Говорила Площадь площадную брань.

Вспархивали птахи сизого пера.

Царь — еще безусый, розовый Бова —

Всматривался в Площадь из-под рукава.

И сказала Площадь новому царю:

Молодой-негаданный, будешь крут —

Плахи кровью вымочишь, не пропустишь дня, —

Палачом да вороном подомнешь меня!..

Был лицом румяней снегиря,

Стали белы щеки у царя.

Он глядит в свои ладони и дрожит,

От судьбы своей палаческой бежит.

Не сади меня, Рассея, на убой!

Не казни меня, Рассея, не ломи,

От судьбы моей лихой ослобони…

Только Площадь прекращает разговор.

Только стелется по снегу верховой:

ЗАГОВОР!..

1961

Бомж, то и дело хрустящий суставами пальцев рук.

На среднем левой наколото Шура,

На безымянном правой — кольцо, а под ним «жена»;

— Это чтобы ее успокоить, — сказал  он вдруг:

Была ревнивая, падла, а я всегда с бодуна!

Его хрустящие залпы наводили тоску и страх.

Приставляя  палец к чьему то виску,

                                          попытался проделать с моим виском,

Я ответил ему, размахнувшись ногою,

Ботинка острым носком.

Мое предостережение воткнулось в него глубоко.

Барак не слышал трещеток до конца моего срока.

6. 12. 1962

Тир в столице тиранов.

/Стоящий отнюдь не на месте слияния Тигра с Ефратом —

Кто знает,

Был ли тир в стольном городе Тире? Кто первый

Пращник, вращающий яро своей смертоносной авоськой?

Лучник, крадущийся к мирно жующим коровам?../

Тир, где если попадаешь в жестяного человечка,

Он падает, и включается пластинка «Московское танго».

Где безногий у входа просит милостыню:

Белая от ветхости гимнастерка,

Одна нога в валенке,

Руки тоже нет.

Зимнее солнце, розовые снега, скрип шагов.

Звуки танго, алюминиевые костыли прислонены к стене,

Чуть побрякивают, когда падает жестяной человек…

Те, кто подают ему, — стыдятся, не входят в тир.

Все, заходящие в ТИР, не подают Ему.

1964

                                Н. С. Х.

Перед микрофонами в Кремле, уже старушка,

С Башни Спасской каждый Новый Год,

Дрессирована компартией, кукушка

Выдает кукухуи на счет.

Мы ее кухуйства поджидаем:

Затаив дыхание, считаем.

После сотого ее кукухуя

Вся страна, как бы одна семья,

Пачкая салютом свод небес,

Лобызается, с засосами и без, —

Ожидая уменьшенья слез и бед,

Предвкушая урожаев и побед…

Горе горе горе на дворе!

Говорят, кукушечка помре!

Кому плакать, а кому ликуй!…

Кому точка, а кому — тире.

Сеем кукурузу в январе.

Февраль 1964

Вперемешку — то дождь, то мороз.

Утром встал — гололед на природе.

В парке Сталин хрустален стал вроде,

Ледяною корою оброс.

Да и клены в окне, выходящем на парк,

Так похожи на легочный снимок,

Что воронье гнездо на ветвях их, вестимо,

Предвещает не туберкулез, а рак.

3. 6. 1964

Прошу тебя, не забывай ни с кем

Мой шаткий челн и мой намокший парус.

Поплачь и помаши с высоких палуб, —

Россия, моя смерть невдалеке…

Я вижу грязь на светлом лбу твоем,

И губы нецелованные сжаты,

А за плечами — морды провожатых…

Из этих вод дорога только в Рай.

Другой судьбы не жду и не гадаю.

Надеюсь на прямое попаданье

Глобальных истин в утлый мой корабль.

Мне не услышать твой прощальный суд,

Когда в твои протянутые руки,

Любимая, из глубины разлуки

По щепочке стихи мои всплывут.

Ноябрь 1965