автордың кітабынан сөз тіркестері Тревожная жизнь: дефицит и потери в революционной России
Для царского режима и его военачальников это не было абстрактным вопросом. Ни один из режимов, ввергших свои страны в войну в 1914 году, не испытывал такого же страха перед народными волнениями, как российский.
Накануне заключения сепаратного мира с Германией у России не было плана проведения массовой демобилизации. Не было средств, и достать их было негде. («От кого?» — воскликнул один из делегатов.) Рубль резко обваливался, и, хотя режим только что объявил о «так называемой», как выразился экономист-меньшевик Л. Б. Кафенгауз, национализации всех банков, в реальности все свелось к захвату контроля над банковскими вкладами и запасами капитала, а вовсе не к созданию новой системы формирования капитала или разработке планов по его распределению.
Джошуа Санборн делит реакцию жителей страны на мобилизацию в 1914 году на три категории: частную реакцию на опасности войны, выражавшуюся больше в молчании и в рыданиях, нежели в демонстрациях; патриотические демонстрации, нередко инспирированные или организованные властями, — если не прямо в поддержку войны как таковой, то по крайней мере в поддержку царя, армии и задач, взятых ими на себя; и активное публичное противодействие в виде мятежей против призыва на военную службу и других видов протеста, большинство из которых были сопряжены с грабежами.
Накануне войны, как справедливо отметил Леопольд Хеймсон, Российская империя находилась в состоянии серьезной социальной нестабильности, в этом отношении резко отличаясь от Германии и Австрии [63]
Новые декреты подтверждали, что частная торговля остается под запретом
Между тем захват власти большевиками отнюдь не привел к сокращению дефицита или к приостановке инфляции, для многих становившейся смертоносной, поскольку они лишались возможности приобрести резко подорожавшие товары первой необходимости. Новый режим укреплял хлебную и торговую монополии, однако черный и серый рынки по-прежнему подрывали и то и другое.
Ответ, предлагаемый в данной работе, дополняющей и без того обширную литературу, носит двоякий характер. Во-первых, существует вопрос о природе и последствиях возраставших материальных лишений и физических потерь 1914–1922 годов, а также о сложном эмоциональном поле беззащитности и тревоги, сопровождавшем их тем или иным образом. При этом актуальная ситуация с трудом поддается оценке. Материальные условия серьезно варьировались в зависимости от времени и места и даже в пределах различных общин. За мнимой объективностью статистики нередко скрываются несовершенство методов ее сбора и радикальные различия между конкретными местностями, искажающие выводы современных исследователей. Настроения, эмоции, эмоциональные поля — ситуации, когда чувства человека определяются в том числе и атмосферой, в которой он находится, подобно патриотизму, охватывающему солдат на параде, или заразному гневу бастующих рабочих, — все это по своей природе с трудом поддается оценке даже в реальном времени и тем более в исторической перспективе. Более того, ключевыми вопросами в данном случае служат не просто, а в некоторых отношениях даже и не преимущественно социальные и эмоциональные обстоятельства, окружавшие российские войны и революции в эту ужасную пору социопсихологических неурядиц и политических переворотов, а то, каким образом эти обстоятельства, при всей создаваемой ими неопределенности, отражали очень реальные и очень сложные проблемы, которыми был вынужден заниматься каждый из привычных претендентов на власть. Ключевой частью самих этих проблем стали формы и местоположение самой власти. В революционной России источником власти служило «дуло ружья», но она коренилась и в способности остановить жизненно важные промышленные предприятия, контролировать средства транспорта, необходимые для распределения дефицитных товаров, и перестраивать социальные отношения в деревне посредством достижения консенсуса, а не законов или указов: например, о том, что плодородные и незасеянные земли не могут быть частной собственностью, или о том, что крестьяне, чьи наделы были выделены из общинных земель, должны вернуться в общину.
Во-вторых, с этими проблемами тесно связан вопрос языков, служивших для их выражения и рассмотрения: значение понимания роли «голоса и перспективы», как выразился Беркхофер, заключается в том, каким образом ведущие индивидуальные и коллективные игроки выражали или отражали их, каким образом они могли быть услышаны или найти воплощение в конкретных шагах и политических мерах, и в их взаимоотношениях с представляющимися в исторической перспективе возможностями в плане рационального и логичного движения России в сторону полноценной модернизации и благосостояния. Как будет показано в первых главах настоящей работы, сам масштаб военного насилия и его последствий вызвал дестабилизацию исторических умонастроений начиная с того момента, когда Российская империя вступила в войну в июле 1914 года. Кроме того, он породил свои собственные новые и мощные голоса. Лишения
Самим по себе интересным историческим обстоятельством в этой связи выглядит то, что крушение Большого советского сюжета совпало с моментом невероятного взлета постмодернистской критической теории. Особо тщательному рассмотрению подверглась сноска как исследовательский инструмент, так же как и процессы структурирования самими историческими архивами сюжетов, запечатленных в архивных документах, посредством их сбора, каталогизации и изучения. Наряду с прочими сложностями, при этом под сомнение ставится сама ценность нарративной истории как объективного рассказа о прошлом, «каким оно было на самом деле». По мнению таких видных американских историков, как Гертруда Химмельфарб и Лоуренс Стоун, критическая историческая теория способна убить саму профессию историка [12].
июля 1917 года в Саратове была введена непопулярная среди людей карточная система. 3 июля в городе были получены по телеграфу новости из охваченного протестами Петрограда, а 4 июля в Саратове прошла многолюдная демонстрация явно большевистской направленности, в которой участвовали и эвакуированные рабочие, и солдаты местного гарнизона, и местные жители [1007]. В Москве как раз тогда, когда подали в отставку министры-кадеты, общегородское собрание рабочих и профсоюзных деятелей потребовало от правительства немедленно установить минимальный уровень заработной платы, привязанный к ценам. Большевики и другие депутаты Московского совета добивались финансирования этой меры с помощью полного пересмотра налоговой политики.
Первый вопрос вызывал тревогу как у солдат в тылу, не желавших быть отправленными на фронт, так и у тех, кто уже находился на фронте. Большевистская антивоенная пропаганда получала широкую поддержку. Второй вопрос дает возможность понять, почему около тысячи рабочих Путиловского завода покинули его, несмотря на призывы их собственного заводского комитета к спокойствию, и 4 июля 1917 года медленным маршем двинулись к центру города, по пути мобилизуя под свои знамена тысячи других людей.
В 1916 году Путиловский завод был взят в секвестр царским правительством для пресечения радикализма рабочих, а 23 февраля 1917 года, когда его двери оказались заперты для явившихся на работу, выставил самый большой отряд, участвовавший в уличных протестах.