Аверч. (деликатно).
Старожилы рассказывают, что Березина… гм… в сущности, река.
Драм.
Вздор! Как же она могла гореть?
Аверч.
Она и не горела. Она в этом отношении солидарна с полуостровом Св. Елены, который не только не горел, но даже более того — остров.
Драм.
Боже, Боже! Удар за ударом… Неужели из-за этих мелких промахов должна пропасть вся пьеса… Все мои боевые картины: и пожар Березины, и седанский разгром, и бегство Наполеона с полуострова Св. Елены?
Аверч. (с интересом).
Березина разве горела?
Драм.
Со всех четырех концов! Вы себе представить не можете, что это было за необычайное, эффектное зрелище.
Драм.
Э, черт! То-то я смотрю, что они все вместе были: куда Наполеон, туда и Бонапарт. Я, признаться, думал, что это его адъютант. Вот досада!
Аверч.
Почему вы досадуете?
Драм.
Да, как же! Я ведь Бонапарту совсем другой характер сделал. Он у меня холерик, а Наполеон сангвиник; они часто спорят между собой, и Бонапарт даже, однажды, впал в немилость. Ведь тут у меня любовная интрига! Оба они влюбляются в одну и ту же помещицу. Помещица у меня такая есть: Афросимова. Она тоже хотела бежать из Москвы, но на полдороге, благодаря недостатку бензина, была перехвачена.
Аверч. (растерялся).
Потом у вас тут в штаб затесалась какая-то странная личность: Бонапарт.
Драм.
Ну да? Что вас так удивляет?
Аверч.
Бонапарт-то… Ведь это и есть Наполеон.
Драм.
Еще что выдумаете! Был генерал Бонапарт и был император Наполеон.
Аверч.
Но, клянусь вам, что это одно и то же лицо!! Его так и звали: Наполеон Бонапарт
Победителю публика устроила овацию. И было за что: за кулисами он признавался, что никогда не приходилось ему вести более трудной борьбы — каждую секунду нужно было зорко следить, чтобы противник не лег на ковер из простого ехидства и лени.
приехавши в Петербург, решил вести себя безнравственно и сегодня предполагал окунуться в омут столичного разврата, на что отложил из оставшихся на обратную дорогу 14 рублей
В Елабуге молодой господин вел себя очень нравственно, а
Собака поднялась на задние лапы и прыгнула в рецен-зентову будку, устроенную в жилетном кармане.
— Куш! — сказал рецензент, хлопнув себя по карману.
Я вздохнул.
— А вы знаете, я ведь и в заграничные газеты корреспондирую.
— Ну-с?
— Так вот я хотел сказать: с нашей российской точки зрения я имею вполне достаточные данные быть довольным вашей пьесой. Но за границей… сами знаете… другие условия… иной уклад жизни.
— Другие условия? Понимаю. Ну, что ж. На том свете тоже другие условия, — деликатно возразил я.
— Что вы хотите этим сказать?
— Да то: вот теперь я, скажем, драматург, а на том свете, может быть, углем буду торговать.
например.
— Ну, что Англия… Переведите-ка вашу пьесу на английский язык, может быть, они и найдут достаточно данных, чтобы прийти в восхищение.
Я пожал плечами.
— Все-таки, фунт.
— Чего фунт?
— Да в собачке моей. Собачка фунт весит.
— Да ведь не русский же фунт!
— Еще чего захотели! Я говорю об английском фунте. Право, возьмите собачку, а?
— Пусть подрастет.
— До?
— До двух с половиной фунтов.
— Тяжела будет! Кто там ее читает, вашу «Вечернюю».
— Кому надо — прочтут.
— Гм! Ну, и ежели мой пес два фунта потянет?
— Эх! Ну, ладно. Сделано
буквы «с» рядом.
Он отодвинулся.
— Что вы хотите этим сказать?
— Не обижайтесь, ничего. Я пошутил.
— Я еще не имею данных, чтобы выслушивать такие шутки!
Он отвернулся и замолчал.
Я засунул руку в боковой карман, вынул из бумажника красную бумажку и положил ее на пол. Он нагнулся.
— Что это такое?
— Собачка. Не правда ли, премиленькая?
— Ничего. Мала только очень. Какой породы?
— Борзой щенок. Хотите подарю?
— Я не большой охотник до маленьких собак. По-моему, если собака — так чтобы она была друг человека. Большая, сильная.
— Ну, знаете… Нынче и маленькие собачки ценятся. В Англии