автордың кітабынан сөз тіркестері Тревожная жизнь: дефицит и потери в революционной России
Великие революции стали скорее ужасными, чем великими.
слова Ханны Арендт о том, что «свобода лучше сохранилась в странах, где никогда не было революций, какими бы возмутительными ни были обстоятельства, связанные с властью» [10].
По мнению таких видных американских историков, как Гертруда Химмельфарб и Лоуренс Стоун, критическая историческая теория способна убить саму профессию историка
как историки цитируют архивные материалы, и о том, как предубеждения ученых могут повлиять на их восприятие источников [5].
лучшими (и нередко противоречащими друг другу) образцами современных исторических исследований [4].
С «формальной» точки зрения российская промышленность существенно увеличила объемы производства благодаря согласованным мерам экономической мобилизации, осуществленным в конце весны — начале лета 1915 года. Однако «по существу» этот процесс сопровождался ухудшением трудовых отношений и условий труда, усилением как пассивной, так и явно выраженной враждебности между администрацией и рабочими, ростом дисбаланса между привилегированными и непривилегированными отраслями и даже внутри них, а также повышением уровня тревоги в пределах всей мобилизованной промышленности.
Самый большой знаток этого вопроса, советский историк А. Л. Сидоров полагал, что недостаточные военные ресурсы России бестолково использовались, и это имело своим следствием «очень неприглядную и печальную картину мобилизационной неподготовленности армии» [151]. В ретроспективе можно однозначно сделать вывод о том, что расходование огромных средств на совершенствование стационарных крепостных сооружений в таких местах на восточно-прусской и галицийской границах, как Ковно и Брест-Литовск, отражало серьезную нехватку политической и военной дальновидности, особенно в свете возможностей новой, более мобильной полевой артиллерии. Однако подобные ошибки были характерны для многих высокопоставленных фигур во всех европейских державах до 1914 года, включая Германию и Австрию, которые истратили не меньшие средства на такие мощные крепости, как Перемышль в Галиции. То же самое можно сказать и об инвестициях в увеличение численности русской кавалерии в ущерб мобильной пехоте и артиллерии. Лошадей требовалось кормить, а для этого нужно было налаживать линии снабжения, способные удовлетворить их немалые аппетиты. Несомненно, сюда же относится и серьезный конфликт между сторонниками так называемой «крепостной системы» и военным министром В. А. Сухомлиновым, добивавшимся ее демонтажа, — конфликт, отражавший культурные разногласия между такими аристократами-традиционалистами, как генералы В. М. Драгомиров и П. К. фон Ренненкампф, и более молодыми, делающими карьеру военными «технократами», которым покровительствовал министр. Как указывается в обстоятельной работе, посвященной российскому Генеральному штабу накануне войны, эти молодые офицеры имели немалое отношение к появлению на свет в целом положительных оценок состояния российской армии в донесениях, составлявшихся британскими военными атташе и прочими наблюдателями даже после стратегических военных игр весны 1914 года, которые выявили серьезные проблемы. По состоянию на 1912 год аристократическое происхождение имело немногим менее половины из 45 582 русских офицеров [152].
Относительная недоразвитость России как современной экономической державы в сравнении с Германией, Австрией, Англией и Францией издавна рассматривалась как ключевой фактор, ограничивавший ее военные возможности во время Первой мировой войны. Специалисты по экономической и социальной истории обращали внимание на противоречия, присущие процессу перехода от преимущественно аграрной экономики к частично индустриализованной, особенно в 1890‑х годах, перед Русско-японской войной, и в 1908–1913 годах, когда в свете сложного международного положения России и возросшего значения промышленности для обороны был взят курс на ускоренную индустриализацию. Многие усматривают истоки революции именно в этих долгосрочных исторических процессах, а не в собственно мировой войне. Оба Больших сюжета — и демократическо-либеральный, и демократическо-социалистический — исходят из идеи о том, что в отсутствие войны обусловленные историей представления о том, как будет проходить модернизация России, реализовались бы на практике. Более того, один из ведущих европейских историков экономики даже утверждает, что корни 1917 года следует искать в глобальных процессах социально-экономических преобразований конца XIX века, не ограничиваясь пределами одной России [149].
Для царского режима и его военачальников это не было абстрактным вопросом. Ни один из режимов, ввергших свои страны в войну в 1914 году, не испытывал такого же страха перед народными волнениями, как российский.
Накануне заключения сепаратного мира с Германией у России не было плана проведения массовой демобилизации. Не было средств, и достать их было негде. («От кого?» — воскликнул один из делегатов.) Рубль резко обваливался, и, хотя режим только что объявил о «так называемой», как выразился экономист-меньшевик Л. Б. Кафенгауз, национализации всех банков, в реальности все свелось к захвату контроля над банковскими вкладами и запасами капитала, а вовсе не к созданию новой системы формирования капитала или разработке планов по его распределению.