Майя Тёплая

Сказы Зеркал

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Фотограф Наталья Петрова

Иллюстратор Майя Тёплая

Дизайнер обложки Диана dianakondra.ru Кондра

© Майя Тёплая, 2018

© Наталья Петрова, фотографии, 2018

© Майя Тёплая, иллюстрации, 2018

© Диана dianakondra.ru Кондра, дизайн обложки, 2018

Глаза — зеркало души. Взгляните внутрь, и вы узрите там чудеса. Откройте глаза и смотрите с любовью на мир. С верой в красоту,

Майя Тёплая.

16+

ISBN 978-5-4490-2946-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. Сказы Зеркал
2. Марта ждёт
3. Пасмурное Небо
4. Синие Птицы
   1. Глава 1. Предвкушения
   2. Глава 2. Предчувствия
   3. Глава 3. Ягоды Желаний
   4. Глава 4. Кубик Рубика
   5. Глава 5. Почтовые голуби
   6. Глава 6. Ожившие камни
   7. Глава 7. Альгиза
5. Фаэтон
6. Путь домой
7. Однажды Киты
8. Страшнее всего
9. Змея
10. Во имя отца и сына
11. Вкус первой
12. Воспрос
13. Костюмерная
14. Голубой простор
15. Дышать
16. Душа
17. Солнечное озеро
18. На краю
19. Белая лошадь
20. Хлеб
21. Москва весенняя
22. Следующая остановка — вечность
23. Ритуал
24. Кай
25. Осень
26. Они
27. Зной
28. Океан
29. Звезда моя
30. На бегу
31. Истина
32. Совершенно
33. Бывает же так
34. Легенда
35. Комната
36. Страна
37. Встреча
38. Пульс
39. Сердце
40. Ускользающее тепло
41. Молитва
42. Феникс
43. Близость
44. Вера
45. Жемчужина
46. Давай сбежим друг к другу, Джим
47. Возвращение к единству
48. Огонь
49. Материализация
50. Яд
51. Ищу глубину
52. Перекати-поле
53. Сердцевина
54. Нежность
55. Вода
56. Снег
57. Лось
58. Бесконечность
59. Поцелуй ангела
60. Первое свидание
61. Дом
62. Чудо

Глаза — зеркало души. Взгляните внутрь и вы узрите там чудеса. Откройте глаза и смотрите с любовью на мир.

С верой в красоту, автор — Майя Тёплая.

Сказки

Марта ждёт

В портовом городе с крошечными домиками под дымчатым небом бежала двадцативосьмилетняя Марта. На её шее развевался тонкий шарфик цвета игристого спуманте. На ногах были чёрные, достаточно поношенные туфли. Шла она очень быстро, почти летела, умудрялась не наступать на стыки между камнями мощёной улицы. Ветер тревожно шелестел её густыми каштановыми волосами. Надо сказать, Марта не была похожа на обыкновенную женщину, которую можно встретить вот так просто на улице. Глаза её были удивительно серые. Практически, стальные. И, тем не менее, нам повезло. Мы её встретили.

— Привет, Марта… — появившийся из переулка мужчина, притормозил Марту

— Не подходи ко мне, Виньо, я тебе уже всё сказала!

— Сколько раз я просил не называть меня так, — схватил её за плечо мужчина

— Ай, Альвин, что ты делаешь? Мне же больно! — девушка попыталась оттолкнуть мужчину

— Марта, подожди! — он попытался заглянуть в её глаза

— Марта давно ждёт, — резко ответила девушка, — Я тоже больше не Марта. Всё. Уйди.

***

Тихое-тихое едва наступившее утро. Простыни практически хрустят от любого еле заметного движения. Свет из окна молочный, рассеянный. Марта спит, обхватив подушку руками. В это время по лестнице пятитиэтажки двое рабочих несут огромное зеркало в тяжёлой оправе. Они поднимаются пролёт за пролётом, иногда останавливаясь покурить. Подходят к квартире 74, звонят. Квартира Марты наполняется железным треском дверного звонка. Марта встаёт и медленно пробирается к входной двери. Глазка в двери нет, Марта смотрит в замочную скважину. Ничего не видит. Открывает.

— Зеркало вот, — мнутся на пороге двое мужчин.

— А… поставьте в коридоре, — девушка выглядит сонной и безразличной, — вот возьмите, — она протягивает денежную купюру

— спасибо, — рабочий кладёт деньги в карман.

Грузчики уходят. Марта закрывает дверь и подходит к зеркалу. Гладит его полупрозрачной розовой ладонью. Смотрит на себя, разглаживает спутанные волосы, потом подходит близко-близко к отражению и дышит прямо на зеркало. Кажется, что она хочет поцеловать себя в нём. Потом, она отходит на шаг назад и говорит вслух: «Теперь будешь у меня жить. Здравствуй!»

Она отходит от зеркала и садится к овальному столу. Смотрит в зеркало издалека.

— Теперь квартира будет немного больше. И я теперь буду не так одинока. Буду замечать, как старею. Наверное, нужно часы повесить к зеркалу. Пусть они дружат. Они оба жестокие товарищи. Или всего лишь — справедливые. В общем, пусть живут, — Марта вздохнула.

Так, в Мартиной квартире появилось огромное старинное зеркало. Раньше в него кто только не смотрелся. Кто только не оставил в нём свои лики. Зеркало отражало всех без разбору. Но больше всего оно любило отражать одного человека. Оно так его любило, что решило оставить себе его отражение даже после того, как он исчез.

Его звали Виньо. Он был высоким, с глазами оливкового цвета и очень красивыми загорелыми пальцами. Когда-то он жил в большом особняке с сёстрами. Но как только ему исполнилось 30 лет, он решил покинуть дом, забросить свою юридическую конторку, и отправиться плыть через океан. Виньо порвал свою обыденную жизнь, и никто не знает, что случилось с ним дальше. Никто не наблюдал больше за ним. Не было у него ни зеркал, ни приятелей, кто бы мог записывать его дальнейший жизненный путь. Последнее отражение в зеркале сохранило Виньо сидящим за письменным столом и перебирающего какие-то бумаги и книги, пишущим расчёты обычным тихим вечером. Виньо спокойно встал, открыл шкаф, достал светло-салатовый чемодан и большую кожаную сумку, начиная складывать в нее свои вещи. Он делал это так, будто ничего особенного не происходит. Будто он просто решил собрать вещи и отнести их на чердак. Но Виньо действительно покинул дом, оставив сёстрам записку, в которой говорилось что-то про океан и про «навсегда», а может «никогда», что в данном случае, наверняка, значило одно и то же. Изумлению сестёр не было края, когда они обнаружили, что Виньо даже не снял деньги со счёта. Впрочем, уже спустя месяц, сёстры жили так, будто всю свою жизнь они были без брата. Такова сила человека — недолго помнить утраты. Даже если они — целая человеческая жизнь. Но зеркало запомнило его. Запомнило так, как, наверное, ни одна из сестёр. Почему так произошло, дать ответ невозможно. Вскоре, выйдя замуж, сёстры переехали. А мебель распродали. Последним из дома ушло зеркало…

Когда зеркало поселилось в новой квартире, оно долго не могло привыкнуть ко всему, что окружало его. Потолки казались ему слишком низкими, а стены — голыми. Вскоре, подружившись с одинокой хозяйкой, зеркало ожило. Оно исправно отражало всё, наслаждаясь этим процессом, как дыханием. И тем не менее, зеркало часто вспоминало Виньо. Особенно по ночам, когда становилось совсем тихо и грустно. Поэтому украдкой, когда хозяйка спала, зеркало раз за разом прокручивало сцены из прошлого. Все они, так или иначе, были связаны с прекрасным Виньо. Вот он работает, вот курит сигару и смотрит в окно, вот он переодевается. Виньо жил в зеркальных грёзах каждую ночь. Марта же тоже не всегда крепко спала — ей снились волнующие сновидения. Одно из них выглядел примерно так…

Девушка в зелёном платье, сама Марта, идёт к причалу. Над её головой отчаянно плачут чайки и разрывают тугое сизое небо острыми белыми платочками крыльев. Волосы постоянно лезут в лицо. Из-за этого всё кажется странным, немного нереальным и расплывчатым. Вон рыбаки вытаскивают сети с рыбами, и о чём-то разговаривают. Но это не отвлекает внимательного ожидания Марты. Она смотрит в точку на горизонте и ждёт, когда придёт её корабль. Ей должны привезти очень ценное ожерелье из кораллов. Но что же может быть необычного в кораллах? Только она знала, что такого таят в себе эти кораллы. Она знала, что кораллы — это пурпурные существа на дне морском. Ведь их кто-то доставал. Кто-то рисковал, ради неё, Марты.

Соль в воздухе пропитывала кожу насквозь, пена неспокойного моря шипела под ногами, а девушка на берегу всё ждала. Мимо проходили жёлтые собаки, люди в резиновых сапогах, проезжали мимо тележки с досками, а долгожданное время так и не наступало. От этого ожидания душа Марты ныла. И вскоре она просыпалась, чтобы сменить картинки во сне на что-то более щадящее или вовсе — на пустоту. Потом сны повторялись, она снова стояла на причале, подходила к лавке с сувенирами и брала ракушки. Перебирала одну за другой, прикладывая каждую к уху. Они были точно нежно-красные сердца, и шум в каждой подобен их биению. Марта искала одну единственную, нужную ей сердце-ракушку, но шум в них всё время был немного не тот. Она клала их на место и говорила старухе-продавщице: «Завтра приду. Спасибо». В это время за спиной снова рыбаки тянули сети с рыбой, некоторые сидели и разделывали брюшные полости крупных рыб большими ножами. От запаха Марта уходила прочь. И снова просыпалась.

Зеркало же погружалось в свои грёзы, и часто забывало, где реальность, а где начинается воображение. Виньо был словно настоящий. Дело дошло до того, что он выходил из зеркального воображения в пространство тёмной комнаты. Когда фонари медным светом качались в капельках дождя на стекле, и даже фиалки на подоконниках уходили в глубокую дрёму, воображение зеркала и Марты переплетались в единую форму. Проще говоря, возле Марты часто спал практически Виньо. Практически — потому что отражения, как и любые сны, только отчасти физические, в большей степени они, конечно, эфемерные. Тень молодого человека начинала привыкать к этой ночной жизни. Он часто сидел на кровати с хрустящими простынями, боясь сделать лишнее движение, чтобы не нарушить эти мгновения тишины. Он смотрел на спящую Марту, и то ли он отражался в зеркале, то ли зеркало отражало его. Сны Марты так и шуршали цветными фантиками с часовщиками и рыболовами, пока до неё не дотронулся молодой человек. Он коснулся её плеча, и она очнулась.

— Ты пришёл. Я ведь ждала.

— Да, сам не знаю, почему так долго вышло…

— А где кораллы?

— Я, конечно же, их принёс. Двадцать восемь за каждый год твоего ожидания!

— Если бы ты подсчитал ещё каждый час…

Виньо вытащил руку из кармана и положил первый коралловый шарик на лоб Марты. И так по очереди он разложил их все вдоль её тела. Потом лёг рядом с ней, и так же по очереди их собрал. Марта с закрытыми глазами ощущала тяжёлые красные капельки на своей коже. Она перехватила его руку и притянула её к своим губам. Коралловые шарики вылетели из ладони один за другим на простынь и дальше — с кровати на пол, отскакивая звенящими горошинами. Девушка проскользнула ниже по телу Виньо, замерев у его грудной клетки, слушая, как шумит его сердечная ракушка. Она звучала именно так, как подобало! Виньо обнял её, упав в тёплый, сладко-жгучий запах её волос. Пространство комнаты задрожало. Зеркало отражало их любовь.

С тех пор Марте перестали сниться сны. Но это не пугало ее. Наоборот, обрадовало. Каждый вечер, после смены в библиотеке, Марта спешила домой. Она покупала помидоры и красные яблоки в овощной лавке, сыр и булку с корицей в пекарне, неся всё это в бумажном пакете. Она быстро шагала по узкой улице. По дороге ей попадались знакомые женщины-соседки и мужчины-читатели, дворник и продавец из бакалеи, а иногда — дети. Марта шла по переулкам домой. Открывала дверь, здороваясь с домом. Быстро ела и ложилась спать. Вместо снов к ней приходил Виньо.

Однажды воскресным утром к Марте забежала её давнишняя подружка Берта. У неё были светлые прозрачные насквозь глаза, как два замёрзших зимой стёклышка.

— Как представлю, что где-то на кромке океана валяются нежные нерпы, а в Индии бродят большие слоны… А у нас растут виноградники и люди поют о любви, м-м-м, как же приятны мне путешествия, как же приятны мне любви приключения… — Берта щебетала, возясь в пакете с мукой, решив помочь приготовить подруге завтрак

— Да, да, приключения… Не ходите в Африку гулять… — Марта была погружена себя, и лишь повторяла отдельные обрывки фраз.

— Послушай, тебе нужно выходить из этого застоя. Ты целыми днями сидишь в своей пыльной библиотеке и дома. Так нельзя! Твоя молодость проходит, а ты всё сидишь одна, Марта, очнись! — Берта помахала ложкой перед лицом подруги, будто пытаясь вывести её из гипнотического состояния.

— Да я привыкла, Берта. Тем более у меня есть ты, — Марта изобразила довольно милую улыбку.

— Но я не заменю тебе семью. Не заменю мужчину. Это совсем другое! Любовь к мужчине… — тут Берта вздохнула и зависла с улыбкой на чувственных губах.

— Понимаешь, я же никогда не была такой, как ты. Я не умею ни с кем знакомиться. Да и флиртовать у меня не получается. Мне всё это чуждо.

— Ну ведь ничего сложного в этом нет! Пойдём со мной вечером в бар. Вот увидишь, как много мужчин там будет желать твоего внимания, — игриво вздёрнула свои аккуратные брови Берта.

— Я не знаю, — замялась Марта, — я не люблю шумные места.

— Там же весело! Перестань…

— Но мне там почему-то грустно, — сказала Марта, и вылила запекаться на сковородку очередной блин.

Но всё же, что не сделаешь, поддавшись уговорам очаровашке Берте. Она сидела в тонком ярко-зелёном топике с открытой спиной. В ложбинке между грудей виднелась маленькая красная бусинка. Ткань блестящего топа поднимали острые соски, которые хорошо прочерчивались из-под тонкого материала. Узкие бежевые брючки и высокие каблуки модных туфель подчёркивали её ножки. Она пила мартини и стреляла глазами по сторонам. Её язык ловко хватался за трубочку в коктейле и притягивал её в рот, поглощая очередную порцию жидкости. Марта сидела рядом, положив ногу на ногу. Руки она сложила у груди, обхватив каждую за локоть. От этого она казалась немного сутулой. Лицо её было напряжённым, будто она сейчас же собирается встать или будто она высматривает что-то вдалеке, но это является ни чем-то конкретным, а плодом её воображения, застывшим в воздухе. От этого между бровей ходила нервная складка мыслей. На Марте был терракотовый шарфик и тёмно-серое платье с пояском. Тонкие бежевые чулки и коричневые, немного спортивные туфли. Воздух с табачным дымом окутал каштан её волос, принеся с собой все блики прожекторов и отзвуки смешливых девушек, отдыхающих за соседними столами. Марта была напряжена. Обычно в это время к ней приходил Виньо. А теперь она сидит вот тут, одна, в окружении всех этих бессмысленных разодетых людей. «Почему же они все улыбаются?» — думала Марта. «Что здесь такого весёлого они находят?» — и она поднесла к губам чашку ароматного кофе. Берта в это время уже активно улыбалась с какими-то двумя господами. Каждому она улыбалась одинаково искренне и одинаково обнадёживающе. Один держал ее под руку. Другой подливал мартини и элегантным жестом подносил зажигалку к её сигарете. Марта же погружалась в свои размышления об этом вечере, и о том, как же сейчас там Виньо. Под потолком крутился зеркальный шар, от которого во все стороны отлетали маленькие светящиеся зайчики. Не успела Марта провернуть в своей голове и двух сцен, посвящённых её тайной любви, как в дверь бара зашёл мужчина. На нём была простая белая рубашка и светло-серые брюки. Через руку у него была перекинута летняя куртка, в другой был небольшой чемодан. Он подошёл к барной стойке и попросил налить ему немного коньяка и чёрный кофе. Он закурил какой-то очень приятный табак. Всё это происходило возле застывшей Марты. Он сидел прямо по левую руку от неё. На том месте, где сначала сидела неугомонная Берта. Мужчина повернул голову к Марте и рассмотрел её спокойными тёмными глазами. Марта продолжала мечтать, и, естественно, ничего не замечала.

— Добрый вечер, меня зовут Альвин, — его голос был не менее спокойный, нежели взгляд.

Марта медленно повернула голову, стараясь ощутить, откуда пришёл неожиданный голос.

— Альвин… Вы что-то хотели? — ещё не открыв глаза, сказала Марта. Её голос был настолько тих, что мужчине пришлось наклониться поближе.

— Я хотел узнать, как Вас зовут. Я хотел с Вами поговорить.

— Марта, — она открыла глаза, и её зрачки молниеносно расширились.

От удивления Марта покачнулась на стуле и не смогла закрыть глаза. Хотя обычно она прячет их, когда к ней подходят ненужные и неинтересные ей собеседники. Здесь случилось необъяснимое. Это был самый настояший Виньо! Своими красивыми смуглыми пальцами он держал сигариллу и стряхивал пепел. Горло рубашки было расстегнуто, обнажая его мужественный кадык, который так удивительно ходил вверх-вниз. Марта, конечно же, его узнала. Она даже потянулась рукой к шее, но вовремя её убрала. Она проскользнула глазами к щеке, о которую она так любит тереться своей щекой. Его щека была столь же слегка щетиниста, как обычно у Виньо. Марта улыбнулась одним уголком губ, продолжив дальше исследовать мужчину. Вот и его волосы. В его волосы она обычно запускает всю свою тонкую пятерню и нежно копается в ней, слегка касаясь кожи головы ноготками. А глаза… когда он их закрывает, она целует веки своими нежными горячими губами, когда же он их открывает, она долго и пристально в них смотрит. Смотрит так долго и так глубоко, что сердце начинает ныть и у него, и у неё. И вот сейчас она посмотрела так же.

— Ты очень необычная, Марта.

— А ты очень красивый. Только ты не Альвин совсем.

— А кто же? — улыбнулся мужчина.

— Ты мой друг из зеркала, — девушка улыбнулась и её щёки моментально превратились в алые огоньки смущения.

— Из зеркала, — задумался Альвин, — расскажи мне про него.

— Сначала расскажи ты мне про него.

— Я когда-то имел одно важное для меня зеркало… Но я уехал.

— Ты его бросил?

— Нет.

— Да, ты его бросил, — настаивала Марта.

— Ну, можешь так думать. Но я не бросал. Я просто уехал и не мог его забрать с собой, — он наклонился к девушке и произнёс это так, чтобы она ему поверила.

— Зачем же ты уехал? — удивилась Марта.

— Я понял, что моё сердце пустое. И что удобства дома не заменят мне бурю страстей.

— И как твоё сердце?

— В порядке.

— В страстях?

Альвин улыбнулся, будто его только что подловили.

— Моё сердце бьётся.

— Моё тоже. Но я не бросала зеркало для этого. А наоборот. Приютила его.

— Видишь, всё у всех по-разному. Одному надо что-то оставить, другому же наоборот — принять это.

— И куда же ты ушёл от него?

— В океан..Хотя я совсем ничего не помню, что было до океана. Это была другая жизнь, которая лишь иногда всплывает во сне. Может, я смогу что-то вспомнить?

— Как ты мог всё забыть?

— Почти всё. Зеркало помню. А вот где оно было и когда не помню. И девушку помню. Но это уже сон. Где сон, а где не сон — плохо разбираюсь.

— И как успехи с девушкой?

— Не знаю, дождалась ли она…

— Почему она должна тебя ждать? — возмущённо сверкнула глазами Марта.

— Потому что я должен к ней плыть. Так устроено всегда, — на некоторое время они замолчали. Марта посмотрела куда-то в сторону. В её сердце всё кипело и плавилось. Внешне она оставалась холодной. Только руки становились немного влажными, и чтобы спрятать это волнение, она теребила в руках салфетку.

— Почему тебя зовут Альвин? — начала она.

— А что? Не нравиться это имя?

— Нравится. Просто в моём сне его зовут Виньо.

— Расскажи мне свои сны, пожалуйста.

— Тебе это правда интересно? — Марта закусила губу и внимательно посмотрела на Альвина, решая стоит ли доверять ему свои тайны.

— Да, конечно! Только не здесь. Тут слишком шумно.

— Я тут с Бертой. Давай лучше встретимся с тобой завтра?

— Давай. К семи я буду идти мимо базара в центре города. Давай там, у больших часов?

— Давай.

— Я рад тебя встретить, Марта! — Альвин накинул куртку, оставил вдвое больше денег, чем он заказал. И быстро исчез.

Марта подошла к Берте. Та увлечённо общалась с мужчинами. Кажется, это уже были другие.

— Берта, я пойду спать, — наклонилась к её уху Марта, и от этого на её тонкой спине показались сквозь платье кубики позвонков.

— А, хорошо. Всё хорошо? — отвлеклась от беседы Берта. Её губы горели алым хищным огнём.

— Да, просто здесь мне немного душно, — Марта разогнулась и потрогала свою шею, освободив её от шарфа.

Подруги попрощались, и Марта выскочила на улицу. Было темно и прохладно. Ночь густо размазалась по улице, лишь фонари и вывески баров да магазинов разбавляли эту тьму. Марта вдохнула воздуха, и ей захотелось бежать. Бежать за ним и схватить его за руку и упасть на него, слушая его сердце, прижимаясь к груди. А потом долго целовать его губы, обливаясь солёными слезами. Всё внутри Марты сжалось от невозможности. Бежать было некуда. И она пошла домой. Переулки казались угрожающе тихими, и поэтому она пробиралась осторожно, на цыпочках.

Когда она поднялась по лестнице, и вошла в квартиру, первое, что сделала — подошла к зеркалу.

— Вот так вот бывает. Такие вот шутки… — потрогала зеркальную поверхность нежным касанием руки, словно гладила кого-то по щеке.

Дальше она была молчалива. Приняла горячий душ, сложила одежду на стул, и легла в кровать. Посмотрела на будильник и подняла кнопочку сзади. Завтра бы не проспать.

В эту ночь Виньо не приходил. Марта спала спокойно. Ей даже снились какие-то сны.

Проснувшись, Марта не сразу вспомнила про вчерашнюю встречу. Она опаздывала в библиотеку. Поэтому собиралась быстро, и мысли её были, как пчелиный рой. Она то и дело отвлекалась от того, что делала и хваталась за другое. То она начинала рыться в сумке, то искать чулки, то чистить зубы. В общем, она торопилась. Когда она, наконец, вышла на улицу, солнце вплелось лучами в её густые ресницы и плюхнулось, чтобы искупаться в чистоте её серых глаз. Марта зажмурилась и в этот момент она вдруг остро вспомнила про любовь. Она внезапно посмотрела на свои руки, будто решила ощутить, что она жива, не спит и находится в этом теле. Ускорив шаг, она ещё пронзительней осознала в себе Любовь. Ощутила, как она разливается в ней, заполняя её грудную клетку, заползая под рёбра, спускаясь по бёдрам и разливаясь в икрах — в каждой клеточке танцевала солнечная зернистая, но чистая энергия любви. Она то разжижалась, то уплотнялась в поток, который начинал разносить по крови странное чувство эйфории, от которого всё тяжелее становилось ровно дышать. Голова заполнялась парением, будто все мысли оказались в невесомости, отлепились от стенок и начали летать прямо в голове. Марта погрузилась во все эти ощущения. Сконцентрировавшись на каждом потоке, она почувствовала, как от сердца во все стороны исходят мягкие ровные светящиеся волны. Это свечение было направлено во все стороны одновременно. И не имело никакой цели и смысла, кроме как самого свечения. Марта улыбнулась. Она почти дошла до библиотеки. Её ожидали обыкновенные полки с книгами. Но Марте казалось, что в этих книгах бездны историй и миров, путешествий и страстей, океанов и пустынь, героев и героинь. И все они ждали, когда влюблённая Марта наконец-то дойдёт до них. Начнёт их бережно протирать, или же выдавать посетителям. Или же сама захочет окунуться в какой-либо из миров, что предлагают они, радушно раскрывая свои обложки и показывая страницы. Вот Марта зашла в помещение. Она проходит мимо стеллажей к своему столу. Случайно она задевает плечом книгу, которая падает ей под ноги. Марта наклоняется и берёт в руки упавшую книгу, интуитивно начинает читать на том месте, где она раскрылась.

«…Там были самые обычные домики, в которых жили самые обычные люди. Только однажды вся деревня внезапно ушла под зыбучий песок. Он похоронил под собой всё: скотные дворы, коровники, бани и огороды, дома и церкви. Всех куриц, собак и даже людей. Не спасся никто». Марта продолжила рисовать эту картину дальше сама: «… и только огромные ягоды малины не ушли в песок, потому что гигантские колючки не позволили песку её поглотить. И вот, висит эта малина, несъеденная, над песком и погибшим городом. Потому что если ты подойдёшь за ягодами, тебя непременно засосёт в песок. И где же этот смельчак, что рискнёт пойти за ягодами и принесёт их мне? Это как раз и есть Любовь. Вот такая она и есть, с колючками, мёртвым городом под песком и огромной малиной…»

Марта не заметила, как посетитель подошёл к ней со стопкой книг, ожидая, когда она впишет их на его имя.

— Да, простите, — Марта потянулась за книгами и начала вписывать их в свой журнал.

Сама же она давно думала о чём-то своём, выполняя работу механически. Её пальцы с голубоватыми венками аккуратно взяли книги, повернув их корешками, чтобы прочесть названия. Все движения были плавными, ласкающими. На ней было малиновое платье и синий кардиган. В одном ухе висела длинная голубая серёжка. В Марте всегда сочеталось что-то вызывающее и скромное. И как это сочеталось, не создавая парадоксальности, понять невозможно. Но именно такова была она — странная, угловатая, иногда резкая, но при этом очень плавная и нежная. Яркая, но тихая. Всё это завораживало, и чем дольше смотришь на неё, тем меньше понимаешь, как могут так гармонично складываться эти черты в одном человеке. Даже одна её бровь была слегка приподнята, будто она сама этому удивляется. При этом её удивительном шарме поклонников у неё не имелось. Хотя она всем нравилась. Кого-то она удивляла, кто-то просто ею любовался, кто-то даже восхищался, но проявить эти чувства вряд ли решался кто-то из них. Её считали слишком изысканной женщиной, чтобы позволить себе ухаживать за ней всерьёз. Марта же не огорчалась. Она любила вечерами сидеть у своего окна и о чём-нибудь тихо размышлять. Иногда она выкуривала у открытого окна одну-другую сигариллу. Ей нравилось, что серый дым, как ласковый кот, окутывал её плечи. И только к такой девушке могла прийти такая любовь. Любовь, слепленная из снов, фантазий, отражений и случайных совпадений, которые как осколки или лоскутки, соединились в одну форму.

День в библиотеке прошёл быстро, время близилось к семи. Марта поспешно завершила все дела и выскользнула в вечереющий город. Она обратила внимание, что многие идут парами. Парни с девушками, молодые студенты и пожилые дамы с мужчинами держались за руки, или шли, обнявшись. Марта словила себя на мысли, что она никогда в жизни ни с кем так не ходила. И ей стало интересно, как передвигаться не в одном теле, а в двух. Привыкать к этому, наверняка, сложно. Наверное, даже походка изменится. Да и вообще, иметь четыре руки — это достаточно новое ощущение. Это так взволновало Марту, что она ускорила шаг, чтобы никто из прохожих не уличил её в этой мысли. Часы большой площади у базара уже показались. Много людей и птиц любило собираться на этой площади по вечерам. В этот вечер Марте тоже предстояло свидание на этом месте. Альвин уже был там. Он стоял, прислонившись к монументу. Марта подошла к нему быстро, но осторожно. Она прыгнула в его глаза и ощутила, как в них пульсирует сердце, вынырнула и попросила взять её под руку, скомкано объяснив всё, что она только что поняла про четыре руки и новую походку. Альвин улыбался. Ему казалось это прекрасным вздором.

— Так ты мореход?

— Ну, может быть, так.

— И что же ты делал там?

— Я плыл. Выбирался в разных странах. Находил подработки, встречался с людьми. Снова плыл. Заводил друзей. Расставался с ними. Снова плыл. Часто я ни с кем вообще не общался и не заводил даже знакомых. Бывало по-разному. Нигде не оставался больше двух месяцев. Но если быть совсем откровенным, то я не знаю, что было до шторма и как я жил до него. Случилось так, что мы попали в роковой шторм. И наш корабль долго метало по океану. Я сильно ударился о потолок каюты. Долго лежал в забытье, меня тошнило, я погружался в долгие сны. Мне приносили еду, кто-то оставался сидеть, когда у меня был бред, и следил за мной. Хотя я этого ничего не помню. Когда море успокоилось, и я пришёл в себя, мне сказали, что три недели я провёл в этом состоянии. Я забыл всё, что было со мной до корабля. Забыл своё имя. Забыл свои истории, свои чувства, забыл цель своей поездки. Я помнил лишь свои сны, что я плыву к девушке, которая меня ждёт.

— А четыре руки было? — после долгого молчания Марте ничего не оставалось, как пошутить.

— Четыре нет. Только у нас с тобой может быть четыре, — пошутил в ответ Альвин.

— Почему только у нас?

— Но ведь это ты придумала.

— Да. И только с тобой я так пошла. Раньше я так не ходила никогда.

— Тебе нравится?

— Необычно. Но так интересней, — помолчав и справившись со смущением Марта добавила, — У меня есть один друг. Он приходит ко мне из зеркала. Я его очень люблю. И он — это ты. Просто я теперь не понимаю, кто из вас реальный.

— Это его зовут Виньо?

— Да.

— Ты думаешь, он — это я?

— Да, — Марта кивнула. — Ты, конечно.

Марта сжала ладонь Альвина и ощутила, как ей под рукав забралась ласковая страстная змейка удовольствия.

— Помоги мне это понять. Ведь я ничего не помню. Мне все всегда кажется сном. И только сейчас я начинаю чувствовать, что просыпаюсь. Но этот сон был таким долгим и глубоким, что в нём появились хитрые капканы-подуровни. Я должен миновать их всех и освободиться, — Альвин положил руку на талию девушке, ощутив, как двигается её тело при ходьбе. Ее тепло сквозь тонкую ткань прожигало ему ладонь.

— Может быть, я полюбила всего лишь отражение твоё, а не твою суть?

— А может быть, моя суть ушла в моё отражение и здесь осталась лишь форма?

— Виньо! — Марта затряслась в рыдании, закрыв внезапно лицо руками, — что же нам делать? Неужели ты ничего не помнишь, — всхлипывала она.

— Я помню Тебя, — Альвин обнял трясущуюся фигурку девушки и прижал к себе, уткнувшись в копну её ароматных волос.

В затылке Марты образовался шумящий шарик со звуком взлетающего самолёта. Альвин с Мартой поднялись на её пятый этаж. На подоконнике кухни стояла ваза с петрушкой. Её листочки будто трепетали, прилипая к стеклу окна. За окном неподвижно парил туман. Марта прислонилась лбом к холодному стеклу, от её дыхания запотело окно. И от этого видимость исчезла совершенно. Альвин подошёл к ней, осторожно прикоснувшись губами к затылку. Ему казалось, что он вдыхает целый сад благоухающих цветов, различая при этом аромат каждого цветка в отдельности. Его сердце становилось всё шире и уже походило на котлован, в который он сам подбрасывал свои чувства. Ему привиделось, будто он идёт по огромной лестнице в небо, наступая на каждую ступеньку, он становится другим человеком. Он замечает, что по пути ему встречаются сидящие божества — мужчины и женщины. Когда Альвин доходит до вершины пирамидальной лестницы, он видит своё сердце. Оно полностью заполнено зерном. Он смотрит вниз и видит пройденный бесконечный путь. По лестнице так же поднимаются другие люди, все они в конце концов поднимаются к вершине с котлованом, и кладут туда горстку зерна, зажатую в ладони. На зерно слетается стая птиц, они клюют его и опускаются в медленном парении на землю. Альвин отрывается от затылка Марты, выныривая из внезапного видения.

— Знаешь, рядом с тобой я погружаюсь в странные видения.

— Какие?

— Они слишком странные, чтобы их возможно было описать. И я боюсь потеряться в иллюзиях и не вернуться в реальность.

— А что же тогда реальность, по-твоему?

***

Реальность неправдоподобна. Скорее, наоборот, она иллюзорна. Она есть вымысел Высшего Разума. Так и мы — погружаемся то в сны, то в иллюзии, то в странные отражения, порой, кривых зеркал. Иногда мы сами — отражения. Мы — это наши мысли. И любое сомнение — это камень в отражаемую реальность. Если делаешь — не бойся. Если боишься — не делай. То же самое можно сказать и про веру. Верь, даже если нет повода верить. Жди, даже если уже прошла вечность.

Марта всё также сидела у шумящего седого океана. Она молчаливо теребила пальцами гальку под собой, и лишь иногда что-то неслышно шептала. Её нежное платье с воланами по подолу и у груди вобрало в себя солёный терпкий воздух. Волосы Марты покрывала тонкая сиреневая шаль. За её спиной кто-то нёс огромное зеркало, делая это так, будто это само собой разумеется. В нём отразилась и Марта, и угол таинственно шевелящейся над головой шали, и океан с растерзанными тёмными облаками. Зеркало пронесли мимо, и реальность пришла в себя снова.

Мягкие плавные узоры в прозрачном синем воздухе переплетались, создавая новые фигуры и новые узлы. В эти соединения неслучайно попадали руками и ногами люди, которые случайно проходили мимо. И цепочки почти невидимых пересечений в воздухе жадно впивались в событийный план, захватывая людей, как марионеток, в свои любящие проиграться щупальца.

Вот они схватили одного зазевавшегося паренька, подсыпали ему в кофе какой-то дурманящей крошки, и он выплыл из кабака с рассеянной улыбкой. Дальше чудака уже вели щупальца, поддёргивая его за воротник и помогая быстрее оказаться в закрученной другими щупальцами воронке. Маленькие серые карлики уже перекроили реальность на свой лад, сшив лоскуты новой реальности. Людям осталось только попасться в их ловушки и сыграть уготовленную им роль. Лепестки Вселенной дрожат от нетерпения, от ожидания новых событий, в которых они смогут раскрыться и впитать в себя сок эмоций.

Парень шёл по улице, не подозревая, что вот-вот окажется в испепеляющем страстью ветреном пространстве. Волосы его уже шевелились от этих порывов. Он так долго ждал этого события, хотя и не сознавался себе до конца в этом.

Некоторые люди всю жизнь ждут одного единственного мига. Кто-то рождён, чтобы умереть в схватке. Кто-то, чтобы сказать сильные слова. Кто-то, чтобы молчать долгими вечерами. Кто-то, чтобы забраться на самую высокую гору и замереть от восхищения миром, раскинув руки и подставив лицо совершенству солнца. Этот же молодой человек был рождён для того, чтобы разбить тишину криком.

В этот убаюкивающе-сладкий вечер Питтер шёл к своей знакомой, с которой они частенько проводили вечера вместе. Когда он вошёл к Элис, она уже ждала его. В копне ее волос торчали две японских палочки, отчего лицо её делалось ещё прелестней. После ужина картошкой с бокалом хорошего французского вина на кровати Элис раздавались скрипы и стоны. Питтер принимал самое активное участие, но не ради этих стонов он был рождён…

Облака, чёрные, с острыми бивнями, плыли в посиневшем ночном небе. В каждом окне загорался медово-рыжий свет и медленно потухал. Шум прекращался, превращаясь в ровное дыхание спящего городка. Вздохи разволновавшегося моря слышны отчётливо, но и они не мешают спать. К тревожным приливам и отливам здесь привыкли уже все. И только приезжим спалось непривычно. Альвин спал, обняв Марту, но иногда он вздрагивал и внезапно открывал глаза. Утыкался снова в её затылок, вдыхал дурманящий запах сонного тела и снова засыпал. В соседней квартире старая женщина сквозь сон стонала полуоткрытым ртом, облизывала шероховатые губы ватным языком. Вся её комната пропитана была слегка ментоловым, травянистым запахом лекарств. Поразительно, как в её дряхлом изношенном теле ещё теплится жизнь. На столике возле высокой кровати с подушками стояла настольная лампочка и блестела иконка Божьей Матери, рядом стоял стакан с водой, в нём плавали челюсти. Рот у старухи стал совсем фиолетовым, словно эти фиолетовые тучные бегемоты в небе, с морщинистыми животами, которые так медленно идут рядком, подталкивая друг друга мордами.

Из гор здесь будут пески.

Из песков будет почва.

Из почв — деревья.

Из деревьев — плоды.

Всё повсюду плодоносит. Каждая мысль-цветок станет плодом. Мы — это тоже плоды.

И все мы ждём одного лишь момента — быть сорванными. Исполнить свою задачу здесь.

Тонкий протяжный голос ветра завыл по переулкам. Ночь не раскрывала своих тайн. Спящие бродили каждый по своему коридору сознания.

Солнце катастрофически врезалось в зеркало, что стояло в 74ой квартире, разрезав шторы и полкомнаты Марты. Малиновыми жгучими змеями закрутившись в её волосах, пробудило сразу спящую, наградив щедрыми поцелуями и бликами всё её тело. Альвина не было.

Марта собиралась в библиотеку. Встреча с мужчиной из её снов казалась несбыточной мечтой, удивительной сказкой. «Наконец-то не придётся больше мечтать», — с облегчением подумала Марта, улыбнувшись тому, как она перепутала левый чулок с правым. Выскользнув на улицу, она улыбалась всем прохожим, знакомым и незнакомым лицам. Ведь сегодня настал её момент. Никто ещё не подозревает её счастья, и сладкое чувство в груди пело весёлым огоньком. В библиотеке всё было как всегда. За исключением того, что в полдень пришла Берта. Она попросила какую-нибудь интересную книгу.

— Странно, раньше ты никогда не читала.

— Да, но мне так захотелось разнообразить свою скучную жизнь… — скривила красивый рот Берта

— Это у тебя-то она скучная? — Марта ухмыльнулась.

— Я совсем не об этом мечтаю!

— А о чём же?

— Я словно жду чего-то, что будет у меня в будущем, это очень-очень важное, но я пока не могу понять, что же это такое.

— Понимаю, — Ответила Марта и всучила подруге пару потрёпанных книжек, особенно не задумываясь над авторами и тематикой.

Прошёл и этот солнечный день. Альвин не появился. Марта запереживала. Она ждала его до утра, но так и не дождалась. Под утро её посетил короткий сон, как туман. Там сырое солёное облако обволакивало её тело. Чёрные тряпки летали в пространстве и пыль битого стекла. Дышать было невозможно. Под ногами были раздавленные сердца, в которые она невзначай наступала голыми пятками. И чёрная кровь пачкала её белые ноги. Вдали кто-то плёл пряжи. Веретено с шерстяной нитью крутилось медленно и ритмично. Тут Марта заметила, что эта нить идёт из её сердца. И ощутила острую боль. Она проснулась. Снова день. Вечер. Ночь. День. Вечер. Ночь. День. Вечер. Ночь… Марта ждёт. Марта вечно ждёт. И непонятно уже кого — то ли странного мужчину, заглянувшего к ней из далёких стран и так похожего на её мечту, то ли снов с мягкими волнами моря? Эти два имени в одной сути наперебой грохотали в её ушах, как бесконечные удары сердца, как бесконечные волны океана.

Питтер снова наведался к Элис, Берта снова выпила в баре с новым незнакомцем, старуха вытащила свои вставные зубы, а Марта опять ждала… Она вышла в тёмный город, с просоленными глазами, и направилась к шумящей полоске моря.

Горы, угрюмо нахмурившись, смотрели на бушующие волны с хрустальными отблесками висящей в небе луны.

Время встречам

И время разлукам.

Время штилю

И время шторму.

Время ночи

И время дню.

Время находить

И время терять.

Время помнить

И время забвению.

Время рождаться

И время уходить.

Время любви

И время нелюбви.

Марта сидела у фиолетовых брызг шуршащего моря и плакала навзрыд. Никто не мог услышать этого рёва. Потому что всё и вся оглохло в эти мгновения. Потому что Марта дождалась того, чего она ждала. Что хуже — бесконечное ожидание или потеря найденного? А может, то и другое прекрасно, как эта оглушающая звериная чернота неповторимой, нестерпимо-сочной ночи с океаном, смеющимся в глаза солёными брызгами? Боль пропитала душу Марты, потерявшей счёт дням. Время исчезло.

Тишина сразила свежим клинком, высекая скорбь и сожаление. Марта возвращалась домой. Она шла медленно, с затуманенными глазами, но прозрачная внутри. Такая прозрачная, что сквозь неё могли просвечивать звёзды. Она уже наступала на стыки между камешками вымощенной мостовой. Она переменилась, будто это вовсе не Марта. Глаза её стали чернее, но свет, который проник внутрь скоро разгонит пелену и замерцает осознанием Великого. Слёзы — дань человеческого существования этому миру. Скоро не станет их.

— Привет, Марта! — голос, как топор, рухнул из темноты.

Марта остановилась молча.

— Это же я, Альвин. Ты что забыла?

— Я не помню тебя, Виньо, я не знаю тебя, Альвин… -заворожено ответила девушка.

— Как же? Что ты говоришь такое, моя Марта? Ведь я так долго искал тебя по этим бесконечным переулкам… Неужели ты не помнишь меня больше?

— Я больше не Марта, — холодным, как лезвие бритвы, голосом сказала она и двинулась прочь.

— Подожди, Марта! — крик мужчины рухнул отчаянным булыжником в бездну бесконечных арок приморского маленького городка.

Марта подобрала под ногами камень и скрылась в сплошной темноте.

Когда Марта зашла в свою 74ую квартиру, она, не раздеваясь, подошла к огромному старинному зеркалу, начав бить по нему камнем. Осколки зеркала ударялись о её руки, извлекая из них красные струйки крови. Зеркало разбивалось. Зеркало умирало. Зеркало перерождалось. Его лицо хрустело от тяжёлых ударов камнем, пока всё не превратилось в месиво блестящей пыли под ногами. Больше не придётся отражать. Больше не придётся мечтать. Больше не случится поиграть солнечными лучами.

Отражаемое отражается.

Разрушаемое разрушается

Возрождаемое возродится.

Утро. Оживлённая площадь. Питтер идёт с улыбкой наглеца. За рукавом свежая газета. За спиной снова несвежий ночной бред. Берта собирается уехать из города за манящей на горизонте мечтой и тоже идёт по площади. Старуха жуёт сегодня последний раз вставными зубами булку, запивая её стаканом молока. Виньо (от имени Альвин он избавился) возвращается домой. Думая возобновить прерванную жизнь и постараться выбросить из головы прекрасные губительные иллюзии. Но своего дома он не обнаружил, как и трёх своих сестёр. Больше некому отражать их жизнь. И они все исчезли. Реальность подстроила всё верно, исказив то, что казалось бы искажать не стоит.

Нет ничего реальнее реальности.

Нет ничего иллюзорнее реальности.

Марта идёт с руками, перевязанными бинтами, по площади, наблюдая, как люди снуют из стороны в сторону, каждый со своими мечтами и желаниями. У неё не появилось новых целей, но жизнь она ощущала особенно остро здесь и сейчас, видя, как толпа бесконечно сменяющих друг друга людей проходит перед её глазами. Она села на скамейке, решив ещё немного окунуться в состояние одномоментности, случайности и неповторимости. Она ощущала вкус каждой секунды своей жизни, которая соприкасалась сейчас и с другими людьми. Дворники медленно взмахивают мётлами, убирая осколки прошлого с серых плит площади. У прохожего падает из кармана носовой платок на землю. С земли взлетает стая белых птиц, отражая крыльями свет нового дня. К Марте подсаживается мужчина и угощает её сигариллой. Марта, улыбаясь, курит.

Кто-то подбегает к пареньку с газетой подмышкой и начинает резать его живот двумя тупыми ударами ножа. Люди плавно парят, почти не касаясь звенящего воздуха. Крик, короткий, но острый, как всепрощающая боль, разбивается по площади и исчезает.

Пасмурное Небо

Он сидел в своей зашторенной наглухо комнате и играл мелодию на гитаре. Он всегда играл. В последние полгода — особенно часто. Он побледнел и сильно похудел, туберкулёз уже давно запустил свои корни в его лёгких, и поэтому он больше не пел. Слишком тяжело напрягать связки, когда постоянно к горлу тянется невидимая, но жестокая и сильная рука удушливого кашля. Пот выступил на его прохладном лбу, кажется, сегодня — длится вечно…

Это была середина февраля, дворники за окном счищали с асфальта снег, небо же никто не расчищал, и поэтому оно нахмуривалось шершавыми сизыми складками. Оно было пасмурным. И только к ночи исчезали последние признаки мрачного дня — и ткань неба становилась чёрной. Грег засыпал неспокойно — сильные приступы кашля мешали ему погрузиться в глубокий сон, и тогда он слышал, как ветви тревожно стучат в его окно, и ему казалось, что небо за окном становится то белёсым, то словно размытая клякса на бумаге. Такие ночи были похожи на бред — тяжёлые, ватные, медленные. На подушке Грега бескомпромиссно алели ручейки его крови. Музыка же… она была всюду! Она была, когда ему удавалось заснуть, она была, когда он просыпался, когда шёл пить чай, мыл посуду, слышал шум с улицы, но самое главное, она не прекращала звучать в его голове. Как ему казалось, что тонкой нитью она входит где-то сзади его правого уха, с затылочной части. Сайм, его друг, часто приходил к нему. Ещё до его болезни. Он любил сидеть, подолгу, молча или разговаривая, иногда он рисовал его портреты, графично, какими-то ломанными линиями, но в этих изломах был весь Грег! Даже его черты лица были такими — острыми, будто он и есть оживший рисунок Сайма…

Сайм просил его выступать, но Грег был против — ни сейчас, ни до его болезни он не любил большого скопления людей. Возможно, он вообще стал чахнуть, потому что он был слишком изолирован от внешнего мира. Но тем не менее, его музыка, которая шла через него из мира высшего в мир земной, заражала сердца людей необъяснимым волнением. Такое волнение можно испытать, когда внезапный торнадо вдруг заполоняет собой всё окружающее пространство, когда необъяснимо тоскливо становится перед дождём — и людям, и даже птицам, когда ветер поднимает белую пыль и смешивает её с синим воздухом. Все эти странные вещи, которые невозможно объяснить, а можно лишь почувствовать, ощутить, испытать своей Душой.

— Послушай, жизнь нужно запомнить яркой, даже, если это всё, конец, понимаешь? — говорил Сайм, откусывая большой кусок от бутерброда.

— Для меня жизнь — яркая, просто у меня другие краски, — Грег не любил спорить на эту тему

— Обещай мне, что сходим вместе куда-нибудь. Вот увидишь, тебе понравится… Я не хочу, чтобы ты тосковал здесь один, чёрт побери! В конце-концов, мы все умрём, понимаешь, мы все это знаем, но мы же не делаем из этого трагедию, мы живём ярко, так, чтобы было на все сто!

— А если она уже в мои 23 на все 100 …?

— Что ты такое говоришь, Грег.., — Сайм немного обиделся, он не знал, как ещё переубедить своего друга перестать сидеть дома. Это, возможно, его последний месяц жизни, и он хотел, чтобы Грег насладился жизнью сполна.

— Мне очень плохо, никакие препараты мне не помогают, у меня нет сил ходить. Прости, Сайм, но куда же мне теперь ходить, если я уже должен уходить?

***

В шумном баре Сайм и Грег разговаривают. Но мы, смотря на них с улицы через большое стекло, не слышим, о чём они говорят. Нам они кажутся глухонемыми, которые с помощью жестов что-то друг другу объясняют. Сайм в чёрной шляпе, вельветовом пиджаке и коричневых новых туфлях. Грег в сером свитере с капюшоном, мягких джинсах, он больше слушает, нежели говорит. В его глазах отражаются все огни этого заведения. Музыка же, шумная, душная, царапающая перепонки, кажется насилием, которое выбивает любую нежность и остатки терпения, и поэтому в его бледных красивых руках сама по себе мнётся салфетка. В её складках вырисовываются будто новые линии жизни, которые так похожи на нотные линии…

«Грег, тебе пора уходить, разве ты забыл о главном, что ты должен делать?» — кто-то прошептал музыканту, этот голос, будто его вечный спутник, стал в последние дни таким чётким! Грег смял салфетку и выскочил на улицу. Дверь бара, как крыло прозрачной бабочки, затрепетало, воздух с ледяным паром и брызгами бензиновых капель ударил в нос, Грег заторопился домой. Сайм не последовал за ним, он продолжал думать о том, каково бы было ему сейчас на месте его друга, смог бы он быть так долго в одиночестве, как живёт Грег? Смог бы он быть бесстрашным? И почему ему сейчас так нестерпимо больно и одиноко, в этом баре, переполненном людьми? Почему алкоголь не согревает его нутро, что за странный холод поселился внутри, холод, который невозможно согреть чем-то внешним… Как он сможет похоронить друга, и продолжить ходить мимо его дома? Разве это возможно? Разве можно будет больше не рисовать его портретов и увидеть его лицо совсем мёртвым..? Обо всём этом и многом другом Сайм думал, глядя в окно на проходящих мимо людей. Он не видел этих людей, не видел их лиц, и не видел он проезжающих машин, не слышал громкой музыки в баре, он даже не заметил, как стемнело. Он сидел, как глухонемой, и погружался в надвигающийся смерч своей Души…

***

Грег сидел в своей комнате. Он снова играл. После недолгого размышления о том, что будет за рубежом, за этой гранью, за переходом отсюда туда, он начал свою обычную импровизацию — это как-то помогало ему настроиться на нужный лад, помогало прийти в себя. На окне шевелились шторы, пропуская тусклый свет внутрь комнаты, шкафы с книгами почтенно молчали, часов в комнате не было, в хрустальном графине стояли сухие цветы, стены были светло-серые, хорошо закрашенные, но с буграми, и походили на губчатые огромные лёгкие какого-то существа, которое дышит всем, чем живёт Грег.

Гигантские светлячки уже прилетели. Они сидели на окнах, и тихонько светили внутрь комнаты. Небо было серым, как и все последние недели, его обволакивали густые и тяжёлые слои облаков. Над этими облаками сидели Мастера Звуков, они, Великие Архитекторы Музыки, сочиняли бесконечные мотивы самой прекрасной и самой грустной музыки, и если бы не эти облака, которыми они укрывали планету, то от их света такие люди, как Грег, сошли бы с ума, они бы точно ничего не смогли услышать. И вот поэтому они укутывали небо тёплыми сумеречными лоскутами и начинали звучать. Грег моментально реагировал на них, он был инструментом, передающим мелодию сюда. Мастера Звуков наслаждались этой великолепно игрой — они обретали музыку во плоти через Грега. Они не хотели бы его забирать себе так скоро, но так сложились пути Вышеначертанных Книг Судеб, и Грегу уже совсем скоро предстояло отправиться в новый путь. Каждый путь должен быть начат и закончен мелодией, ибо какая дорога без песни, и какая же песня без полёта?

Крылья Великой Бабочки несли на себе пыльцу звёзд. Они несколько раз сложились и показали в своих прожилках — новый путь Грега. В его руках были серебряные колокольчики, а светлячки сопровождали его весь путь.

***

Пасмурное небо начало потихоньку меняться. Лучи солнца непривычно рассекали мягкие полотна неба. Иногда серое небо слишком влияет на настроение, и некоторые люди будто погружаются вместе с небом в размышления. Сайм сидел возле тела Грега, и печально смотрел на его руки и лежащие рядом инструменты: «Ну вот, я не услышал то, что он играл в последний раз… как жаль, что он ушёл, а я остался один…» Сайм будто позавидовал его покою, позавидовал впервые, что он не умел так же, как Грег, красиво и грустно играть, ведь в этой грусти и есть — вся радость и сок жизни…

А тем временем, по радио звучала новая мелодия, никто не знал автора, и никто не знал, как она туда попала, но она звучала.

К вечеру пошёл дождь, словно звон серебряных монет гулял по улицам города, оплачивая и оплакивая, и всё же — веселясь. Сайм рисовал портреты проходящих мимо людей. Теперь он видел их лица.

Синие Птицы

Глава 1. Предвкушения

О, эти узлы мироздания

Что сжаты Твоею рукой,

О, Господи, дай нам вожатого,

И мы все пойдём за Тобой.

На небе крылатые странники,

Где мгла, а где Свет — покажи.

И новое ясное знание

Ростком прорастёт из груди.

Оно сплодоносит мудрость,

И станет прекрасен наш Дом

Возьмёшь в свои руки путников,

Завяжешь чудесным узлом.

И белый Дракон пролетает,

Разрушив последний наш страх,

Он ведает, он знает,

И знаменем ждёт в небесах.

Глава 2. Предчувствия

Честно хрустит костяшками взволнованное тело. Я сжимаю скулы и кулаки, смотрю вдаль. Оказалась я посреди пустынной земли в чёрной одежде, трепещущей на ветру. Жизнь — это поток. Поток моих жизней. Поток всех наших жизней. Мы все трепещем в этой пустыне, мы все связаны ленточками по рукам, по запястьям, по перьям наших крыльев. Без зацепок, но самыми сильными узлами. И в этой звенящей пустыне я одна. Всё во мне гудит каждой песчинкой начинания. Нет границ теперь между моим «внутри» и моим «снаружи». Все мои воплощения вибрируют во мне, отражаются во мне, смотрятся в меня сейчас, будто я знаю все языки, все лица и все песни. И все они про одно. Все рты говорят одно и то же слово. Мою кожу и кости проткнула насквозь игла мироздания, и пригвоздила душу, как флаг, к телу, маленькому, мягкому кожаному мешочку. Как каждая песчинка стремится стать скалой, воплотиться из зерна в величие, так все мои фантазии гонимые ветром желаний, выплёскиваются в реальные формы. Но я молчу. Создаю безупречную тишину, чтобы безначальное оставить совершенным. Я чувствую пальцами песок, словно я сама этот песок. Я смешиваюсь со всем. Моя пустыня полна. Это место, где можно найти всё. Это место ответов. Это Абсолют. Я взяла горсть песка в ладонь, закрыла глаза и перенеслась отсюда. Облака плывут, как ленивые рыбы, прочерчивая на небесах хребты древних существ. Я слышу их симфонии. Горы, как задумчивые плечи богатырей, охраняют меня. Я попала в мир Дэв, божественных существ.

***

Это произошло после того, как я ушла из дома на Земле. Впрочем, я всегда уходила из дома. Я искала какой-то другой Дом. Так печально покидать свой дом, знаете ли… а дом ли это? Или просто привычное место? А где тогда дом, если не в сердце он? И, кажется, так было всегда — я уходила и приходила. Так всегда текла моя жизнь. В поисках и полётах… неожиданно понимая, что жизнь как-то проходит, а я всё танцевала, всё летала — босая девочка с букетом из фантазий в руках, думала, что однажды я найду свой Дом. Истинно свой. И тоска по нему множилась за годы, прожитые в чужих домах. И свою обувь я так и не нашла, поэтому и босая. Вы теперь везде будете меня наблюдать босой. Я засыпала на голой земле, утыкаясь в сосновый покров ноздрями, я уходила в кельи монашеских скитов. Я думала, что, купив одеяло в кровать, согретую каким-то чужим телом, я создам сама этот дом… нет, всё это было напрасным, картонным что ли, пустоблёклым. И так хотелось закричать — «Эй! Всё здесь неправда! Эй, я знаю, вы дурите меня, это всё ненастоящее!» И я кричала. И молчала после. Порой, очень долго, уперевшись горячим лбом в холодное окно. Ничего не менялось. Колесо вертелось по заданной колее. Я велась, как собака Павлова, на рефлексы и мысли с желаниями, думая, что это мои мысли и мои желания. Люди любят понавесить гирлянд иллюзий, а потом сами же слепнут от них. Но я люблю людей. Я не люблю только их пороки. Я и сама человек. Я сама жила среди вас, пока …Пока мои поиски не завели меня дальше, чем вы можете себе вообразить.

***

Море разбивалось о скалы. Маячки микровселенных запутывались в его капроновых волнах. Я стояла и любовалась в бесконечность водной стихии. Мои щёки были немного белёсыми от морской солёной пудры и отсветов бликующей глади. Сзади кто-то подошёл. Я оглянулась и увидела кентавра.

— Это мир дэв. Приветствую, — его слова мягко растворились в пространстве.

— Кто теперь я?

— Всё, кто и прежде. Закрой глаза. И твои сады зацветут теми цветами, запах чего таит твоя душа.

— Как же тут жить?

— Ты всё познаешь сама…

Кентавр, получеловек-полулошадь, с белой прядью в гриве и абсолютно человеческими глазами на очень подвижном и добром лице, развернулся и оставил меня одну на краю скалы. Ещё около получаса я наблюдала за тем, как бьются серебристые волны о тела массивных камней. Какая таится в этом любовь и вечное притяжение, Бог мой! Сердце билось вместе с волнами. Звук плачущей волынки меня отвлёк. Я обернулась и пошла на него. Густая ночь обвивала ветки можжевельника, а тропинки в горах были почти невидны. Но я всё же пробиралась сквозь кусты и увидела огонёк костра. Возле очага сидело несколько фигур. Я подходила всё ближе. Наконец фигуры обернулись ко мне. Одна женщина встала и подошла ближе. На груди у неё висел амулет в виде летящей совы с рубиновыми глазами. Лица её я не могла увидеть из-за того, что пламя костра слишком ярко светило за её спиной.

— Анисия, как мы долго тебя ждали, дорогая!

Голос её оказался до боли знакомым. Будто это моя сестра, которую я не видела тысячу лет, сотни вёрст и тонны разлук, но помню, помню каждой клеточкой воспоминания её всю.

— Привет, Яшра! — мои губы сами произнесли её имя.

Она взяла меня сразу за руку. Моя холодная и узкая ладонь уютно поместилась в её тёмных и маленьких кистях. Слёзы мои сразу прыснули из глаз жгучим фонтаном. Яшра улыбалась. Хотя ей тоже хотелось плакать. Она отпустила мои руки и взяла гитару лихим жестом. Кудри рассыпались по её плечам игривыми змейками. Она закрыла глаза и тут же начала петь…

На небесах, мой кораблик

Всё иначе, чем в море.

Ты не бойся тонуть,

Я тону ведь с тобою.

Пусть я зеркало лишь

Дна морского, и всё же,

Отражением, слышишь,

На тебя я похожа.

На небесах, мой кораблик,

Всё иначе, я знаю

Там созвездия саблями

Высекают нам пламя.

Ты не бойся вдвоём,

И смертям ты доверься,

Мы по небу плывём,

А в руках наше сердце.

В моей голове пронеслись воспоминания о наших прошлых жизнях. Я вспомнила, как мы с ней много путешествовали. Я увидела несущейся поезд, в котором мы сидели, уткнувшись глазами друг в друга. Мы думали о том, что вся наша жизнь — это поезд, и мы с ней оказались на соседних полках. Я вспомнила о том, как мы состояли в обществе «тысячелепесткового лотоса», и ходили в белых одеждах по прекрасным садам, как валялись в стогу сена в какой-то деревеньке и кричали про Бога песни, я вспомнила, как мы ночевали в церковной лавке и как попали в магический магазин. Яшка, мы все жизни были с тобой, как сёстры…

— Здесь, куда примчал наш поезд, в этом мире, где довелось нам остановиться вновь, нас ожидает примерно то же самое, что и в прошлом, — Яшра, как всегда, улыбалась. Казалось, ничто не способно было её смутить!

Мне налили какой-то горячий травяной сбор, я, наконец, согрела озябшие руки, держа кружку между ног и водя руками над паром. Рядом с нами на камнях сидело ещё два человека. Оба мужчины. Один из них начал говорить…

— …Вселенных бесконечное множество. И одни более развиты, больше размером, в них больше возможностей, в них живут и творят более сильные души… другие, наоборот, слабые по своему развитию. Представь себе, два зеркала друг напротив друга — одно побольше, другое чуть меньше… с одной стороны в линию расположены проходы в меньшие вселенные, с другой, наоборот, по возрастающей, — тут он стал усердно изображать руками два зеркала и коридоры в них, — между самими зеркалами находится портал во вселенную из тех, что по обе стороны. Вот этот коридор отражает в себе бесконечность мироздания, и наша вселенная рай относительно вселенных меньшей мерности и ад относительно большей, — после этого объяснения он улыбнулся и отхлебнул чая.

— Какая-то вечная гонка за силой, которая делает тебя слабее перед ещё большей силой, и нет конца и края этому… — я не выдержала этого философского размусоливания и прервала его напыщенную речь.

— Есть не только ангелы и демоны… есть и просто души, творцы,

не стремящиеся подняться выше и живущие чтобы творить, — добавил второй парень с блестящими глазами.

— Ну да, ну да. Вот и дотворились мы с вами, — подначила я и этого.

Яшра хитро улыбнулась. Только она умела так. Бойко и нежно одновременно.

Она снова взяла гитару…

Вверх, хотел падать только вверх…

И летать как крылатый странник,

Загребая руками снег Своей чистой магической мантии.

И деревья шептали ему,

И роса целовала в ноги.

Он искал из всех сотен одну,

Что была всегда одинокой.

И в груди застряли осколки,

Будто это разбилась луна!

И занозами, острыми, звонкими

Зацепила душу она.

Вот и падает, падает вверх

Расцелованный в пятки посланник.

И в глазах его тает свет,

Словно сахарный сладкий пряник…

Вскоре мы закончили пить и петь. И как-то всё становилось привычным. Мы легли спать. Хвоя была настолько мягкой, что лучшей кровати и не придумаешь. Яшра легла рядом со мной, она обняла меня и прошептала: «Хорошо, что ты пришла!» Я ответила мысленно: « Я всегда прихожу».

Из глаз снова вытекла горячая ниточка слезы и упала в землю. Этого никто не заметил.

Глава 3. Ягоды Желаний

И лето макушки лизало

Оранжевой раной ножа.

Разрывы сердечных пожаров

Не заживают. Прощай!

И волосы выгорят в августе,

Как будто готовясь к зиме,

Как будто натянуты паруса,

Предчувствуя ветер морей.

Как будто в ногах моих скованных

Скисает танец чудес.

Я отпускаю, всё порвано,

Бинтами наперевес!

Я распускаю лентами,

И ягоды новых планет

Меня угощают вселенными,

Рождающих тёплый свет.

Меня обнимают посланники,

Ведут по туннелям дорог

Безвременны знания заранее,

Мерцает в пульсациях Бог.

И вихри печалей и радостей

Из сердца уплыли давно.

Младенца ведёт до старости

Под руку Богиня Любовь…

Когда мы проснулись, солнце уже пекло сквозь макушки деревьев. И только сейчас я заметила, что все деревья удивительно разные, неповторимые. Я встала, отряхиваясь от рыжих иголочек, и вдохнула смесь прекрасных ароматов утра. Меня окружали сотни деревьев, и большинство из них цвели.

— Это что? — я окинула взглядом деревья.

— Это… это наша работа, — зевая, потянулась Яшра.

— Я не цветовод, — усмехнулась я сразу.

— А цветы –то как раз трогать не надо. Наше дело — плоды.

— Каждый человек о чём-то мечтает, чего-то желает, — влез в наш разговор один из вчерашних парней, — И вот, пожалуйста, результаты их стремлений, — он подошёл к массивному дереву и потянул его за веточку с крупным цветком, изобразив, что его нос втянул божественный аромат, — меня, кстати, зовут Фрол.

— Это что… сад желаний? — моё сердце забилось трепетным восторгом, а в носу защипало снова восторженной солью слёз. Но я отвернулась. И подошла к первому же дереву, положив руку на его ствол.

Дерево зашелестело внутренним шумом. Я прикоснулось к нему лбом и ощутила морщинистую кору. Шум стал расползаться в тысячи голосов.

— Тысячи голосов, и все они об одном — прошептала я сама себе.

Гул в ушах усиливался, я обняла ствол крепче: «Я хочу, чтобы ты вернулся…» « Я хочу… хочу… пусть будет так… желаю… хочу». Я обняла ствол ещё крепче, поцеловала его кору, ощутив как грубое нуждается в нежном. Моя голова будто бы стала раскрываться и становиться гулом, или даже самим деревом. Я увидела девушку, стоящую посреди комнаты в раздумьях. На ней было бордовое шерстяное платье, а светлые волосы рассыпаны по плечам. Её глаза были красными и немного опухшими. Она только что плакала. Я ощутила, как кончики её пальцев дрожат. Она собирала вещи. Кажется, она переезжала. Я стала подходить к ней ближе и заметила, как из её головы тянется канатик вверх, он становится всё толще и толще, и наконец, формируется в дерево. «Так вот откуда они берут свои корни… из помыслов ваших!» — я почти подошла к девушке, как кто-то меня дёрнул за плечо.

— Не время! — Фрол стоял у меня за спиной и пытался отцепить меня от дерева, — её цветы ещё не принесли плодов.

Фрол почему-то усмехался. Мне же было не до шуток. Только что я перешагнула из мира в мир, как из одной квартиры в соседнюю.

— Каковы правила? — недоумевала я.

— Мы работаем парами. Мы — посланники желаний. Нас называют ангелами. Но это всё бредни. Просто такова наша функция здесь. Приносить плоды желаемого, — начал Фрол.

— И не всегда это желаемое такое уж прекрасное, — добавила Яшра, скривив гримасу. Она усиленно очищала свой палантин от какого-то репейника.

— Да, однажды нам пришлось нести ящик Пандоры! — открыл рот наконец третий, — и все человеческие беды высыпались наружу, хоть мы и умоляли не открывать его…

— Это когда такое было хоть, Ардон? — возмутилась Яшра.

— Да вас не было тогда ещё… — продолжил третий и поднял свои чистые голубые глаза на меня.

— Ну вот так всегда — всё интересное без нас, — как будто всерьёз расстроилась Яшра.

— Яшра, ты всегда такая радикальная. Нет ничего — ни доброго, ни злого, — продолжил Фрол.

Яшра не ответила. Она осталась при своём мнении, продолжив отдирать репейник от узорчатого платка.

Глава 4. Кубик Рубика

Третий наш товарищ по имени Ардон рассказал мне все прелести жизни в мире дэв. Он показал мне цветущий сад, рассказал, что он работает с Фролом, а мы работаем с Яшрой. Показал наши деревья и наших подопечных. Деревья плодоносят желания, которые мы доставляем из этого мира в тот. Всё очень просто. Раньше срока исполнять желание нельзя. Вмешиваться в ход событий нельзя. И только лишь направлять можно. Намекать, как будет правильно. Я увидела и других «почтальонов». Все они работали по двое. Я шла мимо стволов деревьев, смотрела на них. О чём же мечтаем мы здесь? О чём мечтаю, например, я? Я вскинула голову и увидела сиреневое небо, летящую синюю птицу в нём. Я засунула руки в свои лохматые рыжие волосы, будто пытаясь найти ответ, вцепиться в него и удержать. Возможно, он летит в этом небе.

Вам никогда не казалось, что вас обманывают, что всё есть бесконечный сон с разными подуровнями, иллюзиями, вечными переходами с одного уровня на другой, из одного сна в другой, из менее простого в более сложный. Вечный кубик Рубика, который так и не может сложиться в единую гармонию, запутавшись в лабиринтах познания самого себя. И мы все держим его в руках, головах, крутим, вертим, пытаемся собрать, пытаемся вырваться из этого сна, а кубик всё смеётся над нами, пляшет и смеётся. О, бесконечный Абсолют, сколько в тебе этих кубиков, сколько сознаний, рёбер и поворотов, ты сам себя вертишь, сам познаёшь, сам порождаешь и сам убиваешь. Где же тьма, а где добро? Всё перемешалось в одно. Нет ничего. Ничего нет.

Чем дальше мы идём, чем дальше пытаемся вырваться, распутав все кармические узлы, тем сильнее мы затягиваем другие. Вся эта зеркальная зазеркальность, кто же в ней кукловод? Выходит, что мы сами. Сами дёргаем себя за эти ниточки.

Однажды я спала в зеркальном шкафу. Всё искривлялось, всё отражалось в нём. Тысячи меня, тысячи моих воплощений, миллиарды миров, вереницы их пересечений. От этого количества мне так одиноко. Я маленький странник-комета, летящий мимо миров. И нет значения, куда лететь вверх или вниз, быть больше или меньше. Потому что любой силе есть большая сила, любому миру есть лучший мир. Нет никакого конца. Нет никакого приюта. И нет никакого дома. Мы все везде спим. Нам некуда уходить. Некуда бежать. И негде оставаться.

В груди моей живёт единорог, который бьётся рогом в небо. Вечно, не предавая свои мечты, а вознося их к звёздам, я жила в безумном танце о чём-то прекрасном. Я хотела танцевать и петь что-то важное и непознанное, выражать то, что из сердца у меня течёт наружу. Я — крик и шёпот вместе. Я контраст. Я на грани. Я и есть эти грани.

Белые облака, как фарфоровые блюдца, плыли над моей головой в сиреневом небе. Синяя птица давно скрылась с моего поля зрения. Я опустила голову. Перед глазами возник быстро подходящий ко мне мужчина.

— Ты о чём думаешь тут, Анисия?

— Я смотрела на птицу, — от неожиданности я не знала, что ответить.

— Нечего тут смотреть, надо делать, — резко оборвал он.

— Что делать?

— Тебе что, не объяснили? — он возмутился.

— Разве здесь кто-нибудь что-нибудь знает о кубике Рубика? — я вздохнула и положила себе на грудь руку. Единорог очень больно кололся изнутри и, видно, очень хотел наружу. Если бы он сейчас вырвался и спас меня.

— О каком кубике ещё? Твоё дело следить за деревьями. Твоё дело маленькое. И как вообще тебя сюда пустили? — Он гневался, это было заметно.

— А почему меня могли не пустить? — вскинула брови я.

— Да твоя карма, как колесо. Ты вечно должна была ожидать то, что никогда не пришло б к тебе, — брезгливо и одновременно раздражённо он начал наступать на меня.

— Значит, даже у колеса есть выход, — в упор посмотрела на него я.

— И этот выход — делать то, что говорю я.

— А кто ты? Я что-то не помню тебя… Я недавно совсем тут, и плохо понимаю правила новой игры…

— Я Смардл. Вестник смерти.

— Не очень приятно. Ну да ладно, — я попыталась изобразить улыбку на лице.

— Анниска, а ну -ка пошли, — Яшра дёрнула меня за рукав, — ты чего это с ним говоришь, пошли на нашу территорию.

— А кто это?

— Смардл. У тебя с ним давний конфликт, — осторожно прошептала она.

— Конфликт? С ним? По какому поводу? Я что-то не помню. Только сердце что-то побаливает…

— Война за любовь. В его мире нет её. Он хотел сделать тебя своей прислужницей, но ты отказалась. Многие скажут, что нет тьмы и нет зла. Но я скажу тебе, что есть Смардл. И он может принять любые формы, но суть его останется смердящей, — Яшра сжала мою ладонь, и лицо её исказила самая неприятная из эмоций.

— Яша, моё сердце так ноет… помоги мне. Я запуталась в этих мирах. Всё слишком бесконечно и бессмертно. Нет смерти. Нет никакого Смардла! — Здесь мы обе рассмеялись и начали идти к участку с «нашими» деревьями.

— Мы голуби, которых кормит Господь своей любовью. Я и ты — маленькие голуби, глупые синие птицы, которых Бог прикармливает этими крохами. И от голода мы слетаемся и клюём его любовь. Он так милостив к нам, что кормит нас этими крохами. Но есть ещё выход — это сгореть. В огонь, чтобы летели перья только…

— Сколько раз мы гнездились в разных галактиках, сколько раз нас разоряли. Сколько раз мы горели фениксами и воскресали, будто нет на нас инквизиции. Будто срубив одну голову, у нас вырастает их три. Магический кубик всё двигается, зеркала — отражают, а мы — летим…

Дальше мы обе шли молча.

Глава 5. Почтовые голуби

Кто же станет воином теперь?

Кто намажет щёки мелом?

Уходя из дома, верь —

Крест тебе — замена стрелам.

Уходя из дома, верь —

Звёзды будут маяками.

И откроется любая дверь

Тем, кто на пороге с рюкзаками.

Пусть тебе завяжет Бог

Волосы в тугие ленты

И того, чего ты сам не смог —

Горизонтом чертят континенты.

И разломов скал седой прищур,

И солёный возглас моря…

На шнурке у сердца я ношу

Господа Святую Волю.

Передо мной стояло несколько деревьев. Я подошла к одному из них, прикоснувшись к плоду, который готов был сам упасть в мои ладони. Я взяла светящийся плод и прикоснулась лбом к дереву, шагнув всем существом в него. Я оказалась в человеческом мире. В моих руках был пакет. Я точно знала, куда я иду и зачем. Обычная шумная улица. В моём пакете хлеб, кажется что-то ещё, вроде маленький самолётик. Я иду к автобусной остановке и оставляю пакет на скамейке, где сидит маленькая девочка лет 7, кажется, она из бедной семьи.

— Привет, Алиса. Ты хотела то, что я принесла. Возьми.

— Спасибо. А ты кто? — подняла на меня глаза девочка

— Я почтальон.

Девочка взяла в руки пакет.

— О чём ты мечтала? — продолжила я

— О самолёте, чтобы улететь отсюда туда, где хлеб растёт на деревьях. Мне так папа говорит, что у нас хлеб на деревьях не растёт. Это значит, что есть место, где он растёт на деревьях. Этот же хлеб с дерева?

— Конечно! С твоего дерева…

Я зашла за остановку и посмотрела через стекло на макушку Алисы. Оттуда вилась тонкая верёвочка, которая превращалась в ствол дерева. Мысленно я перелетела к его кроне. Открыла глаза, и вот я снова тут. Я села на землю. Яшра смотрела на меня, глубокими и нежными глазами.

— С первой посылкой тебя, Анни.

— Кто ещё ждёт?

— Достаточно их, плодоносных. Работа кипит! Вот смотри — здесь очень много плодов, — Яшра указала на светящееся плодами дерево. Я увидела, что один плод был, как большая хрустальная капля с младенцем внутри.

— Смотри, Яшра. Это дерево засыхает. И на нём никогда не было плодов. Почему?

— Не знаю. Наше дело — носить посылки. А это что-то странное. Лоза, что не даёт плодов — скоро засыхает, — развела руками Яшра.

— А тебе не кажется, что мечта — есть мечта? Она — лишь птица в груди. И что не всем птицам нужна свобода.

— А что тогда нужно?

— Я посмотрю.

— Это дерево одного слепого старика. Он музыкант.

— Тогда я послушаю.

Я прислонилась ухом к дереву и почувствовала, как оно медленно увядает. Мне стало пронзительно грустно. Я услышала рой таких же грустных мелодий. Мои уши стали моей душой. Но мои глаза не перестали плакать. Яшра однажды сказала, что она любит мир за то, что в них есть глаза и руки. Как же она права! Я слушала дальше, уловив одну из тысяч музыкальных нитей. Я стала сама этой музыкой. Прекрасной музыкой о любви и красоте. Звуки танцевали со мной хоровод, пока я не оказалась в квартире старика.

Часы напряжённо тикали. Старый пыльный сервант. Ковёр на полу. Овальный стол. Кровать. Серые старые обои. Угол комнаты. В нём чехол контрабаса. Пара скрипок. Дудочка. Кажется, что-то ещё. Тишина. Всё стоит очень аккуратно. Будто всегда ставится ровно на одно и то же место. На стуле посреди комнаты сидит он. Смотрит куда-то в одну точку. Будто в этой точке он разматывает свои божественные инструментальные увертюры. Разматывает прямо себе на смычок. Там их начало. И там же их конец. И что-то есть между началом и концом.

— Роджеро, ты так стар… — Я положила очень мягко и осторожно свою руку ему на плечо. Он даже не вздрогнул, — Почему ты ничего не хотел в своей жизни?

— То, что я хотел, я делал. Я сочинял музыку. Чего ещё я мог пожелать? — разомкнул он слипшиеся от долгого молчания губы.

— Но разве не было у тебя хоть какой-нибудь мечты?

Старик повис в молчании. Я стояла за его спиной.

— Бог лишил меня глаз. Я никогда не имел зрения. Может, от этого я и стал сочинять музыку. Наверное, я хотел… хотел увидеть Красоту. Только как я могу увидеть то, чего не знаю, как представить?

— Ты хотел прозреть?

— Нет. Мне не казалось, что я слеп. Мне казалось, что остальные глухи.

— Так ты хочешь глаза? Знаешь, Роджеро, одна моя знакомая говорит, что она любит мир за руки и глаза. Считай, что руку тебе я протянула. Осталось получить только глаза…

Он вздохнул. Я взяла его за руки, сев у его колен. Роджеро молчал.

— Сыграешь мне? — спросила я

— Подай скрипку.

Я поднесла скрипку. Он, ощупывая, взял её, зажав подбородком. И начал играть, водя смычок по струнам, как нож по маслу, как коньки по льду, извлекая незримое торжество звуков.

— Пожелай увидеть, Роджеро…

— А ты обещаешь, что если я увижу, то непременно — Красоту?

Глава 6. Ожившие камни

Блажен, кто бегает босой

Как ржавый всполох полосой.

Хитросплетенья карм и кадров, слов и вдохов.

В погоне, в остановках Бога.

Пусть звёзды манят нас к мечтам,

А свет окон вернёт в дома.

Бессмертье выльется в слова

Меж стук колёс и сердца стоны…

Когда я вернулась, Яшра негодовала у одного из деревьев. Оно почему-то горело, а капля с младенцем была разбита. Всё, что светилось на чудесном дереве, вдруг стало засыхать и рушиться. Духи дерева заволновались. Птицы стали покидать его ветви. Один из духов-хранителей дерева из нежно-салатового цвета стал неожиданно бурым.

— Что тут произошло? — ужаснулась я.

— Это просто ужасно! Посмотри, что они натворили?

— Кто?

— Да снова они поссорились. Посмотри, как всё засыхает! — Яшра была вся в слезах, — И мы ничего, понимаешь, ничего не можем сделать! Никак не можем это сохранить. Мне говорили, что привязываться к деревьям нельзя, но нет моих сил больше это видеть!

— Старик был прав. С хорошим зрением имей хорошее сердце…

— Ты что, ходила к слепому?

— Да. Послушала его. А знаешь, он очень мудр.

Мы поплелись сквозь наш сад к горе с вековыми узорами и больше не говорили про сгоревшее дерево. Узкие тропы скалистых коридоров вели нас всё дальше от благоухающих садов Желаний. Мы останавливались и снова шли. Срывали сочные травы под ногами. Рассматривали морщинистую кожу ящериц на молчаливых камнях. Лёгкий шёпот чьих-то молитв застыл в этих тяжёлых булыжниках, и мы пытались прочесть, о чём молились и, главное, кто. Мы лежали на полянах сами, как камни. Гладили диких лошадей с гривами шоколадного цвета.

— Ты знаешь, что не только мы так путешествуем? Всё во Вселенной постоянно движется, -Яшра укутывала плечи серым платком, а вечер укутывал мои плечи темнеющим небом.

— Да, я знаю, что булыжники разных размеров путешествуют по дну некоего высохшего озера. — Камни летают даже в космосе! — подхватила тему Яшра.

— Но эти камни движутся медленно, при этом пересекая пустыню. Людям так и не случилось подловить камни в момент их передвижения. Только стоит наблюдателям отойти в сторону, как булыжники нaчинaют передвигаться, оставляя за собой симпатичные следы-бороздки. Исследователи ломают головы, тем временем, беспокойные камни ползут по песчаной поверхности. Камни-путешественники именно пoлзут, словно кто-то невидимый тянет их зa сoбой.

— Наверное, их тянет карма! — Яшра засмеялась, пронзив чистый горный воздух своим игривым голосом.

— Или любовь, — улыбнулась в ответ я, — Куда же они ползут? Может, они ищут свой дом? Или их тянут познания. Почему их сердца так неспокойны? Куда все они летят во всех мирах и Вселенных, что заставляет всех постоянно двигаться? — я погрузилась в долгое размышление о наших бесконечных путях.

— Какое самое страшное желание тебе попалось в деревьях? Есть то, что ты не смогла выполнить? — продолжила я после долгой паузы.

— Наверное, это самое печальное желание, — начала свой рассказ Яшра в уже темный ночной воздух, — Пациентка одной психбольницы постоянно спрашивала о муже и просила о том, чтобы ей дали ему написать. Её письма состояли из единственного, постоянно повторяющегося словосочетания «Herzensschatzi komm»

— Что это значит?

— «Сердечко, вернись». Строки её писем наслаиваются друг на друга так, что, если посмотреть на лист письма издалека, кажется, что это ритм сердца, кардиограмма. Строки плотными и болезненными волнами заполняют всё пространство, делая текст сплошной чёрной нечитаемой массой. Бесконечные мольбы несчастной просят вернуться его сердце.

— Его сердцу есть, куда возвращаться, — ответила я.

Так мы шли или плелись, бежали или летели, пока не добрались до дома Альгизы. Местная ведьма — её тёмные волосы c вплетёнными туда цветными нитками и добрые зеленющие глаза, кот Шалфей и куча глиняной посуды. Помощник по хозяйству — маленький и юркий Дорофей. Почему-то в её доме я сразу почувствовала себя защищено. Что называется, «как у себя дома». Всё здесь мне показалось уютным и знакомым. Даже эти каменные стены её древнего грота. Звёзды прожигали занавески маленьких окошек Альгизы. Под потолком весела гирлянда разноцветных лампадок. Ведьма кормила нас кашей и тёплым молоком. Мы молча ели. Предстояла ночь у ведьмы, которая непосредственно общается с Властителями Кармы. Но сейчас нас ничего так не волновало, как побыстрее бы добраться до кровати и уснуть самым обычным сном уставших путников…

Глава 7. Альгиза

Проснувшись, мы с Яшрой сразу пошли к столу, где вчера и простились с Альгизой. Она стояла над какой-то огромной книгой и раскладывала засушенные травинки по кучкам. На ней была тёмно-зелёная длинная юбка и светлая блуза из тонкого крепдешина. На руках было много завязанных браслетов из кожи, а на груди — амулетов. Она очень сосредоточенно смотрела в книгу, закусив губу, а в одной руке держала засушенный стебель растения. Мы подошли к ней и пожелали доброго утра.

— Альгиза, расскажи нам, что к чему? Ты же многое знаешь, — начали мы.

— Чего знать хотите? — она обернулась, отложила стебель и повернулась к полке с магическими инструментами, рунами и картами.

— Ты давно здесь?

— Я всегда здесь. И всегда буду. Тут мой дом и мои дела тут, — уверенно ответила ведьма.

— Ты никуда не идёшь, потому что всё знаешь? — продолжила свой допрос я.

— Можно пройти все океаны, а потом вернуться в свой сад, чтобы познать истину в капле росы…

— Где истина? Какова она? — Яшра вступила в эту беседу тоже.

— Истина в том, что истин не существует, — улыбнулась знахарка и вытащила с полки браслет с головой барса и протянула мне его.

— Спасибо, это же мой тотем, — приняла я дар.

— Да, этот зверь теперь будет твоим поводырем. Если слишком тебя унесёт в небо — вернёт домой. Если дом окажется чужим — уведёт в родной.

Я надела барса на руку, его глаза вспыхнули охровым огнём. Поток энергии прошёлся по моему телу приятной волной, дойдя до затылка.

— Мы прошли несколько миров, но так и не знаем, где наша остановка. Мы так и не знаем, зачем так устроена бесконечность, — стала говорить я, надеясь на то, что кудесница нам поможет.

— Встань там, где ты захочешь стоять. Это и будет твоей судьбой, — она даже как-то притопнула ногой, намекая, что она стоит там, где ей надо.

— Разве она существует, судьба?

— Да, мы сами себе прописываем судьбу. Выбор тоже есть. У человека изначально четыре дороги жизни. Властители Кармы охраняют эту информацию.

— Зачем же мы появились в этих лабиринтах?

— Все души были созданы в одно мгновение, когда абсолют проявил себя в сознательных формах. Через единение двойственности рождается расширения сознания. Каждая душа была создана с близнецом, своей зеркальной половинкой.

— И где мне найти этого близнеца? — внезапно мне стало очень тревожно.

— Встретить его — едва ли не самое простое дело в твоих путешествиях! Все люди в твоём окружении — они уже были во всех твоих жизнях, — улыбалась Альгиза, — ты же помнишь меня…

— Да, прошлое никуда не уходит, оно отражается в нас всеми нашими воплощениями. Тогда почему меня преследует Смардл, почему эта тьма всегда рядом со мной?

— Нет темных существ, есть темные мысли. И запомни, что на пути твоём никто тебе не враг, и никто не друг, но каждый тебе — учитель. На фоне тёмного каждую жизнь ты становишься ещё светлее.

— Альгиза, я так не хочу тебя потерять! — я бросилась к знахарке на шею.

— Как же это возможно, глупая босая девочка… Ты же всегда приходишь ко мне, и я всегда даю тебе защиту. Такое никогда не теряется. И такое просто так не находится, — Альгиза провела своей мягкой рукой по моему затылку.

— Скажи мне, я постоянно буду умирать? — расплакалась на её плече я.

— Нет, — Она замолчала на пару мгновений, — Ты постоянно будешь бессмертной.

Мохнатый тёмно-серый Шалфей, мурлыкая, тёрся о наши ноги. Яшра сидела рядом и улыбалась, её глаза блестели спокойным огнём. Альгиза отпустила меня, и начала деловито готовить нам травяной чай. Вытащила хлеб из печки и достала масла с банкой варенья. Мы пили чай втроём. Смотрели друг на друга и улыбались, опуская взгляды каждый в свои чашки. В этом хранилище чудес всегда пахло сосновыми шишками, из которых она делала какой-то целебный отвар. В её доме всегда было тепло и защищенно. Может, это заклинания и амулеты. А может, Это сама Альгиза такая. Не знаю, но всё загадочное стало вдруг простым. Я понимала, что меня снова ждёт полёт, но он уже не пугал меня. Мои нежные и оттого сильные крылья вели меня к моей мечте.

Фаэтон

По потолку кто-то ходил уже сутки. К этому звуку можно привыкнуть, особенно, если включить радио «фоном». Главное, не поднимать головы и не всматриваться. Лампочку можно погасить, ведь экран монитора достаточно освещает пространство.

Она ещё не привыкла к расположению выключателей в новом жилье, но везде, где ни обитала она, справа от компьютера стоял кофе или чашка чая. Кажется, что еды не нужно было вовсе. Здесь ей было спокойней, чем в предыдущем захваченном мирке. Конечно, внутри ничего не изменилось, но всё равно, ей было проще. Можно было спокойно рассуждать о теории желаний. Но она не могла догадаться, что в это время за стеной дышал мужчина. Он часа два вернулся с работы, и ещё не успел раздеться. Он сел за компьютер и подключился к сети. В правом нижнем уголке вдруг всплыл квадратик сообщения.

— Привет. Ты не знаешь, как происходит материализация желаний в этом мире?

— Это спам?

— Нет. Это мир 3789?

— Это мир денег и заблуждений из-за денег.

— Значит, я туда попала.

— Оригинально Вы знакомитесь, девушка! но на знакомства я не настроен.

— Зато я полгода настраивалась. Так что уж придётся.

— Пожалуйста, не провоцируйте меня…

— А Вы — меня.

— На что?

— Называть Вас тупым напрасным придурком.

— Ну это уж слишком!

— Меня зовут Мирри.

— Александр

— Итак, Алекс, вы мне должны теперь всё объяснить.

— Что-что я должен? у меня нет долгов.

— Как Вы меркантильны! Вы за связь платите?

— У меня безлимит.

— А у меня галактический спутник сейчас собьётся с волны с вашим 3789 и встретимся мы через 500 000 миллиардов лет. устраивает?

— Очень даже. я как раз отдохну.

— У меня нет столько времени.

— Ты пьяная?

— Нет, я не употребляю пыль. Пришлите фото.

«отсылка файла»

*скачивание завершено*

— А Вы не очень-то изменились…

— ???

— Только побрейтесь что ли…

— А свою пришлёшь?

— Не помнишь меня?

— Я вообще не понимаю, что происходит!

— Меня зовут Мирри. Я живу в параллельных пространствах с тех пор, как ушла из дома. Мою планету Фаэтон уничтожили враждующие существа. Когда я потеряла родных, которые, скорее всего, погибли во время взрыва, я не смогла нигде остаться и ушла в космическое плавание. Других выживших расселяли по планетам, пригодным для жизни. Другие — оказались в плену. Тебя послали не в лучший мир. Ты вряд ли помнишь что-то о взрыве. Ведь это было так давно… Поясню заранее — течение времени везде происходит по-разному. Но, знаешь, тело твоё не изменилось. Прости, что я на ты. Но мне кажется, что я могу так тебя называть. Звали тебя Киррмио.

— Погоди, я закурю. Такого я ещё не слышал.

— Забей в Яндекс, там есть кое-что, но очень скупо. И ещё, если я нащупала ваш мир в сети, я могу как-то встретиться с тобой.

— Я не верю в это. Я всю жизнь прожил здесь, в этой долбанной Москве, у меня есть мать, сестра.

— Хорошо, я попробую доказать тебе. Ты женился? Тебе же 30 по-земному?

— Да, в марте будет.

— Так женился..?

— Нет.

— Ты так далеко, но я бы расстроилась. Я знаю, мы встретимся, когда тебе исполнится 30.

— Ты странная.

— Мы были вместе. Однажды на Плоской поляне мы поставили друг другу знаки. На внутренней стороны руки у тебя должна быть метка.

— На какой руке?

— На левой.

— Ну там есть врождённое пятно.

— В виде буквы «М»

— Откуда ты знаешь?

— Это делала я.

— И вы там на русском болтаете?

— Нет. у нас давно межгалактический был. У меня переводчик стоит автоматический.

— Ты пишешь не на русском?

— Нет. Твои слова мне тоже переводят

— Можно отключить?

— Да.

— Попробуем?

— Извини, символы какие-то.

— У меня тоже полный бред (((

— Не будем терять время. продолжаю с переводчиком.

— Если он взорвался и выживших переселили, где ты?

— Я в параллельном пространстве нахожусь. Пространство спроецировано в Ваш мир

— Ты материальна?

— Вполне.

*связь приостановлена*

Она встала и подошла к окну, там было темно и наверное, промозгло. Стуки по потолку продолжались. Этот мир просуществует ещё неделю. Она ненавидела исчезновение спроецированного пространства. Ведь нужно обязательно успеть переместиться, чтобы не застрять в небытии. Нужно найти Киррмио. Он совсем не изменился, и это очень радовало. Сердце затрепетало так, будто они снова стоят на Плоской поляне, будто…

Хорошо, что он жив. Хорошо, что не женат.

Ей приходилось очень тщательно рассчитывать продвижение спроецированного пространства. Ведь можно угодить в миры с законами, неподвластными обычному фаэтонцу. Память может стереться, тело трансформироваться, да мало ли чего ещё может произойти с ней. За неделю устроенный мир исчезал, и чёрная воронка превращала всё в пустоту.

Фаэтонка быстро освоила программу коннекта с другими цивилизациями. Этим пользовались давно, но зачем ей нужно это было тогда? Когда существовала огромная поляна, на которую приходил он. Казалось, что можно задохнуться друг другом, казалось, что Вселенной мало. Но нет — слишком много. Ведь её занесло уже очень далеко от места, где был Фаэтон, а карта показывала, что до 3789 на одних проецированиях не доберёшься, нужен корабль, навигатор, и вперёд, через тернии — к звёздам. Где взять корабль «свободному путнику пространств» Мирри не знала.

Она вошла в поисковую систему.

«Корабль до 3789»

— рейсов нет 12 000 световых лет

— корабль в аренду, корабль в кредит, корабль «ультрамакс»

— корабль до 3789 потерпел крушение, столкнувшись с 2376. Причины технических неполадок не установлены. Ведутся работы.

Пробежав по ссылкам, было понятно, что корабль-3789 не светит. А ждать 12 000 лет — это не для Мирри.

Девушка встала и пошла в ванну. Возможно, светлые мысли появятся, приняв душ?

Она посмотрела в зеркало. Оттуда смотрели серые, почти ледяные, глаза. Гладь зеркала стала медленно раздвигаться. Послышались характерные звуки, словно крики чаек. Тело проникало в шумящий густой поток. Глаза всё смотрели, смотрели, смотрели…

Я бы хотела посмотреть на чаек, посидеть с ним на земном пляже, чтобы «их» море проглотило наши мысли, чтобы я смогла начертить на песке его имя, пускай земное, но Его…

Руки провалились в зыбкий материал. Показалось, что кровь стала гуще. Веки не поднимались. Дышать можно, но вздох даётся тяжело. Проецирование? Ошибка? Планета? Воображение?

Глаза наконец-то открылись. Первое, что заметила Мирри — половина неба чёрная, другая — серебристая. Скорее всего, это переход миров.

Звуки звенящих чаек-колокольчиков продолжались, но медленно уходили в край неба.

Мирри посмотрела под ноги — на ней были чёрные башмаки, под башмаками — серенький, но крупный песок. Она попыталась встать. Осмотрелась. Никакого моря нет. Рука соскользнула по шероховатому пласту. Книга!

«Дневник Петро Джонса»

«Я начинаю своё повествование об этой поездке. Возможно, от одиночества, я начал эти записи 14 февраля 1914 года. Антони вернулся домой. Он объяснил это тем, что он должен растить дочь. А Джулия здесь ни при чём…»

Хоть бы что-нибудь полезное, — подумала Мирри.

Она захлопнула книгу. И открыла снова.

«Записи Спарка.

…ветер дул с такой силой, что Анори я потерял из виду. Вот уже прошло лет 5, а я всё хожу в этом тумане.

4501 год, ноябрь.»

Так, это уже интересно! Что за разброс по времени?

«Марлен была самой красивой. Я не забуду её бумажные самолётики с признаниями в любви. Или ненависти? 1999 год. Карл Фримэн»

«Я не нашла своего любимого братика Ваню… и маму Анастасию. Леночка. 2067 год»

«Я искала Александра вот уже 500 000 лет. Мирри»

«Книга расставаний» — дошло до Мирри. И последняя запись — её. Пугающие цифры. Остаётся только надеяться, что это лишь нелучший вариант будущего. А насчёт теории желаний она так и не выяснила. Как там земляне воплощают желаемое? Неужели одной Любви недостаточно, чтобы всё изменить?

На горизонте появилась фигура. Кажется, это лошадь. Она медленно передвигалась, будто бежала в воде или изображение замедлили в 100 раз. Мирри сделала шаг в сторону лошади. Как ни странно, Мирри двигалась очень быстро. Загадка кроется в том, что лошадь находилась под серебристым небом, а Мирри — ещё под стальным. И вот стоит ли идти дальше?

Мирри пошла. Очень скоро она приблизилась к лошади и заметила, что граница небес осталась позади. Кроме лошади она увидела в низине маленькие остроугольные коробочки, похожие на деревенские домики. Она последовала к ним.

Кажется, что фаэтонка, идущая к домикам в низине, совсем забыла про 3789, про Киррмио, про книгу расставаний. Она улыбалась, широко и теперь уже очень медленно шагая чёрными большими ботинками.

Когда она подошла ближе, увидела, что все дома покинуты. По крайней мере, людей видно не было. Наконец, Мирри зашла в первый домик. Он был низкий, белый, с огородиком. Когда она зашла внутрь, она увидела деревянный стол. На столе стояло зеркало в чугунной оправе, а возле него лежала зелёненькая тетрадка. Мирри открыла тетрадь:

«Уходи из дома через зеркало, когда появится солнечный блеск. Саша»

Сердце перехватило так, будто его перевязали лесками. Мирри разрыдалась, упав на деревянный стол. Этот маленький подкидыш, непонятно откуда взявшийся, почему-то довёл её до слёз. Когда остаётся маленькая надежда — страх становится больше.

Мирри села за стол, спиной к окну, и стала напряжённо ловить блеск солнца в зеркале. Ничего не было. Так прошло три часа, и Мирри, незаметно для себя, заснула. Спать в чужом мире не рекомендуется в целях личной безопасности. Сон явил странный образ.

Сидело существо с головой, раздвоенной сверху. У него были тёмные мохнатые руки, в которых он держал какие-то свитки.

— Куда ты хочешь попасть?

Мирри задумалась. Казалось, что прошла вечность. И она никак не могла решить, куда.

— Может, ты хочешь в рай?

Мирри вспомнила своё детство. Вспомнила, как они жили. Там были живы её родители. Там не было взрыва. И там не было Киррмио.

— Я хочу к нему.

— Ты не знаешь, что там и ты не знаешь, где он.

— Я знаю, что я хочу попасть туда, где он. Меня не волнуют расстояния.

— Ты сделала свой выбор.

— У тебя есть монеты солнечной системы?

— Нет.

— Должникам здесь нет места. Ты не вернёшься сюда. Ты никуда не вернёшься.

— У меня есть «Книга расставаний».

— Это небольшая цена за встречу.

Он поморщился, но взял книгу из рук Мирри, и пропустил её в туннель.

Мирри догадывалась, что теперь она станет человеком планеты Земля. Она никогда не увидит своих родителей и никогда не сможет путешествовать по галактическим пространствам Вселенной, забыв родной межгалактический. Она вряд ли вспомнит, что была фаэтонкой, что носила имя Мирри, что любила Киррмио, что он целовал её на Плоской поляне… Мирри шла, глотая слёзы, шла, не чувствуя ног по голому, гладкому туннелю, похожему на кишечник. Её вибрации уплотнялись с каждым шагом, а память стиралась, но она почему-то продолжала плакать.

На улице стоял март, ветер был ещё холодный, а улицы покрыты льдом. Но весеннее небо надело безупречно-синий цвет. На свет появился ребёнок. Девочка. В электричке ехала бабушка с внуком Сашей и его сестрой Вероникой. Они ехали из Москвы в дом отдыха. Там родители Саши уже готовились к празднованию шестилетия Саши. В пирог поставили свечи. Саша мечтал о подарках и очень не хотел в этом году идти в школу. Но в тот момент он не думал, что под этим весенним небом родилась девочка, которую он повстречает в свои 30 лет. Может, это будет, интернет-кафе, а может быть, и что-то другое.