автордың кітабынан сөз тіркестері  О духовных явлениях в искусстве и науке (том 15)

Карл Густав Юнг

Вот почему каждое великое произведение искусства объективно и безлично, но при этом бередит сердца.

Поскольку психика – источник всякой деятельности и всякого творчества, поскольку она вдобавок выражает себя во всех действиях и достижениях человеческого разума, нам не дано постичь природу психики как таковой, и мы опознаем ее только по различным внешним проявлениям. Поэтому психолог обязан знакомиться с широким кругом предметов и тем – вовсе не из самонадеянности и любознательности, а, скорее, из любви к знанию; для этого ему надлежит покинуть свою толстостенную специализированную крепость (ummauerte Spezialistenburg) и отправиться на поиски истины. Он не преуспеет в запирании психики в пределах лаборатории или врачебного кабинета, ему придется посетить все те области, где наблюдаются зримые проявления психического, сколь угодно странные и причудливые.

Относительная неспособность художника к приспособлению является истинным преимуществом; она позволяет оставаться в стороне от главной дороги, следовать своему томлению и обнаруживать то, чего лишены прочие, пусть они этого и не осознают. В отдельном индивидууме односторонность сознательной установки может быть подправлена бессознательными реакциями на пути саморегуляции, а искусство представляет собой процесс саморегуляции в жизни народов и времен.

Только понятия, которые еще предстоит ввести, могут помочь нам опосредовать и сделать доступным абстрактное, научное познание бессознательных процессов, каковые суть корни возникновения первобытных образов. В каждом таком образе содержится мельчайший фрагмент человеческой психологии и человеческой судьбы, фрагмент страдания и радости, которые бесчисленное множество раз проявлялись в череде поколений, причем всегда эти переживания принимали одно и то же течение, одну и ту же форму.

Само по себе и для себя коллективное бессознательное вообще не существует, оно является не чем иным, как возможностью, именно той возможностью, которая с незапамятных времен наследуется нами в определенной форме памяти или, выражаясь анатомическим языком, в форме мозговой структуры. Не существует врожденных представлений, но существуют врожденные возможности представлений, которые устанавливают определенные границы самых смелых фантазий, так сказать, категории деятельности по порождению фантазий, в известной мере априорных идей, существование коих невозможно без опыта. Они проявляются только в оформленном материале как регуляторные принципы его оформления, то есть только за счет выводов, сделанных на основе законченного произведения, можно реконструировать исходный оригинал первобытного образа.

Вереница изображений того или иного рода, в рисунках или текстах, начинается, как правило, с символа Nekyia[286]– со странствия в Гадес, с нисхождения в бессознательное и прощания с земным («верхним») миром.

207 Так как это «внутреннее» незримо и не поддается воображению, хотя и способно воздействовать на сознание самым непосредственным образом, я побуждаю тех моих пациентов, которые страдают именно от воздействия этого «внутреннего», воплощать свои фантазии в наглядной форме посредством рисунков. Цель такого метода выражения состоит в том, чтобы сделать бессознательное содержание доступным и тем приблизить пациента к его пониманию. Терапия заключается в предотвращении опасного отщепления бессознательных процессов от сознания.

За сознанием лежит вовсе не абсолютная пустота; там раскинулась бессознательная психика, воздействующая на сознание, так сказать, сзади и изнутри, тогда как внешний мир воздействует на него спереди и извне. Значит, те изобразительные элементы, которые не соответствуют ничему «внешнему», должны возникать «изнутри».

Ум Парацельса типичен для любого переходного периода. Неустанно ищущий и отвергающий узы разум вырывается на свободу, отвергая духовный взгляд на мир, за который продолжают цепляться чувства. Extra ecclesiam nulla salus[33] – это изречение в высшей степени приложимо ко всякому человеку, духовное преображение которого увело за пределы магического круга традиционных святых образов, каковые, как истина в последней инстанции, закрывают обзор: он теряет все утешительные предрассудки, весь мир рушится, ибо этот человек еще ничего не знает об ином миропорядке. Он обеднел, впал в невежество сродни неведению малого ребенка, он не подозревает о близости нового мира и способен лишь с немалым трудом припоминать вековой опыт человечества, говорящий с ним через память крови. Все авторитеты отринуты, и человеку предстоит построить новый мир на собственном опыте.

В более простом представлении Парацельса антропоморфизация отсутствует. Для него человек и мир суть скопления живой материи, причем данное понятие отчасти родственно научным концепциям конца девятнадцатого столетия, вот только Парацельс мыслил не механистически, в терминах косной химической материи, а размышлял примитивным, анимистическим образом. Для него природа кишела ведьмами, инкубами, суккубами, дьяволами, сильфами и ундинами. Одушевление, переживаемое психически, было одновременно одушевлением природы. До гибели всего психического, имевшей место в научном материализме, было далеко, но Парацельс готовил для нее почву. Будучи анимистом соответственно варварскому складу ума, он был и стихийным материалистом. Материя, нечто, бесконечно распределенное в пространстве, есть полная противоположность той совокупности органического, которое воплощает психика. Миру сильфов и ундин скоро придет конец, он воскреснет лишь в психологическую эпоху, когда начнут дивиться тому, как такие древние истины можно было забыть. Но, конечно, гораздо проще предполагать, что непонятное для нас попросту не существует.