Хроники Хлои

Прежде всего хочу поблагодарить вас за все ваши комментарии. Год назад, когда я открыла свой блог, я и не думала, что так много людей заинтересуются мыслями семнадцатилетнего подростка, который часто чувствует себя не в своей тарелке. Благодарю[2].

Хлоя

Я поправила шапочку и глянула в зеркало. Отлично. За надежным укрытием тонального крема и помады я была, пожалуй, готова встретить новый день.

Мигом слетев по ступенькам с четвертого этажа, я на ходу заткнула уши наушниками. Внизу дверь все еще была сломана, и по лестнице тянуло холодным ветром. Если бы еще он додумался уничтожить этот неистребимый запах мочи!

Лили уже стояла на автобусной остановке. Она помахала мне, но я сделала вид, что не заметила, и продолжила путь. Нет, сегодняшним утром я снова не поеду вместе с ней.

Да и дался мне этот лицей. Мое будущее – все как на ладони. Через три месяца я окончу его с отличием и запишусь на филологический факультет универа. Но и шагу туда не сделаю.

Учеба в худшем случае требует оплаты, но и в лучшем она тебе ничего не платит.

Вчера утром мама снова получила заказное письмо. Она спрятала его в шкафу, под брюками, как и все предыдущие, но я не дура. Помимо работы в ресторане она еще и гладит для соседей прямо на дому. Я не могу продолжать висеть на ее шее. Со следующего года я тоже начну работать.

Пока я шла через весь город, улицы постепенно оживали, пробуждаясь. Утром всегда ощущаешь запах надежды. А вдруг это именно тот день, когда все в твоей жизни изменится? Неожиданная встреча. Блестящая идея. Внезапное решение. Отъезд.

Каждое утро я мысленным карандашом записываю в голове собственные мечты. И каждый вечер стираю их мысленным ластиком.

Всех знакомых, кого я встречала по пути, я радостно приветствовала, махая им рукой. Ведь мы живем здесь уже целых пять лет, и поэтому я знаю многих. Например, Лейлу, отводившую в школу младших – Ассию и Элиаса. Госпожу Лопе, попивавшую кофеек у своего окна. Ахмеда, парковавшего машину, Марселя, выгуливавшего своих двух чихуа-хуа. Нину, бежавшую, чтобы не пропустить автобус. Джордана, который никак не мог стронуть с места скутер. И наконец, Людмилу, которая изнывала в одиночестве перед входом в здание Д.

– А я тебя уже жду, – сказала она мне, открывая дверь.

Людмила живет на восьмом этаже в квартире-студии. Я у нее впервые. Она жестом показала, чтобы я села на раскладной диванчик.

– Алик сказал, что тебе можно доверять, – бросила она, доставая пакетик из-под низенького столика. Так что, ты подтверждаешь?

– Да, мне можно доверять.

– У кого ты обычно покупаешь?

– Я еще ни разу не покупала, это впервые. Меня раньше приятели угощали.

– О'кей. Дай посмотрю на кольцо.

Я протянула ей золотое кольцо, она осмотрела его так, будто что-то в этом понимала.

– Стоит десятку, согласна?

Я уверенно кивнула, скрывая этим, что не знала, что значит «десятка». Она показала мне маленький коричневый кубик, завернула его в кусочек фольги и сунула мне в руку.

– Если спросят, скажешь, что тебе продал Джо.

Я спрятала пакетик в рюкзак между тетрадками и учебниками, а затем направилась к двери. Я уже собиралась ее закрыть за собой, когда Людмила окликнула меня:

– Скажи, не та ли ты телка, что выиграла в прошлом году конкурс на лучшее сочинение?

Я сделала вид, что не расслышала, и вышла за дверь.

Лили

3 марта

Дорогой Марсель!

В субботу на мое двенадцатилетие крестная подарила мне дневник, то есть тебя. В общем-то, она добрая, несмотря на ее крысиные зубки, однако в данном случае она явно переборщила. Никогда я не видела пользы в таких дневниках, честно сказать, к тому же у меня и без того полно уроков. Ну и дневничок она подобрала – в розовой обложке с маленькими сердечками! Не хватало только стразиков для полного блеска.

Я совершенно не собиралась тебя использовать и даже оставила в кухне, надеясь, что кто-нибудь, Хлоя или мама, выбросит его вместе с остальными ненужными проспектами в помойку, но в тот самый момент произошло нечто такое, чем я обязательно должна с кем-нибудь поделиться, а я никому не могу это рассказать.

Так что я выкрасила твою обложку красным маркером, приделала замочек (согласись, лучше сразу принять меры предосторожности, не откладывая в долгий ящик) да к тому же нашла идеальное потайное местечко, но я не стану о нем писать. (Хлоя, если ты сейчас это читаешь, прекрати немедленно, а не то скажу маме, что ты таскаешь ее лифчики.)

Итак, я назвала тебя Марселем, очень надеюсь, что имя тебе понравилось. Это потому, что ты такой же красный, как Марсель Муссон со второго этажа, вернее, его лысина.

Пока не знаю, буду ли я что-то в тебя записывать, не исключено, что все получится как с лосьоном от прыщей: два вечера из трех я забываю о нем, но я все же постараюсь.

Так вот что я хочу тебе рассказать.

Сегодня утром, когда я ехала в автобусе, у меня все еще болел живот. Из-за этого я даже с трудом закончила завтракать, странно это, но я подумала, что все на нервной почве, из-за контрольной по английскому, беда у меня с неправильными глаголами. Правда, и после контрольной живот болеть не перестал. Тогда я подумала, что это из-за вчерашнего ужина. Мы с Хлоей подогрели себе какую-то гадость, что мама принесла из своего ресторана, уж поверь, если я говорю «гадость», значит, так оно и есть.

На уроке физкультуры мы сегодня играли в баскетбол. Минут десять, не меньше, я кричала Тео, чтобы он передал мне мяч, и подумай только, он сообразил это сделать, когда я как раз поправляла волосы, так что удар пришелся прямо на мой нос, из которого тут же закапала кровь, так что препод вывел меня с площадки.

Стоя на краю поля с заткнутыми туалетной бумагой ноздрями (ваты не оказалось), с запрокинутой назад головой, я вдруг услышала смешки позади себя. Это были ребята из 4С, сидевшие на трибуне и не сводившие с меня глаз. Маленький чернявый мальчишка с носом-рубильником поинтересовался, не попал ли мне мяч в задницу. Со смехом я ответила, что нет, только в нос. Они громко заржали, показывая на мой зад, и тогда я все поняла. Этим и объяснялась боль в животе, мама много раз рассказывала мне про месячные. И надо же такому случиться, что в тот день я как раз была в белых шортах!

Я попятилась к выходу, по стенке прошла вдоль изгороди и кое-как добралась до раздевалки. Ну и кровищи же из меня вышло, я и понятия не имела, что ее столько будет, короче, мои трусики напоминали главную улику преступления. Я постаралась отчистить их немного, как уж получилось, затем взяла несколько листов бумаги и подложила внутрь. Но сразу же поняла, что этого будет недостаточно, тогда я взяла весь рулон, придала ему плоскую форму и засунула туда целиком.

Так я весь день и проходила враскоряку, обернув вокруг талии пальто, к счастью, вроде бы никто ничего не заметил. Надо будет попросить маму купить прокладки.

Целую тебя, Марсель.

Лили

P.S.: Это я на всякий случай тебя целую, если вдруг окажется, что дело вовсе не в месячных, а в кровотечении из позвоночника из-за удара в голову, так что, возможно, завтра я уже умру.

Анна

Все наши завтраки проходят одинаково: я начинаю с просьбы выключить телевизор, потом пробую завести общий разговор, который всегда переходит в молчание. В конечном итоге я пытаюсь убедить себя, что, уставившись все вместе на экран, мы смотрим в одном направлении, а это не так уж плохо.

Лили, увлеченная мультфильмом, наливала молоко в тарелку:

– Мама, не могла бы ты в следующий раз купить нормальные хлопья?

– Сделай потише, пожалуйста. А эти чем не хороши?

На секунду она оторвала глаза от экрана и подняла на меня два своих зеленых кругляша:

– Знаешь, это плохая марка, хлопья у них – сплошная резина, нужно брать те, что ставят в магазине на среднюю полку, а не вниз, там всегда один отстой.

Не успела я ей ответить, как в проеме двери показалась голова Хлои, донеслось ее небрежное «пока-пока!» и голова тут же исчезла. Я успела ее догнать на лестнице.

– Хлоя, не присядешь с нами на пару минут?

Она оглянулась, испустив долгий вздох. Так и есть, дочь снова использовала тональный крем-аэрограф.

– Я не голодна.

– Само собой, как и каждое утро. Но ведь ты можешь иногда просто провести с нами время, не так ли? Это единственный момент, когда мы можем побыть все вместе.

– И кто, по-твоему, в этом виноват? – испепелила она меня взглядом, прежде чем броситься вниз по ступенькам.

Я все еще стояла на лестничной площадке, когда зазвонил домофон. Отвечать я не стала: я никого не ждала, девяносто процентов из ста, что кто-то опять попытается мне всучить жалюзи или подготовить меня к встрече с Иеговой.

Двумя минутами позже в дверь постучали. Осторожно, на цыпочках, я подошла и заглянула в глазок. С той стороны оказался мужчина, со столь же многообещающе приятным видом, как колоноскопия. Я догадывалась, что за этим последует, но выхода не оставалось. Пришлось открыть дверь.

– Госпожа Мулино? Доброе утро, мое имя – господин Ренар, коллектор, можно войти?

Вопрос был риторическим, коллектор уже находился в моей квартире без всяких там вопросительных знаков. Он заглянул в свою папку и достал оттуда листок. Я прикрыла дверь в гостиную, чтобы нас не услышала Лили.

– Рад вас видеть. Полагаю, до вас не доходили мои многочисленные послания?

– Нет, я их получила. Простите, но я…

– В таком случае вы знаете, почему я здесь, – отрезал он. – Мне приходится лично вручать вам этот документ, обязывающий вас срочно оплатить задолженность в 5 225 евро кредитной организации «Цефитис».

Я взяла протянутые мне ручку и долговую квитанцию, бегло просмотрела ее и, прислонив листок к стене, поставила внизу подпись.

– Можно задать вопрос, господин Ренар? – спросила я, возвращая документ.

– Пожалуйста.

– Как вы полагаете, если я не смогла внести столько ежемесячных платежей, каким образом мне удастся собрать сразу пять тысяч двести двадцать пять евро?

Пожав плечами, он изобразил сострадательную улыбку.

– Простите, поначалу кредиторы проявили терпение, но, признайте, вы же не выполняете своих обязательств!

– Обещаю сделать все, что в моих силах. Я буду вносить по сто десять евро в месяц для погашения кредита, как это и делала всегда, за исключением трех раз, и то только потому, что не смогла. Да поймите вы, я действительно не смогла. Какое право они имеют требовать теперь от меня выплаты всей суммы целиком?

– Имеют. «Цефитис» предложил вам график выплат, чтобы наверстать упущенное, и вы следовали ему, но только поначалу. Я как раз и собирался вам предложить новую сделку, но… вы мне не ответили. К сожалению, сейчас уже слишком поздно что-то предпринимать.

Мне так хотелось протестовать, умолять, поклясться, что я – честный человек и пыталась изо всех сил уложиться в этот чертов график, но как можно было объяснить и коллектору, и кредиторам, что все, заработанное мной, тут же уходит на латание всевозможных дыр, и если порой мне удается вынырнуть на секунду из бесконечных волн моих долгов, то только на секунду, а уже в следующую я опять глотаю воду, накрытая новой волной, хочу я этого или нет. То карданный вал машины ломается, то стиралка выходит из строя, то нужно оплачивать школьную поездку Лили, то Хлое требуется купить бóльший размер лифчика. И если кто-то любит сюрпризы, то лично я предпочитаю никогда их не знать. У меня возникло безумное желание сказать этому человеку, что деньги я трачу не на себя, чтобы пожариться недельку-другую на солнышке где-нибудь на курорте, и уж точно не на драгоценности.

И если бы я не была настолько загнана в угол, то никогда не взяла бы кредит под чудовищные проценты. Мне захотелось разом выложить все это ему, но единственное, на что я оказалась способна, – это испустить жалобный вздох и разразиться рыданиями.

Представителю коллекторского агентства стало неудобно, а мне – еще хуже, оттого что я вынудила его испытывать неловкость. Пока я пыталась овладеть собой, он закашлялся, протянул было руку, чтобы тронуть меня за плечо, но, видимо сообразив, что он мне не друг и не знакомый, отдернул ее и стал рассеянно перебирать документы в папке.

– Извините, если я вас так расстроил, – только и сказал он.

– А если я не смогу заплатить, что произойдет?

Он вздохнул.

– Мы будем вынуждены обратиться в суд, чтобы добиться погашения долга всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами. Положитесь на мой опыт, именно так и бывает.

– Конфискация имущества?

– Возможно.

– Ну, так вот оно – решение! Моей машине скоро стукнет двадцать, окна в ней не открываются, и третья скорость не работает, есть прекрасная возможность получить за нее тридцать евро, значит, останется пять тысяч сто девяносто пять, всего-то. Или я могу подселить кого-нибудь в мою четырехкомнатную квартиру в доме экономкласса, к тому же с очень оригинальным лифтом, это также позволит мне выручить…

Не успела я закончить фразу, как дверь в гостиную открылась и показалась Лили с ободком молока вокруг губ. Увидев мои слезы, она насупилась.

– Что с тобой, мама?

– Да так, ничего, – ответила я, вытирая слезы ладонью.

Дочка подбородком указала на коллектора. Несомненно, она подслушивала.

– А плачешь почему? Это из-за господина Вóрона?[3]

– Господина Ренара, – поправил тот девочку. – Я как раз собирался уходить, хорошего вам дня.

Он открыл дверь, бросил на меня последний взгляд и устремился вниз по лестнице. Пока я еще не закрыла дверь, Лили, просунув голову в проем, пустила ему на прощание:

– Оперение у вас ничего, вот только от клюва несет хуже, чем от сыра!

Она быстро надела куртку, нацепила рюкзак и исчезла вслед за ним.

Хроники Хлои

Четверг – лучший день для прогуливания занятий. Лили возвращается из коллежа лишь в пять часов, а мама в обед не приходит: она навещает бабушку. Так что квартира в моем полном распоряжении, я больше ничья дочка или сестра. Могу делать, что хочу, и принимать у себя, кого хочу.

Вот уже шесть дней мы встречаемся с Кевином. Мне кажется, я в него влюблена. Он такой милый! Работает Кевин в пекарне, в нижней части города. Всегда, когда на обратном пути из лицея я захожу туда за хлебом, он выглядит очень счастливым. Не слишком-то он красив, но с некоторых пор я держусь подальше от привлекательных парней.

У нас все началось в прошлую пятницу. Как обычно я попросила багет и увидела его в глубине пекарни – он ставил в печь поддон с выпечкой. Он мне улыбнулся и попросил немного подождать на улице. Через несколько минут он вышел с зажатой в губах сигаретой.

– Привет, я Кевин.

– А я Хлоя.

Щеки у него были припорошены мукой, а глаза – редкой голубизны.

– Ты рядом живешь?

– Да, в корпусе C.

– Мне приятно тебя видеть у нас по вечерам.

Я опустила голову, почувствовав, как у меня краснеют щеки. Комплименты всегда приводили меня в смущение, словно незаслуженно щедрый подарок.

Он чуть дотронулся до моего подбородка и очень нежно приподнял мне лицо.

– Я кончаю работу в восемь, придешь?

Ближе к восьми я приняла душ, как следует причесалась и накрасилась. Перепробовав три наряда, оставив Лили наедине с телевизором и предварительно взяв с нее слово, что маме ничего не будет сказано, вскоре я уже пришла к пекарне.

В одиннадцать, незадолго до возвращения мамы, я успела скользнуть в постель и теперь заново пересматривала фильм сегодняшнего вечера. Вспоминала бутерброды, приготовленные Кевином, скамейку возле пруда, его бедро, прижатое к моему бедру, его губы на моих губах, голос, который шептал мне, что я красивая, его ледяные руки, забиравшиеся под мой свитер, его торс, притиснутый к моему животу. Когда он предложил мне пойти с ним в машину, я твердо отказалась и сразу почувствовала его разочарование. Он достал сигареты и молча закурил, брови его были сдвинуты. Тогда я прижалась к нему всем телом и запустила руку под его брючный ремень, после чего весь остаток вечера он был со мной очень нежен.

Сегодня утром, когда я сказала ему, что у меня весь день будет свободна квартира, он сразу же согласился прийти. Я дала ему код домофона, и ровно в два он уже был у меня. На этот раз никакой муки на его щеках я не обнаружила – сегодня у него был выходной. Он протянул мне небольшой пакетик, в котором оказались шукеты[4].

Мы уселись на диване в гостиной, я поставила в телефоне романтический плей-лист и, положив голову Кевину на плечо, взяла его за руку. Он стал гладить мне ладонь своим большим пальцем. Кевин был таким нежным, ласковым, совсем непохожим на парней, которых я знала раньше. Их обычно интересовало только одно, они брали, ничего не давая взамен. Этот жест, показавшийся мне целомудренным, палец, что, едва касаясь, ласкал мою ладонь, – возможно, все это были хорошие знаки, и он и есть тот самый, единственный, которого я заинтересовала по-настоящему. Может, ему суждено до краев наполнить меня любовью и нежностью и нам с ним предстоит строить планы на будущее, может, я буду действительно для него что-то значить! Но ведь и я должна со своей стороны дать ему понять, что он тоже мне небезразличен. Вряд ли у него было полно возможностей для интрижек при суровой работе в пекарне, от звонка до звонка. Повернувшись к нему, я подставила губы для поцелуя. Неожиданно он встал, и мне поневоле тоже пришлось встать. Уперев руки в бока, он проговорил:

– Может, покажешь мне свою комнату?

Лили

16 марта

Дорогой Марсель!

Надеюсь, ты в порядке и не очень злишься, что я спрятала тебя за радиатором. Мне кажется, мама давно все наши батареи отключила.

У меня, раз уж ты спрашиваешь, дела так себе. В начале года у меня не было проблем с Манон и Жюльеттой. Все любят их уже только за то, что они двойняшки (что называется, два по цене одного). Кроме того, их отец – двоюродный брат соседки парикмахера матери Кева Адамса[5], а все обожают Кева Адамса, кроме умников, изучающих греческий и латынь, но кому хочется, чтобы его любили зануды, которым интересны греческий и латынь?

Поначалу я к ним относилась с полнейшим равнодушием, не то чтобы я их любила, но и не то чтобы нет. Все изменилось, когда они впервые обнаружили мое существование. Все это случилось из-за того, что я выдвинула свою кандидатуру, когда выбирали старосту класса, ведь меня никто не предупредил, что Манон хотела быть единственной кандидаткой. За меня подали всего один голос, и это была Клелия (спасибо ей), так что я не поняла, когда именно близнецы начали злиться. Хорошо, что они явно не семи пядей во лбу и дело ограничилось подножками да швырянием хлебных шариков в столовке, и все же я предпочитала не попадаться им на глаза.

На рождественские каникулы я рассказала обо всем сестре, не для того, чтобы наябедничать (никакая я не ябеда), а потому что она все равно об этом узнала от брата Нахима (вот уж кто ябеда из ябед). Я заставила ее поклясться жизнью Гран Кор Малада[6], никому ничего не говорить, она обещать обещала, но прищучила двойняшек на выходе из коллежа, так что плакал он, несчастный Гран Кор Малад.

Она сказала им, что здоровье у меня хрупкое, что я очень ранимая и они сами должны понимать, что любая старшая сестра встанет на защиту младшей… Они покраснели как раки, втянули опущенные головы в шарфы, Жюльетта пообещала больше меня не трогать, а Манон сказала, что она очень сожалеет. На следующий день весь класс уже обзывал меня ябедой (а я совсем не ябеда и никогда ею не была). Клянусь, в первый и последний раз я доверилась моей сестрице.

Прости, Марсель, я ходила поменять ручку, эта больше не пишет. В любом случае мне пора идти, начинается «Таласса»[7].

Последние несколько недель близнецы вели себя совершенно спокойно, а почему – я не спрашивала. Только до сегодняшнего утра. На уроке химии классу надо было разбиться по двое, чтобы делать опыт, и Матис вдруг сел рядом со мной вместо Клелии. Дело в том, что Матис – парень Манон, кто этого не знает? Все переменки они проводят вместе, слившись губами, словно два голубых сомика-анциструса. Короче, я оглянулась и увидела, что Манон просто испепеляла меня взглядом. Я улыбнулась ей: дескать, не волнуйся, не съем, но, судя по тому, как она подняла средний палец, я поняла, что она восприняла мою улыбку как угрозу.

Когда во время перемены мы с Клелией уселись прямо на полу под навесом школьной площадки, к нам подошли близнецы и спросили, в чем моя проблема? Я ответила, что у меня нет проблем, поскольку и правда проблем не было. Тогда Манон сказала, что у нее, наоборот, как раз есть проблема, и имя ей Лили. Я ответила, что очень смешно, что у меня то же имя, что и у ее проблемы. Тогда она сдвинула брови, а я принялась объяснять, что мне плевать на Матиса, что у меня совсем другие цели, чем найти себе пару в третьем классе[8], и что самое главное – от этого парня так несет, что можно подумать, он завтракает исключительно пирогами с рокфором, и поэтому она может успокоиться. Жюльетта в это время хмыкнула, и Манон приказала ей «заткнуть пасть». Затем она тоже присела и приблизилась ко мне так, что я почувствовала в ее дыхании все тот же рокфор, будто он внедрился в ее рот вместе со слюной хахаля, и прошептала мне в ухо, что я всего лишь маленькая шлюшка, такая же, как моя сестра.

Уж не знаю, что на меня нашло, может, это из-за передач о ламах, которые я смотрела в эти выходные, только я плюнула ей прямо в рожу. Жюльетта схватила меня за волосы, Клелия вцепилась в волосы Жюльетты, Манон – в шевелюру Клелии, а я ухватила за волосы Манон. Так мы и стояли неподвижно, пока не прозвенел звонок и нам не пришлось отправиться на урок географии.

Я так и не поняла, что она хотела сказать насчет Хлои. У меня только что был подходящий случай убедиться, что моя сестра – порядочная дрянь, но уж никак не шлюха.

Целую тебя, Марсель, хорошего вечера!

Лили

P.S.: Честное слово, никакая я не ябеда.

Анна

– Мама, ну зеленый же! – воскликнула Лили.

Я тронулась первой, улыбнувшись дочери в зеркало заднего вида, а затем вновь погрузилась в свои мысли.

Подсчеты сделаны. Чтобы расплатиться со всеми моими долгами, мне необходимы 12 689 евро. Я чуть не заплакала. За последние несколько месяцев, когда я окончательно поняла, что никогда не справлюсь с долгами, в то время как мой желудок потихоньку готовил мне сюрприз в виде язвы, а сны наполнились кошмарами, я начала превращаться в страуса. Что толку бороться с врагом, если знаешь, что он все равно тебя нокаутирует?

Я перестала думать о том дне, когда, чтобы выплатить кредит, который мы брали на двоих с мужем, а ежемесячные платежи мне стало невозможно платить в одиночку, я взяла новый заем с такими высокими процентами, что они превышали сумму самого займа. И тогда я перестала контролировать свой банковский счет, ведь каждая невыплата, каждый мой отказ сопровождались непомерными поборами. Я больше не открывала присылаемые мне письма. Игнорировала вызовы неизвестных номеров. Так я жила несколько месяцев, обезболивая таким образом эту часть своей жизни. Но пришло отрезвление, и оно оказалось очень болезненным. И стоило 12 689 евро.

– Мы приехали! – завопила Лили.

Я припарковала машину перед домом отца, пока дворники отчаянно сражались с ливнем. На пассажирском сиденье Хлоя не отрывала глаз от телефона, все время, с тех пор как мы выехали.

– Хлоя, мы на месте.

– Хорошо.

– Постарайся, пожалуйста, быть полюбезнее с дедушкой, он всегда так рад вас видеть!

Она подняла плечи и сняла ремень безопасности. Подбородок ее дрожал.

– Да что с тобой, моя птичка?

– Со мной ничего, – ответила она, с заметным усилием скрывая подступившие слезы.

Я погладила ее по щеке:

– Точно, ничего?

– Мама, перестань, говорю же тебе, что со мной все в порядке.

Она вышла из машины, хлопнув дверью, и стала догонять сестру, прикрывая волосы от дождя сумкой.

Отец и моя мачеха, Жанетта, поцеловали нас четырежды каждую, как видно опасаясь, что с первого раза мы не поймем. Они улыбались так широко, что мы видели их зубы мудрости.

– Мы так вас ждали! У нас есть кое-что вам показать! – с жаром пояснил отец.

Стоя рядом с ним, Жанетта захлопала в ладоши. В последний раз я видела их в таком состоянии в день, когда они сделали татуировки своих милых прозвищ на месте сердца, соответственно: «Папуля» и «Куколка».

Отец открыл оконную дверь и увлек нас за собой в сад.

– А ну, живо за мной!

– Дедуль, ведь дождь хлещет! – запротестовала Хлоя.

– Всего-то капает, а не хлещет, – возразила Жанетта, выталкивая нас наружу.

Когда мы обогнули дом, отец сделал знак остановиться.

– Готовы?

– Да! – воскликнула Лили.

– Постой! – вмешалась Жанетта. – Пусть угадают.

Он согласился, сгорая от нетерпения. Ничего не попишешь: Папуля и Куколка – настоящие игроки.

– Вы купили собаку? – предположила Хлоя, на грани депрессии.

– Неужели тигра? – осторожно выдвинула версию Лили.

– Новую машину? – спросила я.

– Горячо, Анна! – ответила Жанетта. – Только больше, чем просто машину!

– Космический корабль? – разыгралось воображение у Лили.

– Неужели трейлер?

Отец хитро на нас посмотрел. Наконец он разрешил нам пройти вперед, потом широко раскинул руки:

– Тадааааам!

За ним действительно стоял внушительного вида белый трейлер. Отец обнял за плечи Жанетту, и она замурлыкала:

– Вот, решили немного развлечься на пенсии. Этим летом планируем отправиться в Италию. Машина, конечно, не новая, но ей лет десять, не больше, и мы не могли упустить такого случая. Заходите внутрь, взгляните!

Они открыли дверной замок и заставили нас подняться в их отпускной домик на колесах, не забыв попросить нас разуться.

Внутри трейлер оказался маленьким, но очень функциональным. Имелась комнатка с двуспальной кроватью, повсюду полочки и шкафчики для хранения всевозможных вещей, даже уголок, отведенный под гостиную, с банкеткой, которая при необходимости могла служить спальным местом, мини-кухонька и душевая кабина, в которую, возможно, кое-как могла влезть одна моя нога.

Снаружи, нещадно поливаемые дождем, за нашей реакцией наблюдали Папуля и Куколка. Я кивком подала знак дочерям, который те схватили на лету, прежде чем начать восторгаться.

– Роскошно, просто роскошно, вы будете жить в полном комфорте!

– А как же хороши эти чудные занавесочки! – подхватила Хлоя, поглаживая рукой ткань с грубыми желтыми цветками.

Лили прочесала взглядом трейлер в поисках объекта вдохновения, и внезапно лицо ее озарилось:

– Потрясающе практично. Здесь все такое миниатюрное, что вы сможете одновременно готовить еду и какать!

После завтрака, достойного Гаргантюа, когда мы переместились в гостиную выпить по чашечке кофе, Хлоя уединилась в библиотеке.

На протяжении всей трапезы ее моральный дух играл в «йо-йо», и веревочку мячика держал именно телефон. Каждый раз, когда она в него смотрела, ее глаза то наполнялись слезами, то загорались, как звезды. Ранняя юность отличается переменной погодой.

Когда я подошла к ней, она сидела, зарывшись в подушки, с «Грозовым перевалом»[9] в руках.

– Как ты?

– Отлично, – ответила она, не поднимая глаз от книги.

Я села рядом.

– Ты ведь знаешь, что всегда можешь поговорить со мной?

Она пожала плечами.

– Ты ведь знаешь это, Хлоя?

– Конечно, знаю, но…

– Но что?

– Ничего.

– Да что с тобой, моя птичка?

– Я в полном порядке, мама. Можешь просто обнять меня?

Ну, конечно, конечно же, я могу обнять тебя, мой взрослый ребенок! Я широко раскрыла руки, и она прижалась ко мне всем телом, уткнувшись головой мне в шею, ее волосы щекотали мой нос. Снова она таскала у меня духи, негодница!

Хлоя всегда любила греться под моим крылышком. Еще совсем малышкой она могла заснуть, только если я находилась рядом. Каждый вечер, ложась спать, я обнаруживала ее в супружеской постели. Это бесило ее отца. Я тоже ругалась, притворно, втайне наслаждаясь такими моментами нежности, которые, как я уже догадывалась, мимолетны, как и все остальное. И сейчас порой она приходит ко мне по ночам, под предлогом, что у нее болит живот или ей приснился кошмар. Больше я на нее не рычу, а просто поднимаю одеяло и освобождаю для нее тепленькое местечко рядом с собой, хотя и не в состоянии ей признаться, что она может делать это абсолютно спокойно и не придумывать оправданий.

Затем она мягко отстранилась, поправила волосы и снова погрузилась в чтение. Я тихонько встала.

– Ты знаешь, что я всегда здесь, и если тебе будет нужно со мной поговорить…

Я вышла из библиотеки, закрыв за собой дверь. И тут, из-за закрытой уже двери, до меня донесся голос Хлои.

– Если при этом ты не окажешься на работе.

Анна

Каждое утро я приходила в ресторан с надеждой, что Тони поймет: его предложение для меня абсолютно неприемлемо.

Каждый вечер я уходила из ресторана, надеясь, что за ночь Тони сразит амнезия.

Но он не забывал. И не сдавался.

– Ну что, может, все же передумала?

Из-за стойки бара он наблюдал, как я орудовала шваброй между столиками.

– Нет, Тони.

– Почему ты не хочешь?

– Я тебе уже говорила сто раз: в тридцать семь невозможно найти новое место.

– Но ты же сама все время жаловалась, что здесь слишком много работы! Да я и сам вижу, что ты подустала в последнее время: быстро выдыхаешься и к тому же постоянно ноешь.

Швабра остановилась как вкопанная. Я развернулась в его сторону:

– Не переводи на меня стрелки! И не пытайся выискать причину, чтобы меня уволить, ты ее не найдешь. Любой подтвердит, что я работаю профессионально. Да я плевать хотела на то, что работаю за двоих, если я и «выдыхаюсь», как ты сказал, то только потому, что ты так желаешь от меня избавиться!

Он взял стакан и залпом осушил его.

– Я не поступил бы с тобой по-свински, не такой я человек. Иначе я бы не предложил тебе эту сделку. Мне очень нравится Эстель, ты ведь знаешь, что это не просто ради постели.

– Не знаю и знать не хочу, – ответила я, стараясь изо всех сил не представлять их в постели вместе.

Опершись на стойку ладонями, он продолжил разнеженным тоном:

– Она – милая девочка, я бы очень хотел, чтобы она со мной работала. Эстель согласна только при одном условии: что я возьму и ее сестру тоже.

– Как, еще и сестру? Ты хочешь сказать, что они будут работать вдвоем?

– Да, у меня были такие планы.

Ни слова не говоря, я опять взялась за мытье пола, хотя швабра умоляла меня уделить внимание и другой части бара.

– Скажи, Анна, ты вредничаешь из-за моей жены, не так ли?

– То есть?

– Ну, из женской солидарности? Или ты ревнуешь?

Бросив швабру, я в ярости подошла к шефу.

– Ты полагаешь, мир вертится только вокруг тебя, Тони? Да знаешь, ты можешь спать с Эстель сколько захочешь, а также можешь трахаться не только с Эстель, но и с ее сестрой, дедушкой и даже с ее хомяком, если так твоей душе угодно, вот уж на что мне абсолютно наплевать! Знаю, тебе это трудно представить, но в данный момент я думаю только о себе, о дочерях, о своем будущем и о своем счете в банке. И я не из-за тебя отказываюсь от твоего предложения, а исключительно из-за себя. Так что, пожалуйста, перестань меня доставать, я ни за что не соглашусь.

Шеф налил себе второй стакан и принялся тихо потягивать напиток. А мне ничего не оставалось, как подобрать брошенную швабру и продолжить отмывать плиточный пол. По мере того как руки мои совершали привычные движения, гнев постепенно улегся, сменившись усталостью. Закончив работу и ощущая себя полностью выпотрошенной, я прошла через бар, чтобы забрать сумку и отправиться домой. Мой шеф как стоял, так и продолжал оставаться за стойкой.

– Спокойной ночи, Тони. Увидимся завтра!

– Анна, – продолжил он настаивать на своем. – Решительно нет ничего такого, из-за чего ты могла бы передумать?

Я почувствовала себя ядовитым, полным чудовищных шипов деревом. Колючки мои встали дыбом и приготовились выплеснуть яд.

Вместо этого я обернулась к нему и услышала собственный голос:

– Как знать, может быть, если как следует покопаться…

Хроники Хлои

Кевин меня больше не любит. В смысле, он так не сказал, однако заговорил о том, что я, дескать, слишком хороша для него, что он меня не заслуживает. Сегодня раз десять прошла мимо пекарни, надеясь его увидеть и поговорить обо всем. После всего, что у нас с ним было, мне недостаточно жалкой эсэмэски, да еще с двумя «н» в подписи. Увидеть его мне удалось, правда, издалека, во время перерыва. Мне все стало ясно. Если я слишком хороша, то Клара, вероятно, в самый раз.

Я сидела в подъезде, поджидая почтальоншу, и все обдумала.

Непонятно, в чем, собственно, дело. Я составила список: всего в жизни я встречалась с семью парнями. Первые четверо бросили меня, потому что я не захотела с ними спать. Последняя же троица бросила меня сразу после того, как я с ними переспала. Мне-то казалось, что именно этого они и добивались, столько было разных сообщений по телефону, самых настоящих, не сублимированных[10]. Отчего же, когда им дали то, чего они хотели, оказалось, что им этого больше не нужно?

Вот почему я теперь думала о каждом из них. Нежные, предупредительные, они говорили о нас во множественном числе, строили планы на будущее, как тут можно было не влюбиться?

Инес утверждала, что мне не стоило торопиться с сексом, я должна была их поманежить, дать им побольше времени, чтобы они лучше меня узнали. Марион предположила, что я как-то не так вела себя в постели, что на Ютубе достаточно роликов, где опытные наставники всегда подскажут, как усовершенствовать себя в этом отношении. Шарлотта же сделала общий вывод, что все они – свиньи.

Я не знала, что и думать. Может быть, мужчины, как в сказке о Золушке, после любви способны превращаться во что-то совсем иное?

В нашем квартале почту обычно разносила Соня, с которой мы вместе занимались синхронным плаванием в начальной школе. Она без проблем отдавала мне почту, вместо того чтобы бросить ее в почтовый ящик. Но сегодня пришла не она, а незнакомый молодой человек с вьющимися волосами. Прислонив велосипед к стене, он с озабоченным видом разглядывал ящики с десятками имен.

Я поднялась с места:

– Если хотите немного облегчить себе задачу, дайте мне все, что у вас есть для Мулино.

– Не беспокойтесь, я разберусь, спасибо!

– Послушайте… Я жду срочное письмо, а ключ от ящика, как назло, забыла.

Он затряс головой.

– Не уверен, что я вправе это делать.

Я адресовала ему одну из самых обольстительных своих улыбок, уверяя его, что фамилия Мулино была самой что ни на есть моей. Он потребовал в ответ показать ему мое удостоверение личности. Я показала, но мне тут же пришлось оправдываться:

– Если уж честно, то моя фамилия не совсем Мулино. Мои родители развелись, но это фамилия моей матери.

Почтальон взглянул на фото, потом на меня, потом снова на фото, потом снова на меня.

– В жизни вы гораздо красивее.

Я опять улыбнулась, на сей раз непритворно.

Он порылся в сумке, достал два конверта и протянул их мне. Оставив у себя письмо со штемпелем лицея, я бросила второе в ящик.

Когда я уже направлялась к лестнице, он меня окликнул:

– Мулино! Как насчет того, чтобы мы снова встретились?

Звали его Люка, ему было двадцать один год, и он только что устроился на работу благодаря своей матери, работавшей кассиром на почте; он играл на гитаре в рок-группе, и мы договорились с ним пойти в кино в среду после обеда.

Я не стала подниматься в лифте, прыгая по лестнице через ступеньку, чтобы у моего сердца появилась веская причина забиться сильнее обычного. Мама вот уже час как ушла на работу, по квартире все еще плыл аромат ее духов. Я вошла в свою комнату, поприветствовала фотографию папы, стоявшую у изголовья, на которой он держал меня, двухлетнюю, на руках, потом легла на постель и стала представлять, как у нас все будет в среду. Очень надеясь, что мы с ним пойдем на фильм о любви.

Лили

21 марта

Дорогой Марсель!

Жаль, что я не писала тебе так долго, но у меня был грипп, так что я не прошу прощения. Временами у меня была такая высокая температура, что я не осмеливалась садиться на стулья из пластика. Не волнуйся, сейчас уже все в порядке, хотя до сих пор по утрам у меня бас, не хуже, чем у Гару[11].

Сегодня учителя коллежа все дружно отправились на забастовку, чтобы устроить уличное дефиле, которые сейчас в большой моде, а так как Хлоя была в лицее, мама сказала, чтобы я пошла к дедушке, но провести весь день с шестидесятилетними старичками, нет уж, благодарю покорно, я не любительница антиквариата. Поэтому я отправилась к Клелии, ее отец разрешил нам остаться под его присмотром, но на самом деле под его присмотром скорее был телевизор.

Мне нравится ходить к Клелии, потому что у нее есть миленькая собачка по имени Рокки, но особенно потому, что у нее есть еще две крысы. Это так круто – крысы, все думают, что они разносчики всякой грязи, но на деле это первые чистюли, и кроме того, они очень-очень умные. Я смотрела по телевизору передачу о том, что крысы могут прийти на помощь другим крысам, не требуя при этом никакого вознаграждения. Вот здорово, если бы побольше людей тоже были такими.

Крыс Клелии зовут Царапка и Зубастик. Она поначалу думала, что это две самочки, но поскольку у Царапки появились семь детенышей, то либо Зубастик – мужского пола, либо можно забеременеть просто, оттого что грызешь морковку (надеюсь, это не так). Я бы так хотела взять себе кого-нибудь из них, однако, буквально наступив на горло собственной песне (хоть я и не любительница высокопарно выражаться), была вынуждена отказаться. Уж слишком хорошо я помню, как однажды, когда я была маленькой, мы увидели на лестнице мышь. Мама тогда так громко закричала, что мои барабанные перепонки отдали концы на несколько минут, потом она скатилась кубарем по лестнице, словно на лыжах. Вот почему, как только представится удобный случай, я всегда спешу к Клелии. Мы с ней берем каждая себе на плечо по одной – Царапку и Зубастика – и отправляемся на прогулку. Когда крыски пьют прямо с наших языков, обхватывая лапками наши губы, какое же это блаженство!

А потом я вернулась домой, чтобы выполнить письменное задание по северному сиянию, Хлоя сидела, запершись у себя в комнате, и слушала музыку, она не открыла, когда я к ней постучалась, и даже не вышла поесть макаронной запеканки, которую мама приготовила для нас перед уходом на работу.

Ну а теперь я пойду спать, не знаю, как ты, а я чувствую себя страшно уставшей. Завтра почищу зубы, надеюсь, мама этого не почувствует, когда после работы зайдет ко мне в комнату меня поцеловать.

Тысячи поцелуев, Марсель, и спокойной ночи!

Лили.

P.S.: Ноги у меня совсем окоченели, поэтому я взяла фен и положила в постель, но когда его отключила, они тут же замерзли снова.

Анна

Я – безработная. С тех пор как проснулась, я не переставала твердить про себя эту фразу, словно пытаясь себя убедить. Скоро полдень, а я все еще валялась в постели, потому что снова улеглась, как только девочки ушли на учебу. Сколько же времени мне не удавалось вот так понежиться, насладиться неспешным пробуждением во всей его сладости. Очень приятно, но нельзя ни в коем случае привыкать. Сегодня же приступлю к поискам новой работы. А вот когда найду, только тогда – не раньше – расскажу обо всем девочкам. Незачем их понапрасну тревожить, хватит и меня одной для этого.

А ведь Тони далеко не сразу принял мое предложение. Сначала он просто посмеялся, пока не понял, что я настроена решительно. Либо уступит он, либо я остаюсь. Два дня он играл со мной в молчанку, а вчера вечером протянул мне конверт.

– Ты, кажется, сказала, что предпочитаешь наличные?

В конверте оказались банкноты разного достоинства, и у меня возникло ощущение, что я сорвала банк в «Монополии»[12]. Я прошла с Тони в его кабинет, и мы подписали документ, подтверждающий окончание нашего трудового соглашения.

– Сегодня был твой последний рабочий день, – добавил он. – Обойдемся без предварительного уведомления.

– Не уверена, что мы можем так сделать…

– Послушай, Анна, получив от меня кругленькую сумму, неужели ты собираешься и дальше мне досаждать?

Я опустила голову, слов у меня не было. Получается, я здесь в последний раз. Я даже не успела попрощаться с нашими самыми верными клиентами Андре и Жозианой, которые приходили сюда каждую среду в течение десяти лет, вот их столик возле окна; не попрощалась с Бертраном, Джамелем и Диланом, бравшими комплексные обеды в полдень и всегда оставлявшими несколько монеток, помимо ресторанных талонов; с Марленом, приходившим выпить чашечку кофе по вечерам, чтобы развеять на несколько минут свое одиночество.

– Ладно, спасибо, Тони. Знаешь, работать было тяжело, но мне здесь нравилось.

Мне показалось, что в его глазах что-то блеснуло. Он тут же отвернулся и посмотрел на вход.

– Я знаю, ты отлично работала. Ну что ж, не все так просто… Ладно, пора закрывать, жена меня уже ждет.

На улице было холодно. Тони начал запирать дверь на ночь, затем неуклюже приложился к моей щеке.

– Надеюсь, найдешь себе что-нибудь приличное.

Я не смогла ему ответить, а поспешила к своей машине, приказывая слезам оставаться на месте.

В машине я пересчитала деньги.

За́мок, конечно, на них не купишь, но достаточно, чтобы погасить долги и, затянув пояс потуже, не бояться судебных исполнителей еще месяца два-три. А если повезет, я смогу найти более высокооплачиваемую работу, которая позволит мне зарабатывать немного больше, чем приходится тратить. «Это непредвиденное увольнение – как знать, возможно, не такой уж плохой выход», – подумала я тогда, трогаясь с места.

Но теперь тревога вернулась. А что, если мне придется месяцами искать работу? Что, если я вообще ее не найду? Что, если мы окажемся на улице?

Поднявшись с постели с твердым решением не позволять негативным мыслям завладеть мной и парализовать мою волю, я вынула «беруши», которыми была вынуждена пользоваться утром, поскольку сосед сверху вообразил себя Мэрайей Кэри[13], которая проглотила Гару, и вышла из своей комнаты.

Со вздохом я закрыла стеклянную дверь гостиной. Лили всегда оставляет ее открытой, как зимой, так и летом, словно из ее мозгов начисто вымарано понятие «закрой за собой». Грязные тарелки от вчерашнего ужина по-прежнему стояли на журнальном столике. Если их сейчас убрать, девочки будут пребывать в уверенности, что это и есть моя главная функция, а если оставить – через месяц квартира превратится в свинарник. Открывая дверь в туалет, я как раз обдумывала, как мне найти верный способ приобщить их к хозяйственным делам, как вдруг моему взору открылась задница – белая, абсолютно незнакомая задница, причем прямо у меня перед глазами. Голый мужчина мочился в мой собственный унитаз!

– ААААААААААААААААААААААААААААААААА! – заорала я.

– ААААААААААААААААААААААААААААААААААА! – ответила тем же задница.

Я быстро закрыла дверь, повернув ручку, чтобы не дать незваному гостю ускользнуть, продолжая при этом кричать. Пока я прикидывала, как мне воспользоваться телефоном, остававшимся в моей комнате, и сообщить полиции, на мой зов примчалась растрепанная Хлоя.

– Хлоя, не подходи, там, в нашем туалете, голый мужик!

Она густо покраснела. Я все поняла.

– Кстати, Хлоя! Что ты здесь делаешь, почему не в лицее?

Нет ответа. Да и так ли мне нужен ответ, если моя дочь стоит передо мной в одних трусиках?

Я открыла дверь в туалет, голая задница промчалась в комнату Хлои, не вдаваясь в объяснения. Двумя минутами позже, уже одетый, незнакомец покинул квартиру. На какое-то время оставшись одна, я постаралась унять дрожь и заодно смириться с очевидным: дочери моей уже не пять лет. Затем я пошла к ней в комнату.

– Ты не считаешь нужным объяснить все это?

Лежа на разобранной кровати и глядя в потолок, она плакала. По ее щекам бежали потоки слез.

– Хлоя, ответь. Это твой парень? Как давно вы вместе? У тебя сегодня нет занятий?

Я подошла к ней и села на кровать. Она бросилась в мои объятия, ее тело сотрясалось от рыданий. Но я твердо и решительно оттолкнула ее.

– Хлоя, ты должна мне все рассказать. С каких пор ты спишь с этим парнем? И что ты сейчас делаешь дома?

Она вытерла слезы, села, опершись о стену, прижала колени к груди и посмотрела мне прямо в глаза:

– А ты? Что ты делаешь дома?

Хроники Хлои

Люка больше не отвечал на мои сообщения. Я клялась и божилась, что понятия не имела, что мама была дома, обещала, что такого никогда больше не повторится, но все напрасно: он притворился мертвецом.

Я ждала на балконе, когда он привезет почту, но оказалось, что его перевели в другой район, потому что Соня вернулась к работе. Я бы очень хотела пойти к нему, но… я наказана. Мама разрешает мне только посещать лицей и выходить на балкон – это сущий ад. Вдобавок ко всему теперь она целыми днями сидит дома. Я чуть ли не должна спрашивать у нее разрешения, чтобы сходить в туалет. Хорошо бы как-нибудь ускорить время и оказаться сразу через три месяца, три недели и один день, когда я наконец стану совершеннолетней.

Впервые в жизни я оказалась под домашним арестом. Сурово, что и говорить, но куда хуже другое: мама мне больше не доверяет. Я ее разочаровала.

Она задала мне кучу вопросов, ей хотелось все знать. Я не ответила ни на один, и тогда она принялась рыться в моих вещах. А тот, кто ищет, всегда найдет.

Когда она обнаружила у меня пакетик презервативов, ее лицо побелело.

Найдя упаковку противозачаточных таблеток, она стала багровой.

Когда мама нашла кубик гашиша, она вышла из моей комнаты.

Я пошла к ней позже, вечером. Они с Лили смотрели телевизор. Глаза у мамы были красные. Я сказала, что сожалею о случившемся. Она раскрыла руки, и я прижалась к ней всем телом.

Когда она гладила меня по голове, я почувствовала, что ее сердце бьется сильно-сильно.

– Поговори со мной, моя птичка, – прошептала она. – Скажи, что у тебя не так. Как я могу тебе помочь?

Я не ответила. Ведь я и сама не знала, что у меня было не так. И уж тем более не представляла, чем она могла мне помочь. Вместо этого я заплакала, громко, навзрыд.

Позже мама пришла к моей кровати поцеловать меня перед сном. Она сказала, что не может сидеть сложа руки в такой ситуации, не может позволить мне заниматься саморазрушением. И добавила, что это, разумеется, не решит проблему, но она собирается меня наказать для моего же блага.

– Ты не можешь держать меня взаперти, – ответила я.

– Могу, Хлоя. Я – твоя мама, а ты еще несовершеннолетняя, так что я вполне могу запретить тебе выходить из дома.

Меня охватила ярость.

– Ты хочешь, чтобы я покончила с собой, да?

Я прекрасно видела, что в ее глазах промелькнул страх, но она только поцеловала меня в лоб и вышла из комнаты. Я заснула вся в слезах, не сводя взгляда с фотографии папы напротив меня.

Лили

25 марта

Дорогой Марсель!

В новостях сказали, что сегодня День неторопливости[14]. Тогда я напишу тебе завтра, ладно?

Крепко целую.

Лили

Анна

У директора лицея Хлои забавное имя: Мартен-Мартен. Дожидаясь его у кабинета, я задавалась вопросом, что происходило в головах его родителей, когда они давали ему такое имя. Просматривались два варианта: либо они не любили своего сына, либо были не в себе.

– Госпожа Мулино, можете войти!

В дверях показался мужчина лет пятидесяти. Я пожала ему руку и села на предложенное место.

– Я рад, что наконец-то встретился с вами, – проговорил он, усаживаясь, в свою очередь.

– «Наконец-то»?

– Да, если учесть, что я уже очень давно хотел с вами увидеться. Вы ведь пришли побеседовать насчет Хлои?

Меня охватило неприятное ощущение, которое обычно предшествует плохим новостям. Я заговорила о дочери, делясь с директором своей тревогой, а он внимательно слушал меня, опершись локтями о стол и переплетя пальцы под подбородком. Оценки у Хлои были прекрасные, преподаватели хвалили ее как за успеваемость, так и за примерное поведение, так что я имела все основания считать, что мне необыкновенно повезло с дочерью. Она без проблем приспосабливалась к любому окружению, можно сказать, подобно хамелеону, легко и непринужденно. Однако в последнее время хамелеон приобрел четкую и несменяемую окраску, и она скорее мрачная, чем жизнерадостная, отчего я вдруг почувствовала себя беспомощной. Возможно, учителя или директор заметили что-нибудь необычное в ее поведении?

Мартен-Мартен несколько раз мотнул головой и поправил очки.

– Так вы не получали от меня писем? – спросил он.

– Каких писем?

– Допустим. Я очень удивился, что не получил на них ответа, но Хлоя убедила меня, что вы были очень заняты на работе. А ведь я написал вам не одно письмо. За последние недели у вашей дочери накопилось слишком много пропусков занятий. И, по-видимому, без всякой уважительной причины. Я несколько раз вызывал ее, пытаясь понять, что с ней происходит, однако она уверяла меня, что у нее все хорошо. Не произошло ли в ее жизни какого-либо события, коренным образом изменившего ее поведение?

Мои мозги отказывались воспринимать его слова.

– Вы уверены, что говорите о моей дочери? О Хлое Леруа?

Он был абсолютно уверен. В течение получаса он перечислял мне случаи прогулов занятий, наглого поведения, наконец, показал мне оправдательные записки, под которыми красовалась «моя подпись». Он говорил все это о моей дочери, о моей нежной, чувствительной Хлое, а мне казалось, что он рассказывает мне о незнакомке! О незнакомке, принявшей решение пустить свою жизнь под откос.

Должно быть, на моем лице отразилось столько ужаса, что Мартен-Мартен протянул мне носовой платок. Я взяла всю пачку.

Она вскоре опустела, как и моя цистерна слез, когда он проводил меня до двери, пожелав мне держаться.

Несколько минут я ехала наугад, без всякой цели. Этот день не должен был пройти просто так. Я собиралась устроить себе и дочкам отличный ужин, чтобы отметить окончание наших невзгод: господин Ренар на следующей неделе назначил мне встречу, чтобы уладить все дела с моими долгами. Я должна была чувствовать себя легко, а не так, словно я вешу тонну. Как я могла быть настолько слепой? Я-то думала, что Хлоя никогда от меня ничего не скрывала. Какой одинокой должна была она себя чувствовать. Как, наверное, ей было плохо! Не задумываясь, как лучше припарковаться, я одним колесом заехала на бордюр и остановилась, доставая телефон.

Он ответил после третьего сигнала.

– Привет, это Анна.

– Привет, Анна, рад тебя слышать. У тебя все в порядке?

Его мягкий голос возродил во мне тысячи воспоминаний. Я постаралась придать своему голосу твердость.

– Не совсем так. С Хлоей есть проблемы. Думаю, мне стоит с тобой об этом поговорить.

– Ты правильно думаешь. Я слушаю.

И я начала ему рассказывать обо всем: о рыданиях, замкнутости, молчании, прогулах, мальчиках, поведении в лицее. Только о гашише не упомянула, не в состоянии это озвучить.

– Все это – крики о помощи, ей очень плохо. Наверняка она чувствует себя страшно одинокой, при том что мне постоянно приходилось работать, а ты живешь в Марселе.

– Ты не должна чувствовать себя виноватой, Анна, ты стараешься для нее изо всех сил. И я тоже. Каждую неделю я связываюсь с девочками по скайпу и приглашаю их к себе, как только представится возможность.

– Прошло больше года с тех пор, как они тебя не видели.

Несколько секунд он молчал.

– Знаю, знаю и очень страдаю от этого. Моя мама неважно себя чувствует, и я не могу в данный момент принять их у нее. Вот если бы у меня нашлись средства на поездку… Я страшно по ним скучаю, ты же знаешь.

Голос его задрожал. Я слышала его прерывистое дыхание.

– Как я порой жалею, что уехал так далеко. Мне стоило об этом задуматься, но для меня тогда это было вопросом выживания. Я просто не мог оставаться вблизи вас, зная, что ты больше меня не любишь.

– Ладно, мне пора заканчивать разговор, Матиас.

Мое сердце учащенно билось, ладони стали влажными, а я слишком хорошо знала эти симптомы.

– Анна, достаточно одного твоего слова, чтобы я здесь все послал к черту.

– Я просто прошу тебя попытаться увидеться с дочерьми. Они не должны расплачиваться за все это.

– Мы тоже не должны.

– Пока, Матиас, хорошего дня.

В телефоне все еще слышался его голос, когда я отключилась. В ушах раздался шум, в челюсти начиналось легкое покалывание. Я закрыла глаза, сделала короткий вдох, а затем долгий выдох, как учил меня психотерапевт, с которым я консультировалась после первой панической атаки. Короткий вдох. Долгий выдох. Короткий вдох. Долгий выдох. Сердце забилось чуть медленнее. Короткий вдох. Долгий выдох. Дрожь начала успокаиваться. Короткий вдох. Долгий выдох. Короткий вдох. Долгий выдох. Угроза миновала.

Мне показалось, что я готова продолжить путь, как вдруг раздался звонок. Номер незнакомый. Я ответила.

– Госпожа Мулино?

– Да, это я.

– Добрый день, госпожа, вам звонит Мартина Ларош, завуч коллежа имени Эмиля Золя. Вы должны приехать как можно скорее, у нас небольшая проблема с Лили.

Лили

30 марта

Dear Marcel!

How are you?[15] (Сегодня утром у меня был урок английского языка.) У меня почти все хорошо, если не считать того, что мама грустная с тех пор, как она все время стала проводить дома. Может, она и раньше такой была, но мы виделись гораздо меньше, чем сейчас, вот и кажется, что это было не так. Чистая математика.

Она хорошая, согласна, но отчего-то все время хочет, чтобы я сама убирала со стола, застилала за собой постель, открывала жалюзи, хорошо спускала воду в туалете, и вообще, мне кажется, она меня принимает за Золушку! А теперь к тому же она вбила себе в голову, что со мной плохо обращаются в коллеже, и все из-за одной пустяковой детали.

Сейчас я все тебе расскажу, и ты мне выскажешь свое мнение.

Все началось с урока географии. Мы с Клелией представили наше сообщение, посвященное северному сиянию, и у препода был довольный вид, по крайней мере, так нам показалось, хотя, если честно, вид у него всегда один и тот же, доволен он или разъярен. Во всяком случае, он не заснул, а это уже хороший знак.

И то сказать, мы неплохо поработали, да и с темой нам повезло, даже мама и Хлоя нашли, что это круто, не в пример Жюльетте и Манон, которым досталось сообщение о тундре. Мы подготовили настоящее слайд-шоу, класс был в восторге, а Манон вдруг ни с того ни с сего заявила, что при таком раскладе слишком уж просто заработать хорошую оценку. Господин Ванье возразил ей, что оцениваться будет только качество подготовки, без учета особенностей темы, но Жюльетта прошептала, что вряд ли это случайность, что самая лучшая тема досталась ябеде и подлизе (а я вовсе никакая не ябеда и не подлиза). Не знаю почему, но я сразу поняла, что это камень в мой огород, и сказала, что лучше уж быть ябедой, чем завистливой. Тогда Манон заявила, что было бы чему завидовать, не моей ли физиономии морской свинки? На что я ответила, что уж лучше иметь лицо морской свинки, чем вообще не иметь никакого лица. Учитель заставил нас прекратить перепалку, мы с Клелией кое-как закончили наше сообщение, а затем поспешили на урок математики. Вот тогда-то это и произошло. Я ничего такого не ожидала и не видела, что ко мне кто-то приблизился, только вдруг почувствовала, как сзади меня больно схватили за волосы.

Когда мама пришла за мной в учительскую госпожи Ларош, она выглядела так, будто у нее сильнейший грипп. Надо сказать, что Манон не удастся меня провести, я спрошу, какой маркой ножниц она орудовала. Клелия даже сказала, что вышло очень забавно, будто челка сзади головы, только мне от этого ни жарко ни холодно, рано или поздно волосы отрастут. Но вот мама очень сильно забеспокоилась, она уверена, что я подверглась насильственным действиям, что все это очень серьезно, что нельзя это оставлять безнаказанным, и с тех пор она не перестает осыпать меня поцелуями и называть разными ласковыми словечками, например, птичкой (интересно, моя голова так ли уж похожа на голову птички?).

Манон вызовут на дисциплинарный совет, и я надеюсь, что ей не удастся отвертеться.

Итак, Марсель, а ты что думаешь обо всем этом? Сейчас я тебя закрою и подброшу в воздух. Если ты упадешь открытым, значит, ты согласен со мной, если закрытым – значит, с мамой.

Ну и ну, ты упал закрытым. Я подозревала, что ты окажешься предателем.

Никаких тебе поцелуев.

Лили

P.S.: И все равно я очень тебя люблю.

Анна

Бабушка ждала меня в своей комнате, как всегда по четвергам. Она наложила немного румян и надушилась своими любимыми духами. На подносе были приготовлены два стакана и бутылка лимонада. Я наклонилась к ней и поцеловала ее.

– Как ты, детка? – спросила она.

– Хорошо, бабулечка, а ты как?

Прищурив глаза, она внимательно смотрела на меня до тех пор, пока я все ей не выложила. От бабушки невозможно что-либо скрыть, это настоящий детектор лжи. Сидя у изножия ее кровати, я рассказала обо всех событиях, произошедших за эту полную хаоса неделю. Поневоле я вывалила к ее ногам тяжкий груз, который не в состоянии была нести в одиночку.

– Я чувствую, что они нуждаются во мне, но не знаю, как им помочь. Если бы я слушалась своего внутреннего голоса, то немедленно бросила бы все и увезла их подальше отсюда.

Бабушка поставила стакан и приложила к губам салфетку.

– Ну, так и сделай это!

– Что ты хочешь сказать?

– Хотя бы раз прислушайся к себе, последуй своей интуиции. У тебя есть желание уехать – уезжай. Может, это и не решит все проблемы, но разве у тебя есть другой выход?

– Я не могу, бабушка!

Она живо отмела мой протест презрительным жестом.

– А что мешает? Если дело в деньгах, то возьми то, что дал тебе шеф, у тебя еще достаточно времени для жизни, чтобы расквитаться со всеми долгами. У меня мало что есть, но я тоже могу тебе помочь.

Я смотрю на лицо бабушки, ожидая, что сейчас она улыбнется, довольная, что так удачно меня разыграла.

– И не надо так на меня смотреть, словно я сейчас вцеплюсь тебе в волосы.

Я покачала головой, смеясь:

– Бабулечка, да не могу я уехать. И речь не только о деньгах, еще есть учеба девочек, необходимость найти работу, короче, это невозможно. И потом, я даже не знаю, куда могла бы поехать…

– Уверена, что ты обязательно найдешь такое место. Как-то ты рассказывала мне о северном сиянии, разве нет? – заметила она, хитро мне подмигнув.

– Ну ладно, поговорили, и хватит! Или ты тоже хочешь попутешествовать с нами?

– С удовольствием! Я уже не выдерживаю больше сидеть в четырех стенах.

Я встала, взяла за ручки ее инвалидное кресло и повезла бабушку на прогулку по коридорам дома престарелых, где она живет с тех пор, как ей отказали ноги. В саду наконец-то зазеленело после долгих месяцев преимущественно бурых тонов.

Пожилые обитатели пансионата, собравшись небольшими группками, пользовались благодатным возвращением солнца.

– Все проходит так быстро, знаешь, – тихонько произнесла бабушка.

– Почему ты мне это говоришь?

– Потому, что я люблю тебя, детка.

У меня перехватило дыхание. Я тоже тебя люблю, моя милая, дорогая бабушка. Я люблю тебя так сильно, что мои приезды сюда каждый раз становятся пыткой. Так сильно люблю, что испытываю почти физическую боль, видя твое постепенное угасание и понимая, что скоро тебя не станет и ты навсегда исчезнешь. Я настолько тебя люблю, что по ночам выплакиваю все глаза, а днем в груди моей не смолкает немой крик, стоит мне вернуться мыслью к тебе, ко всем этим годам, когда ты ходила, сильная, сильнее траура, сильнее рака, а также к временам, когда ты была еще молодой и заботилась обо мне, и оставалась моим единственным прибежищем, моей опорой, моим всем.

С трудом проглотив свое горе, я нацепила улыбку.

– Могу я кое о чем тебя попросить?

– Слушаю, бабушка.

– Если ты все же когда-нибудь увидишь северное сияние, сможешь оказать мне одну услугу?