Мета Сказки
Одд Скраттар

© Одд Скраттар, 2016

© Goga Kuvt, иллюстрации, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

– Папа, ещё одну сказочку!

– Слишком поздно, дорогая. Тебе давно пора спать.

– Сегодня же Новый Год! Одну-у! Последнюю-препоследнюю! Пожа-а-алуйста!

– Ладно… Только ложись на подушку, закрывай глазки, все-все, и ни звука, договорились?

– Да.

– Ну, хорошо…

Жила-была маленькая девочка по имени Мета. Весёлая, открытая, любознательная. Всё на свете ей хотелось потрогать, попробовать, познать. Однажды она легла спать и не смогла заснуть. Мама пела ей колыбельные, бабушка читала стихи, тётя плясала. Без проку. Мета потешалась над ними и совсем не хотела спать. Тогда пришёл Папа и рассказал сказку. Мета слушала очень внимательно, держа большие пальцы во рту. Её веки сомкнулись, Мета быстро погрузилась в сон. Папа, увидел, что дочь уснула, притушил свет и на цыпочках вышел из комнаты. Тут же история, которую Мета всё ещё видела во сне, начала рассыпаться как карточный домик: добрые короли превратились в ужасных монстров, а милые принцессы – в злобных чудовищ. Мета заплакала и проснулась. Папа вернулся к её постели и, чтобы успокоить дочь, продолжил сказку.

В ту ночь он так и не смог уйти. Каждый раз, когда его голос смолкал, девочка в слезах открывала глаза. Папе пришлось придумать тысячи новых сказок, потому что на двенадцатые сутки он поведал все-все-все когда-либо известные. Мета слушала, слушала, слушала… Ей было очень страшно. От того, что Папа когда-нибудь закончит, и она уснёт. Услышанное поглотит её, и она никогда не вернётся в мир живых.

Так длилось месяцы, пока Папа не упал бездыханным. Мета тихонечко спустилась с кровати, прислонилась ушами к груди отца и почувствовала, что ни одно из трёх его сердец не бьётся. Она решила, что Папа уснул. Её охватил неописуемый ужас. Мета не хотела отправляться в кошмарное Царство Сна. Чтобы этого не случилось, она начала вспоминать сказки, которые Папа ей рассказал. С самой первой. Вот она:

Новогодняя

Давным-давно на нашей планете жили разумные существа. Люди. Они были дикие, но потом слезли с деревьев и пришли к цивилизации. Научились преодолевать трудности и управлять своими желаниями. Тяжелее всего людям далась победа над страхом. Люди боялись всегда и всего. Грома и молнии, животных и себе подобных человеков, божеств и инопланетян. В какой-то момент люди осознали, что гром не страшен, а молния может принести пользу. Что диких зверей почти не осталось и их надо беречь, а с другими людьми легко договориться. Что богов они сами же и выдумали, а инопланетяне могут никогда не прилететь. Пока человеческая цивилизация развивалась, люди гибли от голода, насилия и неизлечимых болезней. Постепенно люди вскарабкались на вершину эволюционной пирамиды. Они одолели всех и вся. Животных, вирусы, смерть. И тогда на смену Страху пришёл Ужас. Люди поняли, что бояться им больше нечего.

Лишь одно, как и прежде, страшило их. Собственное «я».

Людей пугало не само «я», а то, что оно заперто в душной клетке необходимостей. Миллионы людей проживают жизнь впустую. Не дают собственному «я» реализоваться. Не позволяют сами себе расправить крылья, взлететь, достичь счастья.

Люди постоянно твердили друг другу об ответственности. Перед обществом, перед планетой, перед собой. В конце концов, они признали, что самый главный их страх связан с неисполнением самого главного долга – долга Индивидуума перед Личностью. Возник тезис: человек – Тело, материальная оболочка, кокон для истинного «я».

Цивилизация столетиями искала способ «залезть» человеку в голову, чтобы заставить его быть счастливым. Не поддаваться лени и злобе, не опускать руки, не ставить на себе крест. Были созданы тысячи систем и барьеров, но все они оказались бессильны перед низменными инстинктами.

Люди не умели сдаваться. Они приняли Закон. Возложили на каждого человеческого индивида юридическую ответственность за развитие личности внутри него. Закон официально разграничил физическую и виртуальную составляющие человека. Он обозначил преимущество одной, Личности, перед другой, Телом. Если, по мнению соответствующих органов, индивид не проявлял достаточно внимания к собственному «я», то подвергался наказанию.

Общество раскололось на два лагеря. Сторонники Закона утверждали, что их догмат цивилизационно выстрадан, логически оправдан, следовательно, непреложен. Противники смеялись над абсурдностью Закона. Как можно выработать единые критерии для оценки личностного роста разных индивидуумов? Как можно определить степень счастья Личности? Не будет ли наказание за поступок Тела более разрушительным для Личности, чем сам поступок?

Разногласия быстро рассеялись. Общество пришло к согласию. Право Личности на свободу самовыражения стало Главным Принципом Цивилизации. К такому решению Человечество шло всю свою долгую Историю. Люди возрадовались – все препоны на пути свободного развития Личности устранены! Однако это стало началом конца. Который наступил очень скоро.

Люди рассуждали так.

Если Тело не способно обеспечить духовный рост, его необходимо должным образом подстегнуть. Если же Тело не понимает внушений и по-прежнему ограничивает Личность, то его следует от Личности отключить. До тех пор, пока оно не «одумается».

Забавно, не правда ли? Кто в тандеме «тело-личность» способен «осознать ошибки» и «сделать соответствующие выводы». Разве Тело? Что оно есть само по себе?

Людей подвела дотошность, педантичность. Они всё на свете стремились назвать, определить, разграничить. Зачастую их неутолимая жажда приводила к необратимым последствиям. Расщепление Атома повлекло массовые смерти и экологические катастрофы. Расщепление Человека – тотальное перерождение вида.

Чем же все закончилось? Тем, чем и любая сказка – Добро победило Зло.

Долг Человека перед самим собой был исполнен. Он наконец-то избавил Личность от стремления к самоограничению.

Поначалу большинство населения Земли не сумело соответствовать высоким критериям, и их Тела были помещены в стационар. Личности же продолжили свободное, гармоничное развитие в ином качестве. Те люди, которые не перешли в искусственное состояние сразу, сделали это спустя некоторое время. В один прекрасный точно такой же новогодний день люди поняли, что отныне на пути к счастью не осталось препятствий.

Их навсегда покинул страх. А вместе с ним и жизнь.

Мета расстроилась. От того, что не сразу поняла смысл Первой сказки. Если бы она слушала внимательно, Папа не умер бы. Бояться – нужно. С этой мыслью она забралась в постель, свернулась калачиком, закуталась в одеяло и блаженно уснула. Проспала долго-долго. А когда, после сладкого, чудесного сна, открыла глаза, у её постели сидел новый Папа. Мета знала, со временем она к нему привыкнет, и что он не другой, а тот же, только с новыми сердцами. Отныне Мета будет слушать его сказки без боязни страха. И пусть каждый раз ей будет немного страшно.

Мама с Папой очень её любили. Баловали невообразимо. Мета капризничала. Ей хотелось всё новых и новых сюрпризов. Родители мрачнели при мысли о скором празднике Дня Рождения. На торжество пришло много детей, но ни один из подарков не привлёк внимание именинницы. Когда гости разошлись, Мама с Папой поднялись к девочке в комнату и вручили ей небольшой свёрток. Мета быстро открыла его, ожидая увидеть что-то необыкновенное, но внутри была самая обычная

Коробка с карандашами

«Мета, – сказал Папа, – мы больше не знаем, чем тебя удивить. Возьми эти карандаши и нарисуй всё, что вздумается. Нарисуй любые подарки и любых друзей. Нарисуй себе жизнь, Мета». Девочка тут же села за стол и принялась за дело.

Больше всего на свете она хотела быть взрослой, как Мама. Мета видела, с какой нежностью Папа относится к Маме. Она понимала, что так любить дочку он не будет никогда. Мета нарисовала себя большой, красивой, умной, талантливой, интересной. Первое время было непривычно. Никто не относится к тебе как к ребёнку. К твоему мнению прислушиваются, с тобой флиртуют. Её сознание, по-прежнему детское, это возбуждало. Мета почувствовала себя востребованной, противоречивой, принципиальной. Она знала, что не должна быть одна. Нужно нарисовать себе Мужа. С которым было бы весело жить, волнительно отправляться в постель и спокойно просыпаться по утрам. Она вложила в образ Избранника все свои помыслы и желания. Её Муж получился ярким, обаятельным, уверенным в себе, сильным. Почти как Папа, только лучше, и её.

Любовь к Мужу была размашистой, взрывной, бездонной. Мета рисовала большими, смелыми пятнами. Наслаждение, наслаждение, наслаждение. Водоворот взаимных чувств поглотил её. Она уверяла себя, что Любовь никогда не закончится. Однажды вечером, когда объятья Мужа вновь вознесли её на вершины страсти, Мета поняла, что Гармонии нет. Кажется, что на полотне не закрашено лишь крошечное пятнышко, оно едва попадается на глаза… но быстро разрастается, превращаясь в огромную пропасть. Туда тянет, и ничего с этим не поделать. Мета захотела детей.

Она рисовала очень внимательно. Интуиция подсказывала, что возможности исправить, что-то переделать – не будет. Осторожные, точные штрихи. Идеально подобранная палитра. Мета улыбалась – она постаралась на славу! В жизни началась новая, большая глава. Её Дети.

Картина Жизни преобразилась. Добавились такие краски, которых не было в коробке с карандашами – искрящиеся, лучистые. Счастливая мама с невероятным воодушевлением создавала маленькие вселенные. Она замирала перед каждым движением, стараясь ничего не упустить. Порой Мета не могла уснуть, думая о том, что нарисует Детям завтра.

В одну из ночей она повернулась к Мужу и с ужасом осознала, даже не поняла, а, скорее, почувствовала кожей, что её Избранник не разделяет её стремлений. Да, он любит Жену, привязан к Детям и тратит всего себя на Семью. Но желает ли он этого так же, как Мета? Её затрясло, когда она подумала, что он лишь искусно поддерживает видимость Любви. Порой возникает ощущение, что Семья ему в тягость. Мета подскочила с постели и выбежала из спальни. Схватилась за карандаши и принялась исступлённо закрашивать сомнения. Тщетно. Вернулась к Мужу и до самого утра вглядывалась в лицо этого лицемерного, эгоистичного, самовлюблённого самца. Как же так случилось? Как вышло, что самый лучший, самый желанный, самый надёжный – превратился в чужого, холодного, омерзительного? Мета сказала себе, что никогда более не разделит с ним постель. Как не любили бы Мужа Дети, она не допустит, чтобы яд его отчуждённости, холодности, неуместности разъел корни их растущих личностей. Мета решила избавиться от Мужа.

Дни напролёт она сидела в своей комнате и делала наброски. Мета не представляла, как изгнать из Семьи того, кого нарисовала идеальным. Она смотрела на ворох использованной бумаги и плакала. Всё не годилось. Мета утратила было надежду, как вдруг её озарило. Мета нарисовала Другую. Воплощение Похоти и Бесстыдства.

Некоторое время Муж сохранял верность, но вскоре плотское взяло верх. Мета изобразила пик прелюбодеяния, а затем торжественно разоблачила Мужа. Тот плакал, извинялся, умолял. Мета была тверда и непреклонна. Измены не простила, из дома не погнала. В её Плане Муж должен был сам удалиться из Семьи. Чтобы Дети пожалели Мать и навсегда заклеймили позором Отца. Но пока Мета плела интриги, Дети успели вырасти. Они простили Папу. Когда он всё же ушёл, втайне бегали к нему каждый день. Разъярённая Мета рисовала, рисовала, рисовала… Всё чаще ей казалось, что против неё весь мир, даже карандаши.

В конце концов, Мета призналась себе, что неспособна изгнать Мужа. Он так отчаянно цепляется за Семью, что рано или поздно, устав от борьбы, она сдастся и простит его. Закроет глаза на прошлое и с помощью карандашей вернёт видимость прежнего благополучия. После чего не сможет изобразить ни одно зеркало, в которое наберётся смелости заглянуть. Так нельзя! Хуже всего – предать себя! Мета решила, что есть лишь один выход. Муж должен умереть.

Агония была бесконечно долгой. Другая незаметно стёрлась из жизни Мужа. Дети не отходили от умирающего отца, отказывались есть и спать. Они соболезновали Маме, не замечая, с каким нетерпением та ожидает кончину их Папы. Мета не выдержала тяжести предсмертной атмосферы. Она взяла самые тёмные карандаши и нарисовала нечто ужасное, от чего ей самой стало плохо. Муж умер.

После его кончины Мета ещё долго ощущала тяжесть в сердцах. Однажды, прислушавшись, она обнаружила, что они бьются по-разному. Первое стучит сильно, напористо, двигает вперёд, в будущее. Не даёт успокоиться, отдышаться. Второе постукивает тихо-тихо, при этом очень твёрдо. Оно оберегает моменты счастья, поддерживает их зыбкое пламя. Третье же так и норовит сбиться. Порой замирает, затягивает паузы, словно ностальгирует о том, чего Мета не хочет вспоминать. Затем заходится в бешеном ритме, перекрывает мощь первого сердца, как-бы взывает: «Остановись! Задумайся!». Консультант по репликации органов порекомендовал провести процедуру замены. Аномалии опасны, настаивал он. Мета не торопилась. Её воодушевил диссонанс в ритмах сердец. Она вновь почувствовала себя исключительной.

Никогда прежде бытие не казалось таким оправданным. Она растворилась в Детях и в своих рисунках. Миллионы новых цветов, миллиарды незабываемых оттенков. Пестрота её творений приводила окружающих в замешательство. Её было всё равно. Мета нуждалась во Внимании. Она возжелала познать тысячу Других. Рисуя новых Избранников, Мета делала лишь эскизы. Ни деталей, ни законченности. Ничего, что напомнило бы о Муже, к чему можно было бы привязаться, привыкнуть, что можно было бы полюбить. Её радовала неопределенность, непредсказуемость. Вступая в очередную связь, она жаждала интриг, приключений.

Дети росли. Каждое утро Мета радостно врывалась в их комнаты, чтобы оказаться первой, кто возвестит о прекрасности нового дня. Дети каждый по-своему встречали Мать. Старший не торопился оторваться от постели, а Младшая сразу же вскакивала, подбегала, обнимала, восхищённо глядя всеми шестью глазами. К нежности этих мгновений постепенно примешивалась тревога. Нечто неуловимое не давало покоя и жгло изнутри. Дети были неизменно приветливы и ласковы, при этом отстранены и замкнуты. Мета чувствовала – детей сближает какая-то тайна, которая принадлежит только им.

Что делать? Как узнать, что скрывают дети и не разрушить их личное пространство? Мета заострила своё внимание на мелочах. Так ли стоит стул в детской, как она его нарисовала? Не сдвинута ли кровать? На месте ли игрушки? День за днем она вымеряла, высчитывала, угадывала, но не продвинулась в поисках источника смятения ни на йоту. Мета отчаялась. Она верила глазам, видя, что жизнь протекает именно так, как нарисовали карандаши, но внутренний голос громко кричал – реальность другая! Дети ускользают от неё! Сомнения пугали. За ними пришла паника. Неужели Солнышки оттолкнут Маму? Не расскажут правду? Невозможно! Нужно пойти и поговорить.

Дети выслушали не перебивая. Вместо ответа Старший подошёл к полке с игрушками и произнёс несколько команд. Фигурки начали издавать звуки, которые постепенно сложились в жуткую мелодию. Мета не могла понять, что происходит. Музыка обволокла её, затекла во все уши неисцелимым ядом, и… Мета провалилась в тот самый день, когда умер Муж. Их старый дом, та комната… Перед ней – Муж, из которого неотвратимо уходит жизнь. Мета увидела отвращение в своём взгляде, немые мольбы детей: «Мамочка, пожалуйста, сделай так, чтобы Папа не умер». Мета, не отрывая взора, смотрела на себя со стороны. Ту, которую настолько переполнила ненависть, что она не услышала собственных детей.

Неожиданно видение растаяло. Тоска и злоба сменились робким, осторожным счастьем. Комната окрасилась в тёплые тона, и прямо перед собой Мета обнаружила Младшую. Новорожденную. Муж с нежностью прижимает малютку к груди. Мета смотрит ему в глаза. Она видит в них Любовь.

Через мгновенье Мета оказалась в невероятно красивом месте, которое узнала сразу. Приятные прикосновения, объятья, томность. Момент первой близости с Мужем. Ах, как же было хорошо! Зачем она это забыла?

Игрушки выдавали всё новые мелодии. Вереницей образов прошла вся их с Мужем совместная жизнь. Мета, наконец, поняла. От детей невозможно что-либо скрыть. Они всегда знали, чем занимается их мать. Младшая подошла и тихим голосом сказала: «Мама, не сердись… Мы очень боимся, что когда-нибудь ты нарисуешь и нашу смерть… Каждое утро, – продолжила дочь, – мы думаем, что мы уже не мы. Нам страшно, что ты создала для нас новую жизнь и новую память. И что прежних нас, тех, которые любили тебя, Папу, друг друга – больше нет.

Мы нашли выход. Всё, что мы чувствовали, знали, помнили, то, чем делился с нами Папа – вложили в игрушки. В музыку, которую те хранят. У каждой игрушки собственная память. Мы придумали тысячи комбинаций и запечатлели все-все мгновения нашей жизни. Каждую ночь мы ложимся в надежде, что ты не закрасишь наше вчера. Мы встаём задолго до твоего прихода, чтобы успеть прослушать наше прошлое. С нетерпением ждём вечера, чтобы рассказать игрушкам о прожитом дне и наутро снова обрести себя. Мы так счастливы, Мама, – с облегчением выдохнула Младшая, – что тебе ни разу не захотелось нарисовать Музыку».

Мета была подавлена. «Мы знаем, – голос Старшего звучал взросло, колюче, – ты желала нам добра. Но, неужели ты не вспоминала своего Папу? Как он растил тебя, баловал, любил? Почему ты лишила этого нас? Ты, правда, верила, что мы про всё забудем? Разве мы сможем смириться с тем, что ты отняла у нас Папу?». Мета поняла. Дети никогда не простят её. В погоне за собственным счастьем она украла у них детство. Лишила Отца. Его тепла, его ласки, его примера. Она стала им совсем чужой. Жизнь детей – уже давно не яркая сказка. Каждый день они борются за существование. С ней. Со своей матерью.

Мета ничего не сказала детям. Молча встала, прошла к себе, достала карандаши и сделала самый последний рисунок. Мета изобразила себя. Совсем одну. Без Детей и Мужа. Она сидела на крыльце дома посреди пустыни и смотрела вслед бесполому, безликому, бездушному Некто, который уносит прочь её коробку с карандашами.

Много дней её убивала тоска. Обитель перенесла питомицу в систему Скраттар, к Матери. Та уже давно жила с новым Мужем, которому родила много новых Детей. Мета прижалась к её груди и поняла, что прилетела зря. Сердца Мамы бились как чужие. В них были иные ритм и мелодия, которые совсем не понравились.

– Знаешь, как мы познакомились с твоим Папой?

– Нет.

– Я встретила его в том секторе Глобального Виртуального Сообщества, в который не должна была попасть. Твой отец всегда был мечтателем. Он копался в архивах в поисках мудрости, которая объяснила бы всё. Я заговорила с ним. В ответ он рассказал мне сказку

Про любовь

Жили-были два друга не разлей вода. Выросли в одном дворе. Вместе учились. Женились. Детей родили. Николай – сына, Сергей – дочь. Лёшка и Сашка были словно брат и сестра. Алексей постоянно опекал Александру. Учил всему, от мальчишек защищал. Сашенька смотрела на Лёшку с восхищением, цеплялась за него хвостиком, глядела в рот, во всём слушалась. Николая и Сергея очень радовала дружба детей. Отцы, рассказывая о своих чадах, неизменно умилялись, не стеснялись пустить слезу.

Однажды, паркуя машину во дворе Сергея, Николай отвлёкся. Всего на секунду – поприветствовать друга, который смотрел из окна дома. Опытный водитель, Николай не заметил, как дочь друга оказалась в «мёртвой зоне». Сашка неслась со всех ног встречать своего Лёшку. Николай сдавал назад очень медленно, но скорости хватило, чтобы сбить девочку с ног. Хруст костей, немужской крик Николая, душераздирающий вопль ребёнка. Тормоза, резкий газ. Сергей видел, как его дочь бьётся о багажник внедорожника и падает под колёса. Он ничего не успел сделать. Выпрыгнул из окна, рванул к Сашке. Та уже потеряла сознание. Сергей осторожно отлепил тело дочери от асфальта, взял на руки. Не глядя на Николая, сел на заднее сиденье джипа, ища в мертвенной бледности детского личика признаки жизни. Николай, летел по трассе быстрее пули. Врачи моментально доставили Александру в операционную. Хирург был отличным и непьяным.

Девочка умирала четыре дня. Сергей покидал её палату лишь по нужде. Не ел, не пил, спал на стуле. Самыми ужасными были моменты, когда прекращалось действие наркотиков. Неестественно умиротворенное лицо Александры начинало искажаться, терять признаки человечности. Сашка не могла кричать. Её связки выдавали животные хрипы, которые переходили в глухой клёкот. Сергей не отводил взгляда – ловил последние мгновенья. Седел на глазах у ничего уже не понимающей дочери.

Похороны были самыми обычными. Маленький гроб в центре комнаты. Вереницы соболезнующих. Неловкие жесты обнимающих и целующих. Дурацкие междометия, кряхтенье, всхлипы. Ужасные цветы, яма в земле, деловитые могильщики. Летящие комья глины, глухой стук лопат. В ресторане люди прятали грусть в еде, избегали ненужных слов и жестов. Мужчины старались не налегать на спиртное. «Столько детей гибнет…», – сокрушались одни. «Так и машин с каждым годом всё больше…», – тихо поддакивали другие.

Первое время Сергей ничего не чувствовал. Призраком слонялся по дому. Подолгу сидел в Сашкиной комнате. Смотрел фотографии и видео. Он понимал, его горе невообразимо. При этом удивлялся, как быстро с ним свыкся. Вот, будоражил он память, Сашка в роддоме. А это – первое купание. Здесь дочка пытается сидеть и вывалиться из коляски. Первые шаги и слова. Гонки на велосипеде термоядерно-розового цвета. «Драки» лопаткой в песочнице и борьба за место на качелях.

Сергей хотел понять, какие эмоции испытывает, ныряя в исчезнувший мир. Без конца мял маленькие курточки. Никуда не убирал цветастые тарелки и чашки, не прятал крохотную обувь, не завешивал пальтишки и платьица. Сидел возле кроватки, разглядывал рисунки на стенах, озирался, будто в музее. Делал это целыми днями, игнорировал настойчивые советы коллег и приятелей обратиться за психологической поддержкой к профессионалам.

Как-то раз он увидел в своих руках нелепого монстрика, подаренного Лёшкой. На секунду застыл, поднял глаза, и мир представился ему в новом свете. Он понял, что все воспоминания – в игрушках, в фотографиях, одежде и мебели – связаны с другом и его сыном. С Николаем и Лёшкой. Вот слоник, привезённый из Таиланда, стол и стульчик, которые Сергей Николай выбирали вместе, снимки совместного отдыха в разных местах. Всегда рядом. Их присутствие в каждом Сашкином, да и самого Сергея вздохе.

Сергей вышел из дома, сел в машину и поехал. Алексей ждал отца после музыкальной школы. «Привет, Лёшка, садись. Батя попросил тебя забрать». «Здрасьте, дядя Серёжа». Мальчуган без всяких вопросов влез на заднее сиденье. «Пристегнись». Лёша закрепил ремень и привычно уткнулся в гаджет. Сергей нажал на газ. «Мы к Сашке сначала». Лёша на миг поднял глаза. «Да, конечно».

На кладбище было пусто. Редкие уборщицы с куцыми метёлками, да попик, наставляющий бабульку в чёрном. Сашка с плиты смотрела весело, без вызова. Лёшка грустил. Его глаза вспыхивали от переживаний. Сергей зажёг свечку. Выдернул одинокие травинки. Встал рядом с мальчиком, положил ему руку на плечо. Сашка ждала. Сергей сильно сжал Лёшке шею. Руками раскопал могилу. Положил туда труп. Сгрёб землю. Сел в машину. Приехал в полицейский участок.

От адвоката Сергей отказался. Сказал, что выступит на суде и всё объяснит. Николая пустили к Сергею на десять минут. Сергей не сказал другу ни слова. Даже не стал смотреть в его сторону. Николай ушёл, ничего не добившись.

Суд был коротким. Сергей вместо оправдания сказал, что уверовал в бога. Смерть дочери открыла ему глаза. Господь забирает к себе самых лучших. Царствие небесное есть, и его Сашка, без всяких сомнений, там. Как и Алексей, которого Сергей задушил. Сашка при жизни любила Лёшку без памяти, по-детски наивно, до последней клеточки. Теперь, когда эти невиннейшие агнцы божии воссоединились, они вечно будут вместе. Сергей требует от присяжных отказаться от узурпации божиих привилегий и не судить его.

Адвокат, которого прикрепили к Сергею, развёл руками. Он был уверен, что линия защиты неприступна. Состояние аффекта после потери единственной дочери, теснейшая связь между семьями Сергея и Николая… Пожилой юрист заготовил множество вышибающих слезу материалов об агонии и смерти Александры. Готовился взывать к человечности и здравомыслию, указать на серьёзнейшие испытания, которым подверглось сознание Сергея и на очевидность потери рассудка…

Все усилия адвоката пошли прахом. У него не повернулся язык начать убеждать присяжных в том, что его подопечный сошёл с ума от горя. Невозможно признать человека, который только что весьма обстоятельно поведал о собственном обращении в веру, умалишённым. Принудительное лечение Сергею могли назначить, если было бы доказано, что он невменяем. Но исповедь Сергея поставила крест на линии защиты. Действия и слова Сергея указывают на хладнокровно спланированное убийство и на желание избежать наказания. В итоге, Сергея обвинили в преднамеренном лишении жизни другого человека и приговорили к смертной казни через инъекцию смертельного вещества.

Николаю удалось добиться еще одного, последнего свидания. Он пришел к Сергею и сказал, что не верит ни единому слову, сказанному другом в суде. Тогда Сергей приблизился к решётке, посмотрел на визитёра в упор и впервые после гибели Александры, заговорил с Николаем.

– Спокойно, брателло!

Сказано было так, будто ничего не произошло. Словно они не в камере смертников, а дома на диване.

– Ты чо, Колян?! Разве я повёлся бы на дешёвый поповский развод про бессмертие души? Мы же, Колян, столько пацанов порешали… конкретных… мы с тобой, брателло, через такое прошли… какой нахуй бог?!… Я только тебе одному верил. Всегда. С первого дня. Помнишь, как мы ходили лапы боксёрские у суворовцев пиздить? Нас тогда эти мудозвоны деревенские заловили, ебашили чем только можно… Я реально на измене был. Думал, всё. Хана. Скинет наши трупы будущее офицерьё в Тьмаку… или распилит по кусочкам и псам как праздничный хавчик скормит. Помнишь, нас развели по комнатам и хуярили поодиночке? Тебе тогда заточку дали и сказали, что отпустят, если ты мне кишки выпустишь. А ты, что им ответил?

Николай сдвинул брови.

– Откуда про это знаешь?

– Психологи хреновы… Меня за дверью держали, зажав рот. Смотри, типа, как твой кореш сейчас в штаны наложит… Так, что ты им ответил тогда, Колян?!

Сергей обеими руками ухватился за прутья решётки, подался вперёд всем телом. Николай секунду медлил. Потом, собравшись с духом, твёрдо произнёс:

– Что жизнь за тебя отдам.

Сергей буравил друга глазами.

– Именно, Колян, жизнь отдашь! А что нам было-то… по пятнадцать. Ты готов был жизнь свою за меня отдать!!! Причём, не в пьяном бреду… не ради понта… Ты же тогда за базар башкой отвечал! Единственной! Знаешь, что я после того случая решил? Тебе я не стал говорить… Мы вообще не перетирали потом об этом… Так вот, я решил, что должен тебе. Ты не ссучился тогда, Колян. Я последние двадцать лет только и рисовал в голове ситуэйшены, где я оказался бы таким же реальным пацаном, как ты. Чтобы черножопые или конкуренты там… поставили бы меня перед таким же выбором. И чтобы я не сплоховал. Только всё не складывалось. Или, наоборот… Сколько народу мы замочили, но вот так, чтобы нас утюгом… или паяльником… Везло тебе, Колян! И мне с тобой.

Сергей разжал кулаки, опустил руки.

– Мне бы слезы лить крокодильи по Сашке, а я всё о нас с тобой думаю. О том, как мы в одну парашу на зоне хезали, одних девок пялили, одними мыслями жили. У нас с тобой всегда было всё на двоих. И бабло, и фортуна, и враги. Ближе тебя у меня никого…

Сергей еле заметно сглотнул, но голос немного сломался-таки.

– Я люблю тебя, братан. Без всякой там гомосятины и соплей. Больше дочери и собственной жизни. Так есть, и что уж тут отпираться. Бабы, дети – это для фраеров. Тех, кто пытается спрятать свое ничтожество. Нам это никогда не грозило. Мы – реальные пацаны. Словом не разбрасываемся. Но в чём же, спросишь ты меня, эта наша с тобой любовь? В гармонии. Да-да, Колян, в самой заебатой гармонии, что когда-либо была между людьми. А она в чём? Сам знаешь, что я буду тут волну гнать… В том, что у нас всё было общее и у каждого своё. Точно такое же. Не лучше и не хуже. Равенство, что коммунякам в самых радужных снах не снилось. И с детьми тоже… Насколько у тебя расчудесный был Алёшка, настолько у меня распрекрасная была Сашка.

Сергей выдохнул, опустил глаза.

– На них-то у нас с тобой и закончилась гармония и любовь. Ты убил мою дочу. На моих глазах. Конечно, это почти несчастный случай. Но я видел, как ты превращаешь моего ребёнка в омлет. И от этого я не могу ни убежать, ни спрятаться… Я знал, что ты рвёшь на себе волосы, казнишь себя, клянешь последними словами, но… разбитой чашки не склеить, Колян. Сашка умерла. А твой сын жил. Я представлял, как ты каждое утро смотришь на него и видишь Сашку. Как не можешь выгнать её образ из головы. Как мучаешься вопросом – как же это, блять, могло произойти?!

Николай ссутулился, сгорбился, словно ему на спину взвалили неподъёмный мешок с неудобным грузом.

– Ты пытался заглушить внутренний голос героином. Мы не общались с тобой, но мне об этом известно. Ты начал опускаться, Колян. Я не мог этого допустить. Мне и так было хуёво. Но я выжил бы… справился бы, если бы ты по-прежнему, словно паровоз, тащил меня в светлое будущее. Да, я потерял дочь. Но лишиться тебя, твоей силы, было для меня гораздо страшнее. Поэтому я отвёз Лешку на могилу к Сашке и убил его там. Мы снова в равном положении, брателло. У нас снова гармония. И любовь.

Николай очнулся. Его глаза излучали ненависть.

– Гармония? Гармония?! В чём же она, брателло? Да, я героином себе пытался помочь. Дал слабину, признаю. Но ты то! Тебя завтра химией накачают по самое не балуйся! В чём же будет эта твоя гармония? Я же один останусь, и этой твоей нашей любви – конец! Об этом ты не подумал, брателло?

Сергей хитро прищурился.

– Ну, Колян, на всё то воля божья!

– Воля божья?! Воля божья?!!! Ах ты, сука! Да как ты… как ты мог, сука?! Сына моего! Задушить как шавку позорную! Да я тебя… своими руками!!!

Николай быстрыми движениями просунул руки сквозь прутья и схватил Сергея за горло. Тот опешил. Разжать смертельное кольцо из пальцев Николая не смог. Секунда и глаза Сергея вылезают из орбит, лицо наливается красным, колени подкашиваются. Ещё секунда. В камеру врывается трое охранников, которые оттаскивают Николая от заключённого. Все тяжело дышат. Рухнувший на пол Сергей начинает приходить в себя. Николая слегка отпускают. Он, воспользовавшись моментом, ломает ударом ноги коленку первому охраннику, одновременно бьёт затылком второго в лицо. Третьему быстро и точно наносит удар локтем в нос, вгоняя носовую перегородку в мозг. Пока первый корчится от боли, Николай, развернувшись, бьёт коленом второго в пах, а затем ломает тому шею. Поднимает упавшую дубинку, забивает ей первого охранника насмерть. Достает ключи, не спеша подбирает нужный, отпирает клетку, выпускает Сергея. Мужчины секунду смотрят друг другу в глаза. Их фигуры как две скалы, два утёса – прямы, тверды, независимы. Кастор и Поллукс, Столбы Меркатора, два капитана из «Тайны Третьей Планеты». Они ничем друг другу не обязаны. Снова вместе, снова сильны. Обыскивают охранников, забирают оружие. Выходят в коридор и расстреливают всех, кто попадается на пути. Им удаётся быстро покинуть пределы изолятора и выйти на улицу. Там их встречает ураганный огонь автоматчиков и снайперов с крыш. Их тела превращают в кашу.

– «А что Вы знаете про настоящую любовь?», – спросил меня твой отец. Компьютер подтвердил нашу совместимость, и мы поженились. А потом родили тебя.

Глаза Мамы выражали грусть.

– Годами я думала над этой сказкой. Искала в ней новые смыслы. И находила их. Я должна была понять сразу, но потребовалось много лет, чтобы я осознала сокрытую в ней истину. Любая любовь когда-нибудь умирает.

Мета с вызовом взглянула на мать.

– А когда умерла твоя любовь ко мне, мама?

Мать ничего не ответила. Её глаза были приветливы и холодны. Она поцеловала дочь и ушла к новой Семье.

Мета принялась размышлять над историей про двух мужчин. Картинка в её голове была плоской, скучной, серой. Примитивной и пошлой. Эта сказка была совсем не похожа на те, что Мета слышала от Папы в далёком детстве. Тоска не отступила. Нужно лететь к Папе.

– Твоя Мама сказала неправду. Всё было не так. Я с детства увлекался историей людей. Компьютер придумал, как нас соединить. Он выбрал для твоей матери эту примитивную, невнятную побасёнку про двух «отморозков». Она должна была произвести на меня впечатление. Компьютер посчитал, что наша совместимость – сто процентов. Твоя Мама была старательна, и даже её вопрос – «А что Вы знаете про настоящую любовь?» – был произнесён с нужной интонацией. К сожалению, мне этого было мало. Я предпринял неудачную попытку разрушить то, что ещё не было создано, рассказав ей

Про секс

Благожелательное непонимание, вот, что я увидел в глазах твоей Мамы. Благодаря её настойчивости и моей бесхребетности на свет появилась ты.

– Я хотела бы услышать эту сказку.

– Сейчас в ней нет смысла.

– Это важно для меня.

– Я тогда преследовал совсем другую цель…

– Пожалуйста…

– Ну, что ж…

Может быть, эта? Не-е-е-т. Как я мог заблудиться? Когда-то всю Москву исходил, а сейчас улицу отыскать не могу! Один, посреди поля, в каких-то ебенях… Да-а, дожил… Так, всё, пора спрашивать. А то я до вечера буду искать этот дурацкий магазин. Вон, девушка идёт. О-о! Классная фигура. Дублёночка весёленькая! Интересно, не холодно ей, распахнутая вся? Хотя, зима в этом году и не зима вовсе. Главное, не напугать! Чтобы не подумала чего.

– Простите, не подскажете, улица Вавилова… я правильно иду?

Просто красавица! Носик аккуратный, губы… да и глаза просто чудесные. В чертах что-то восточное.

– Знаете… я сейчас не могу, мне нужно в ателье, а потом ребёнка из садика забрать.

– Что, простите?

– Ну… я не могу сейчас, давайте вечером? Я спешу очень.

– Что вечером?… В каком смысле? Улица Вавилова… мне сказали, что где-то сквозь дворы пройти можно.

– А хотите прямо здесь? Зябко немного… Если у Вас сразу не встанет, то я могу помочь.

– Простите… что?!

– У меня салфетки влажные есть с собой…

Девушка полезла в сумку, вытащила маленькую упаковку. Внезапно омерзительную серо-малиновую вату московского неба пробили ненатурально живые солнечные лучи. Упав на лицо незнакомки, сделали его до невозможности прелестным. Появился нежный румянец на щеках… длинные ресницы в новом освещении стали ещё более томными…

– Я вытру Вам член, если вы не против… Вот так… У вас есть презерватив? Нет? Сейчас достану… Мороз, смотрю, вам нипочём!.. Думаю, можно надевать… Секундочку, я развернусь… Вам удобно?… А вы могли бы не так глубоко, просто, у меня особенности строения… Да, так хорошо, большое спасибо…

– Хай! Ну, где ты? А-а… ясно… Слушай, здесь только по полторы билеты остались… Нет… Второй ряд. Брать тебе?.. Нет, Светка не идёт. Они с Серёгой на корпоративе… Да, не хотела, но пошла… Ладно, жду внутри, а то на улице – полная… фёдоровский альбом!… Не-е-т, не «Птица»!!! … Ну, давай… Пока.

– Уж думал, не придёшь. Заходим, началось минут десять как.

– Данилу к Лене отвозила, бабушка не смогла освободиться.

– А-а, я так и понял.

«…Ты смелый, а я такой. Я здесь, я слежу за тобой. Три шага и мы друзья. Кто дома, а дома я…».

– Ого! Неслабо Лёня начал!

– Не говори!.. Сюда, вот, второй ряд… Извините, можно? Простите… Да-да, это наши места… Не проблема… Ага, спасибо…

– А чего в самом углу?

– Дык, я ж говорил, только по полторы были. Зато, отсюда видео снимать удобно.

– Это да…

«…Я-а-а заведующий всем. И все из-за меня…».

– Слушай, спасибо тебе! Я на Фёдорове тыщу лет не была! Из-за Данилки вообще перестала куда-либо выбираться.

– Да, ладно… Я сам тоже… Э-эх, жаль без Волкова. В прошлый Новый Год они классно на пару зажгли! А ты много раз на «АукцЫоне» сексом занималась?

– Да уж, порядочно! Хотя, в последнее время не так часто… Ребенок, сам понимаешь…

– А первый раз на их концерт когда попала?

– О-о, это ещё в школе было, в седьмом классе.

– В 88-м, 89-м?

– Где-то так.

– Круто! А я только в 2003-м… и то долго сопротивлялся… Спасибо друзьям, затащили.

– Ну, темнота!!!

– Самому странно, но, знаешь, вот как-то не шёл «АукцЫон» прежде! Вообще!

– Ой, можешь не оправдываться! Ты у нас известный попсарь!

– Есть такой момент… А с сексом на Фёдорове так и не получилось…

– Да, ладно?! Быть не может! Ты серьёзно?!

– Ну… как-бы это…

– Тебе лет-то сколько? У-у-у… Простите, Вы не могли бы сумочку убрать? Я хочу другу минет сделать. Нет-нет, так нормально. Спасибо… Ну, давай, расстёгивай штаны, девственник ты наш…

«Холода, холода… От тебя до здесь… От тебя до тебя помещусь я весь…».

Светка – прекрасная! Удивительно, как я не заметил её прежде! В голове не укладывается… Целый год мы ходили в одно здание, посещали одни лекции, дышали одним университетским воздухом. И не видели друг друга! Как такое возможно? Думать страшно, что мы могли бы и дальше существовать в разных параллелях бытия. Чудесная весна! Золотые в солнце плоскости Главного Здания, нежная зелень парка, каменная уверенность Ломоносова. Воодушевление неописуемое! Как же хорошо!

Я влюблена! Всё вокруг чудесно! Пусть мама без конца твердит, что учёба – главное, а Мишка мечтает жениться на москвичке. Впервые в жизни я ей безоговорочно не поверю! Мама давно позабыла, что такое любовь, и мне её жаль… Я не посмею ей об этом сказать, но и слушать тоже не стану. Ах, как же… как же замечательно, что я поехала в это дурацкое Гнёздово! Пусть там не было и намёка на цивилизацию, пусть я целый месяц мечтала об обычной ванной, пусть запах навоза и самогона въелся в мою кожу, всё это абсолютно неважно. Я встретила Его. Того, которого люблю. Без всяких условностей, сомнений мамы и мыслей о прописке.

В Гнёздово было прикольно. Особенно вначале. Забавно было наблюдать, как московские фифы шарахаются от гусениц, таращат глаза на засохшие плевки на стенах, брезгливо морщатся при виде «удобств на улице», падают в обморок от запахов. Девчонок разместили в спортивном зале. Многие долго не выходили из шока. Безвольно сидели на железных кроватях, обхватив колени, плакали, просились обратно к маме. Некоторых однокурсниц трудности не испугали. Они бодро принялись за обустройство своих спальных мест. Активно привлекали мальчиков. Светка попросила Ларчика и Мишку передвинуть кровать. Так и познакомились.

С того момента прошёл почти год. Мишка часто вспоминает, как у них со Светкой закрутилось. Была длинная череда дней рождения однокурсников. Потом знакомство с дородной, требовательной мамой Светки. Людмила Петровна пару месяцев боролась с Мишкой. Она прямо говорила, что Мишка – не пара её дочери. Светка цапалась с мамой. Много. Людмила Петровна отступила. Общалась с Мишей сухо, без агрессии. Своё материальное превосходство без нужды не подчёркивала.

Были пьянки у Мишки в общаге. Походы и поездки всей компанией по памятным местам и к Витьке на дачу. Бесились всегда до утра. Спали вповалку на пяти-шести квадратных метрах вдвадцатером, либо сразу шли на пары и спали там, положив головы на парты прямо перед преподавателем. При этом умудрялись учиться. Была зимняя сессия, когда Мишка проводил все вечера у Светки. Они вместе зубрили даты и непроизносимые фамилии. Людмила Петровна бдила. Врывалась в комнату Светки под пустяковым предлогом. Со временем целомудрие и трудолюбие детей вынудили её прекратить интервенции.

Наконец, весна! Капели, солнце, близость… Людмила Петровна стала приглашать Мишку на семейные торжества и знакомить его со своим кругом. Светка сказала, что это признание. Дядьки с дорогими часами и тётки в бриллиантах в шутку зазывали Мишку в Правительство и в Думу. После окончания университета, разумеется. В Мишке всё чаще видели короткий путь к Светкиной маме.

Мишку это не беспокоило и не обременяло. Внимание «хозяев жизни» воспринимал как фон, нелепую, но обязательную мишуру. Был вежлив к людям, безразличен к их предложениям. «Э-эх, молодежь! Все бы им по углам жаться… совсем о будущем не думают», – разводили руками взрослые. Светка всё подмечала. По ночам иногда пускала слезу. Боялась, что мама окажется права. Золотой блеск ослепит Мишку. Любимый даст слабину, и меркантильность победит.

Мишка был кремень. Светка того стоила. Он был честен с собой и с другими. Прямо говорил, что не просто ухватил счастье за хвост, а крепко сгрёб его в охапку. Друзья воспринимали их отношения как естественное явление, типа инфляции или снега.

– До сеанса еще сорок минут, пройдёмся?

– Давай, хотя, знаешь, я сегодня на физкультуре набегалась. Чегодаева нас загоняла.

– В метро? Или на троллейбусе?

– Не люблю троллейбусы. Сейчас там битком. Опять какой-нибудь маньяк прижиматься начнёт.

– А я ему в торец.

– Ага, а он – тебе. И всё! никуда не идём! Пошли в метро. Всего три станции.

– Окей, окей. Слушай, а может, ну его нафиг? Современное нидерландское кино… даже звучит скучно, в зале точно уснём.

– Сходить нужно обязательно! На следующей неделе в культурном центре при посольстве ретроспектива. Должны же мы проследить тенденции… оценить степень влияния…

– Мда-а… Денёк… Вынос мозга. Какая-нибудь артхаусная тягомотина, потом ужин с твоей мамой…

– Бедненький, тяжело… Ничего, потерпишь. Давай так, ты день простоишь, а я ночь продержусь? Окей?

– Окей!

Светка обожала эти моменты. Она любила договариваться. Убивать ссору в зародыше. Она терпеть не могла взаимные упрёки, дрожащие интонации и взгляды вбок. С Мишкой было легко. Светка, не выпуская руки возлюбленного, достала карту, приложила к турникету. По эскалатору как всегда бегом. Пассажиры нехотя отодвигались, пропуская беспечную молодёжь вперёд. Некоторые бросали вслед хмурые взгляды. Женщины злились Светкиной юности, мужчины завидовали Мишкиному везению.

В полупустой вагон Светка затолкала Мишку локтями. Тот упирался, делал вид, что засыпает на ходу, кривлялся.

– Ну же, медведина, двигай ягодицами!

Наконец зашли, огляделись.

– Здесь постоим?

– Можно… а нет, вон девушка выходит.

– Что-то он мне не нравится. Странный какой-то. Подождём?

Света передёрнула плечами.

– Да ладно тебе, вполне милый дядечка.

Прошла в середину вагона. Пожилой мужчина смотрел дружелюбно. Света опустилась и глубоко вобрала его член губами. Сделала несколько сильных движений, возвращая слегка обмякший орган в рабочее состояние, затем взяла привычный ритм. «Сладкая».

Первое время Светка делила члены по признакам – толстый, тонкий, тёмный, длинный, кривой, жадный, ленивый, невыразительный. Потом начала придумывать им имена, наделять характером, цветом радуги, числом. Строила комбинации. Она ездила в университет с одной пересадкой. От Смоленской, Филёвской линии, до Александровского сада. Оттуда на Библиотеку, и – по прямой. Это было стандартно два члена. Утром первые недостанции – разминка. На Библиотеке – быстрая перебежка, забитый вагон и полноценные двадцать минут минета. На обратной дороге наоборот. Обычно ей не хватало времени довести мужчину до оргазма, эякуляция доставалась той женщине, что сменяла Свету. От Александровского сада до Смоленской – та же история. Она успевала лишь немного взбодрить упавший после ожидания поезда член, чтобы передать той, что поедет дальше.

Утром мужчины, предварительно разогретые другими пассажирками, как правило, кончали. В районе Спортивной или Воробьёвых гор. Поэтому, в конечном итоге, весь спектр Светкиных дефиниций свёлся к вкусу спермы. Горькая, солёная, жирная, едкая, кислая. Со временем Светка научилась определять, какой будет сперма, по косвенным признакам – цвету крайней плоти, толщине кожи, морщинах на мошонке. Сейчас её предположение было – сладкая. Её прогнозы почти всегда сбывались. Она могла сказать, что мужчина съел на завтрак, много ли выпил накануне, принимал ли наркотики. Дядечка задышал чаще. Света задвигала ртом быстрее, приближая кульминацию. «Станция Краснопресненская. Следующая станция Белорусская», – объявила диктор. Света усилила нажим. Поняла, что не успеет, разжала губы, встала и направилась к выходу.

Крепкий мужчина лет пятидесяти имел другого мужчину, значительно моложе себя, в зад. Лицо Старшего искажало страдание. Он был похож на лыжника, бегущего марафон. Сил уже не так много, а километров впереди – не один десяток. Его голый торс напоминал аляповатый торговый центр где-нибудь в исторической Москве, сквозь очертания которого проступает облик предварительно сожженного особняка XIX века. Сильные, прочные линии, хаотично обрамляются возрастными дряблостями. Мужчина явно спортсмен. Видно, что следит за собой и гордится физической формой. Обидно, но годы берут своё. Ещё лет пять, и обнажаться на людях будет неприлично.

Тот, кого имели – полная противоположность любовнику. Мягкие, бесформенные мышцы, женственные округлости, складки жира, пузик. Лицо с явным присутствием интеллекта. Типичный «ботаник». Всю жизнь просидел за партой. Традиционных мужских хобби – баскетбола, качалки, мордобоя – явно избегал. Вероятно, предпочитает преферанс, бадминтон или шахматы с пенсионерами в парке. Его лицо сосредоточенно. Словно он на лекции по восточной философии, премудрости которой, даже ему, лучшему студенту курса, даются с трудом.

– Митя, расслабь жопу-то! А то мы так с тобой до вечера мудохаться будем!

В голосе патрона нет агрессии. Скорее интонации терпеливого профессора, который объясняет различия трансцендентного и трансцендентального. «Ученик» встрепенулся и сделал всё возможное, чтобы снять напряжение ануса. Морщины на лбу Старшего разгладились. Он давно понял, что не ошибся с выбором партнёра. Поиски были долгими, тщательными, и успешными. Митя сумел идеально подстроиться. Вникает моментально, отдаётся весь. Несколько движений, и конец. Член вынут, любовно облизан и вытерт Митей. Мужчины не торопясь оделись. Лимузин прекратил движение минут десять назад. Шофер и охранники ждут команды.

– Ну всё, выходим?

Старший еле дождался утвердительного кивка и шагнул в открытую двухметровыми бритыми мальчиками дверь. Фигура приобрела привычную, монаршую осанку. Митя вывалился следом, засеменил рядом. Дошли до трапа. Митя слегка изогнулся, ожидая последних наставлений.

– В общем, ты с этими мудаками пожёстче. Не будь мямлей. Перед пижоном французским не дрейфь, напомни про Бородино, если что.

Порадовался собственной шутке.

– Ладно, давай, Митя! Полечу я генералов наших пердолить, чтобы они этому ушлёпку грузинскому танков в жопу по самые гланды натолкали. Ишь, чего удумал! В день открытия Олимпиады на меня войной пойти! Совсем страх потерял, чмо долговязое! Я его не галстук, весь костюм заставлю сожрать!

Волчий оскал сменился отеческой улыбкой. Прощальный хлопок по плечу.

– Ну, бывай. Смотри! Не просри мне тут всё!

Старший повернулся и легкой, пружинящей походкой вбежал по трапу.

– Ты всегда говорил мне, что в этом мире всё зависит от баланса. Если он есть, то будет и совершенство, и гармония и вечность. Если баланса нет, то есть лишь движение. В моей жизни чего-то недостаёт. Само ощущение не повергает меня в уныние, наоборот, толкает к новым поискам. Получается, что я в движении. Баланса и Гармонии нет. Как же я приду к Вечности?

– Слишком многое в твоей жизни зависело от тебя, Мета. Это наше с Мамой упущение. Ты видела лишь то, что рисовала с помощью карандашей, которые мы тебе когда-то подарили. Ты никогда не воспринимала мир, таким, какой он есть. Дети, Муж, смерть Мужа – это лишь фантазии.

– Разве это плохо?

– Это твоё, но не всегда реальное.

– Ты предлагаешь мне расстаться с иллюзиями? Не станет ли жизнь скучна? Хотя, ты, конечно, прав. Я совершенно ничего не знаю

Про смерть

Почему ты никогда не рассказывал мне эту сказку?

– Я надеялся, что мне не придётся. Теперь вижу… я, как и ты, жил в плену грёз. Что ж. Слушай.

Давным-давно на побережье Мексиканского залива жило племя тотонаков. Они были очень трудолюбивы. Возделывали землю, выращивали скот, ловили рыбу. По вечерам плясали вокруг костров и без конца занимались любовью. Их дети, к всеобщему горю, умирали в младенчестве. Почти все. От болезней, от укусов насекомых, от жары. Тотонакам надоело это терпеть. Они пошли к своему колдуну и взмолились, чтобы он раз и навсегда избавил их от Смерти. «Образумь этих глупцов! – Обратился колдун к вождю. – Они не ведают, о чём просят». «Не упорствуй, – на руках вождя захлёбывалась грудным кашлем годовалая кроха, – иначе ты будешь следующим, кого Смерть уведёт за собой».

Тотонаки убили старого знахаря за отказ выполнить их требование. Они решили дать отпор Смерти, которая, они это знали, скоро придёт за дочерью вождя.

«Я должна забрать малютку к себе». Смерть была удивлена бунту тотонаков. «Вы не понимаете… я должна это сделать!».

«Пошла прочь. Мы больше не отдадим тебе никого».

«Так говорили многие… вы еще будете умолять меня».

«Никогда!».

Смерть усмехнулась и оставила тотонаков в покое. Дочь вождя не умерла. Тотонаки возликовали. Им было, что отпраздновать! Никому прежде не удавалось победить Смерть! Когда очнулись от пьяно-наркотического угара, отправились работать. Они вышли в поле, чтобы прополоть грядки, но их тяпки не сумели справиться с сорняками. Тотонакские рыбаки принесли домой богатый улов, но женщины не смогли ничего приготовить. Ножи не причинили рыбе никакого вреда. Также не удалось порезать фрукты, забить ягнят и поросят, сварить курицу или утку. Тотонаки пришли в замешательство. Они принялись глотать орехи и устриц, но пища перестала усваиваться организмом. Все выходило с рвотой в том же виде, в каком было съедено.

Несколько дней тотонаки ломали голову. Они знали, что нужно работать, чтобы есть. А есть, чтобы не умереть. Но, зачем есть, если Смерть покинула тотонаков навеки? Выходит, что работать отныне не нужно! Неужели тотонаки своими руками создали себе Рай? Разве это не повод для вечного торжества?!

Запасы дурман-травы закончились быстро. Тотонаки решили сделать новую партию наркотиков и алкоголя, но не смогли выбраться за пределы посёлка. Джунгли подступили к домам. А ещё через некоторое время растительность начала разрушать хижины, ломать утварь, разрывать на части циновки, занавески, одежду. Пока тотонаки осознавали, что не способны выкорчевать ни одно самое хиленькое деревце, пришли москиты. Мириады насекомых заслонили собой солнечный свет. Мошкара залезала в уши, нос, рот. Тотонаков кусали, грызли, жалили. Люди в ужасе бежали к воде, но там их поджидали расплодившиеся аллигаторы, акулы, медузы. В довершение, тотонаки стали чувствовать, что внутри них жизнь бьет ключом не меньше, чем на них. Черви под кожей и в кишечнике, вылупившиеся личинки насекомых, даже растения, попавшие вместе с воздухом и водой. Еще немного, и от их человеческих тел ничего не останется! Тотонаков поглотят, растворят в себе другие живущие!

Куда деться бедным тотонакам? Что им делать? Как же так получилось? Неужели Жизнь, когда её так много кругом, хуже Смерти? Но, такого не может быть!

Обессиленные, потерявшие рассудок тотонаки пришли к вождю. Они забрали у него дочь, которую не так давно вырвали из лап Смерти. Они отправились с девочкой к самому высокому прибрежному утёсу. Вождь плакал, но понимал, что Смерть нужно вернуть, иначе тотонаков настигнет худшая участь – Небытие. Миллионы жизней вокруг тотонаков – растений, животных, насекомых – вот главная угроза существования. Тотонаков уничтожит Жизнь, а вовсе не Смерть. Вождь вместе со всеми смотрел, как его дочку скидывают со скалы, в надежде вернуть милость Смерти.

Сильный порыв ветра отнёс девочку в море. Тотонаки достали её и снова кинули на острые камни. Но чайки не дали бедняжке разбиться. Птицы образовали своими телами мягкую подушку. В третий раз тотонаки не смогли взобраться на утёс – джунгли встали непреодолимой преградой на их пути.

Тотонаки не могут ни умереть, ни убить. Никто и ничто вокруг тотонаков теперь не умирает. При этом, конец тотонаков совсем близок, потому что их кожа превращается в панцирь, из голов торчат ветви, а в животах ползают моллюски. Тотонаки бросили всё и принялись молиться. Они взывали к Смерти, чтобы она облагодетельствовала их народ своим появлением.

Смерть услышала их. Она проявила свою доброту.

Сквозь собственные обезумевшие вопли тотонаки услышали стук топоров. Внезапно из чащи появились сотни людей. Их тела покрывала боевая раскраска. Вместо шлемов на них были головы ягуаров. На их шеях красовались ожерелья из отрезанных человеческих ушей, а на поясе болтались высушенные черепа убитых врагов. В их руках были секиры и копья, обагренные кровью. Это были ацтеки.

Издав боевой клич, воины бросились на тотонаков. Они рубили, резали, кололи. Тотонаки не верили своему счастью. Смерть вернулась к ним! С нашествием кровожадных ацтеков. Тотонаки даже не думали сопротивляться. Они с радостью подставляли головы под дубины и протягивали убийцам своих детей.

Смерть пришла не ко всем тотонакам. Женщин ацтеки забрали в рабство, мужчин – для жертвоприношений своим богам. Сказали, что через год вернутся, и если дани будет недостаточно, то убьют ещё больше. Когда ацтеки ушли, тотонаки осторожно, боясь спугнуть незаслуженную удачу, вернулись к работе. О, чудо! Деревья рубились, сорняки пололись, рыба умирала в кипящем котле!

Тотонаки быстро избавились от джунглей, вернули себе дома и угодья. В общем, снова зажили припеваючи. По вечерам курили траву, плясали вокруг костров и без конца занимались любовью.

Ацтеки, как и обещали, пришли через год. За данью и новыми рабами. Тотонаки встретили вестников Смерти восторженно, с цветами. Конечно, им было немного грустно расставаться с жёнами, мужьями, сыновьями и дочерями, которых ацтеки уводили в свой город, чтобы там на вершине большой пирамиды при огромном стечении народа принести в жертву, вырвав сердце и отрубив голову… Но тотонаки гнали от себя крамольные мысли, осыпая ацтеков лепестками георгинов.

Так продолжалось многие десятилетия. Тотонаки хорошо запомнили урок. И, хотя, их дети по-прежнему умирали в младенчестве, а ненасытные боги ацтеков требовали всё больше крови, тотонаки больше никогда не пытались прогнать Смерть.

– Мама, ещё одну сказочку!

– Слишком поздно, дорогая. Тебе давно пора спать.

– Сегодня же Новый Год! Одну-у! Последнюю-препоследнюю! Пожа-а-алуйста!

– Ладно… Только ложись на подушку, закрывай глазки, все-все, и ни звука, договорились?

– Договорились!

– Я расскажу тебе сказку о девочке, которая не хотела спать.

– Как здорово! Это моя любимая! Мама… хочешь открою тебе секрет?

– Конечно, дорогая.

– Ты рассказываешь её лучше, чем дедушка.

– Только ему мы об этом не скажем, хорошо?

– Хорошо, мамочка!