметил Джейсон. — Он ведь работает у вас с самого начала?

— Он помогал моему отцу строить ферму. Я ни за что не прогоню его. Пусть у меня всего лишь три жалких кобылы. Найму для него помощника, если он перестанет справляться, — ответила Шерил.

Голос ее звучал глухо. Джейсон, сидя на скамейке за пустым чистым столом, не сводя с нее глаз, задумчиво жевал свою пухлую нижнюю губу. Рыжая щетина на его круглом мягком подбородке забавно топорщилась. Он никогда не вмешивался в ее дела. На ферме Шерил становилась другой, более резкой и нервной, похожей на свою мать. Болезненная сентиментальность, раздражительность, бесхозяйственность и расточительность, — такими словами он бы охарактеризовал все ее управление. И все эти мысли легко считывались с его лица. Шерил сердилась, а он не понимал, почему она никак не хочет прислушиваться к его советам и злится, если он пытается помочь ей советом или делом. Все это длилось уже не один год. Прекрасно понимая, что дела на ферме Коутс идут все хуже и хуже, Джейсон мог лишь беспомощно наблюдать. Он слишком боялся испортить с ней отношения.

В кухню строем вошли работницы с полными, тяжелыми ведрами. У всех девушек были красные щеки, от них веяло холодом и пахло коровником. Началась суета. Девушки негромко переговаривались, гремели кастрюлями. В кладовой начали процеживать молоко. Последней в «молочный домик» вошла Элисон. Увидев сидящего за столом Джейсона, она шумно выразила свою радость.

— Доброго денечка! Чайку со сливками, мистер Марек?! Мэри!! — свирепо рявкнула она на свою молоденькую помощницу. — Ты ведь уже поставила чайник? Скоро завтрак!

В кухне стало слишком шумно и жарко. Шерил, держась рукой за правый висок, поднялась с табурета.

— Я выйду ненадолго. Элисон, распорядись, чтобы сейчас накрыли стол.

— Я пойду с тобой, Шерил, — Джейсон оперся тяжелой рукой о край стола, желая подняться. На его крутом, гладком лбу блестели крупные капли пота.

— Нет, не нужно. Останься здесь, — она категорично отвергла его предложение. Но затем смягчилась. — Подожди. Я отойду совсем ненадолго. Элис, а ты — проводи меня.

Шерил вышла в крохотную прихожую. Джейсон был рядом. Он помог ей одеться, и хозяйка фермы вышла на крыльцо.

В воздухе висела неприятная сырость. Липкая, вызывающая озноб, словно холодная сырая постель. Небо распласталось над землёю, точно мокрая серая тряпка. Иней почти стаял и деревянные стены сараев, а также каменные, шершавые стены дома, были мокрыми, все в потеках и разводах.

Шерил осмотрелась. Прямо перед ней, до самого луга, простирался большой выгон, огороженный забором из кривых длинных бревен. Земля в нем была черной, взрыхленной, унавоженной. Снег на ней быстро стаял. В земле лениво ковырялись черные и белые курицы. С правой стороны тянулась такая же черная, перепаханная копытами черная дорога, которая вела в деревню. Луг, рыже-серый, тусклый, унылый, был пустым. Как и лес вдали, черный, замерший, почти неживой.

Элисон, натягивая на круглые плечи широкий вязаный платок, вышла на крыльцо следом за хозяйкой. Лицо ее все е