Виктор Стукалов

Костер на снегу

Длительные и утомительные скитания по тайге, ночёвки у костра в любое время года и при любой погоде спровоци-ровали осложнения травмы, полученной при тушении лес-ного пожара. Несколько лет регулярных посещений поли-клиник всех уровней, «отлёжки» в больницах, постоянное наблюдение врачей и их суровый приговор: — Или тайга, или….

Пришлось выбирать… И вот уже двадцать шесть лет я каждое утро вхожу в класс, вижу любознательные глазёнки мальчишек и девчонок. За окнами тёплого и уютного класса с цветами на подоконнике, я вижу заснеженные и заросшие лесом горбатые сопки, уходящие куда-то в манящую си-нюю даль к отрогам седого и сурового Сихотэ-Алиня.

Костёр на снегу

… Повернувшись во сне, Фёдор застонал от страшной боли в пояснице, как шилом проткнувшей всё тело до за-тылка. Он облизал пересохшие губы, открыл глаза и по-смотрел в тёмный потолок. Потерев пальцами глаза, он повернул голову и посмотрел по сторонам: рассвет ещё не наступил, в бараке было темно и только едва-едва замет-ным мутным пятном угадывалось окно.

В бараке было холодно. Старенькая печь-буржуйка уже прогорела и камни, которыми она была обложена, уже давно остыли. Снизу, от двери, по всему бараку скво-зило предательским холодком…

Фёдор тяжело, с надрывом дышал, чувствуя своё го-рячее дыхание. Во рту пересохло и Фёдор, облизнув сухие губы, почувствовал, что они стали шершавыми и потрес-кались. Он приложил руку ко лбу: лоб был горячим. Чув-ствуя слабость во всём теле, какую-то тяжесть в пояснице и тупую, ноющую боль, Фёдор от досады застонал: охот-ничий сезон только начался, и он был уверен, что у него и в этом году всё будет хорошо, но неожиданно неприят-ности обрушились на него, как снежный ком.

К этому охотничьему сезону Фёдор подготовился, как никогда, тщательно. На этом участке, который два года отдыхал, он прорубил новые путики[1] и подправил старые, установил новые стационарные ловушки на соболя, разнёс по путикам капканы, проверил и подсолил старые солонцы[2] на копытных, подремонтировал и утеплил ещё два барака, заготовил дрова на зиму, завёз продукты. И вот, как на грех, в одном из бараков медведь разорил лабаз[3] с продуктами, а теперь, вдобавок ко всему, Фёдор чувствует, что заболел. И это было самое ужасное, что можно было себе представить.

Последние два дня он ещё как-то крепился и был уверен, что это от усталости и пройдёт само собой, но вчера он вдруг почувствовал, что у него уже больше нет сил со-противляться болезни.

В бараке становилось всё холоднее и холоднее. Хо-лод, крадучись, уже пробрался в спальник, коварной зме-ёй протискивался между складок одежды и стал покусы-вать разгорячённое температурой тело.

Вечером, хорошо протопив печь, Фёдор, сняв обувь и не раздеваясь, залез в спальный мешок, надеясь пропотеть и таким дедовским методом поправиться. Но дедовский метод, видимо, безнадёжно устарел и не только не помог, но и усложнил положение: влажное от пота белье настыло и теперь неприятно холодило тело.

Опираясь руками в нары и напрягая ослабшие мыш-цы, Фёдор вылез из спальника, поднялся, на ощупь нашёл на столике огарок свечи и коробок спичек.

Тусклое дрожащее пламя свечи робко осветило бре-венчатые стены барака с глубокими трещинами, висящие на стене правилки[4] на пушных, сменную одежду, полку с продуктами, стоявший на столике старенький транзистор-ный приёмник с севшими батарейками, да старенькую и уже видавшие виды печь-буржуйку.

Фёдор наклонился, поднял сапоги и сунул руку во-внутрь: сапоги внутри были сырыми и он почувствовал пальцами ледяную корочку войлочных стелек. Тяжело опустившись на нары, Фёдор вспомнил, как вчера вече-ром он едва дошёл до барака, нашёл в себе силы разжечь печь и, разувшись, залезть в спальник.

Его сильно знобило и он, укрывшись с головой и со-греваясь дыханием, никак не мог согреться. Фёдор ждал, пока выстудившийся за день барак прогреется, чтобы можно было встать и приготовить себе нехитрый ужин из концентратов и просушить влажную одежду и обувь.

Но боль, мучавшая его весь день, затихла и Фёдор, со-гревшись, незаметно для себя уснул тяжёлым тревожным сном…

Заскрипев зубами от ноющей боли, Фёдор с трудом обул настывшие за ночь сапоги, ощущая сквозь шерстя-ные носки холод замёрших стелек. Он медленно и осто-рожно дошёл до печи и, терпя боль, присел на корточки и открыл дверку печи. Из тёмной топки печи на него дых-нуло холодом: в её, уже давно остывшей чёрной пасти, не светилось ни уголька…

Превозмогая боли в пояснице, Фёдор разжёг печь, не закрывая дверки, сел на чурку напротив. Из открытой дверки на него потянуло едким дымом, выдавливая слёзы.

Фёдор вытер слезящиеся глаза и, опираясь локтями в колени, стал смотреть на разгорающееся пламя. Он ощу-щал идущее из печи приятное тепло, чувствуя, как оно ласкает его и медленно растекается по всему телу.

Печь разгоралась, яркое пламя жадно пожирало сухие дрова и они, потрескивая искрами, неумолимо растворя-лись в пляшущем пламени.

Фёдор поставил на печь чайник, снял сапоги и, выта-щив из них стельки, поставил сапоги на камни у печи. Подложив под ноги полено, он снова сел на чурку у печи и, глядя на танцующее яркое пламя, задумался, словно на-деялся среди дрожащих языков огня найти что-то такое, что смогло бы облегчить терзающие его душевные муки, избавить от боли ноющих ран. И вот теперь к ним неожи-данно добавилась и эта физическая боль, напоминающая о себе каждым движением.

Обладая отменным здоровьем, Фёдор до этого никогда не испытывал подобных ощущений и поэтому не мог по-нять, что с ним. Он хорошо понимал, что здесь, среди не-проходимых таёжных дебрей, за десятки километров от человеческого жилья, ему никто не поможет, и он теперь остался один на один со своей болезнью. Поэтому, оста-ваться здесь, в бараке, не зная, откуда подкралась беда и какие могут последствия, было слишком рискованно. И, как ни думай, самым разумным было сейчас идти в посёлок и обратиться за помощью.

При мысли о посёлке у Фёдора сжало сердце. Он представил себе тихие, запорошенные первым снегом улицы посёлка, однотипные двухквартирные бревенчатые дома и, среди них — свой дом, со скромной холостяцкой обстановкой. Дом, в котором, кроме гулкой кладбищен-ской тишины, холода и одиночества, его уже давно никто не ждёт…

А рядом, на соседней улице, в таком же доме, в чис-той и уютной обстановке, сейчас спит, тихонько посапы-вая носиком, маленький человечек с такой же родинкой на шейке, как у Фёдора.

При воспоминании о дочери, самом дорогом для него, что у него ещё осталось на всём белом свете, Фёдор засто-нал. Закрыв лицо ладонями, он снова представил себе, как возвращаясь из тайги и уже подходя к дому, с замиранием сердца видел светящееся в сумерках окно детской комна-ты с обклеенными цветными обоями стенами, изрисован-ными фломастерами.

Там, за освещёнными настольной лампой оконными занавесками, стоит шкафчик с детской одеждой, тумбочка с детскими игрушками и большим плюшевым мишкой с розовым бантом на шее. Рядом с тумбочкой, у обогревате-ля печи — детская кроватка с безмятежно спящей малень-кой девочкой со светлыми кудряшками волос, всегда при-ятно пахнущими детским шампунем.

Фёдор входил в дом, но едва он только открывал дверь, как она, широко раскинув ручонки, бежала ему на встречу. Он подхватывал её на руки, бережно прижимал к себе, вдыхая такой нежный, приятный и дорогой для него запах её волос, лица, хрупкого тельца и одежды.

Анечка крепко обнимала его своими ручонками и что-то лепетала такими нежными губками. И он, Фёдор, стоял среди комнаты, держа её на руках и пьянея от охвативше-го его безмерного счастья.

Потом он развязывал рюкзак, доставал ей гостинцы «от зайчика», а вечером, укладывая её спать, рассказывал ей про зайчиков, сочиняя свои сказки про таких же добрых зверюшек. Анечка, прижавшись к нему, внимательно слушала и незаметно засыпала, тихонько посапывая но-сиком.

И Фёдор, стараясь не разбудить её, нежно и осторож-но целовал её щёчки, волосы, её пальчики, испачканные фломастерами. Он чувствовал, как какой-то ком подкаты-вает к горлу, мешает дышать и на глаза накатываются слёзы. Фёдор тихонечко поправлял одеяло и, выключив свет, на цыпочках выходил из детской комнаты. Остано-вившись, он ещё раз оглядывался, прислушиваясь к её тихому, спокойному дыханию…

…Рано лишившись родителей, Фёдор рос в детдоме и хо-рошо помнит, как часто он, подойдя к забору и забыв про игрушки и играющих товарищей, мог очень долго стоять и смотреть на таких же, как он, детей, гуляющих по ту сторону забора вместе с папами и мамами.

Широко открытыми глазёнками, он смотрел на этих детей, и они казались ему пришельцами из другого мира, где есть папы и мамы, где есть отцовская забота и мате-ринская ласка.

Прижившись щекой к холодным железным прутьям ограды, Фёдор пытался понять, почему у них есть то, че-го никогда не было и уже никогда не будет у него. И как ему до слёз хотелось тогда, чтобы его также взяли и под-няли сильные и добрые руки отца и прижали к себе, неж-но обняла и приласкала мама.

И Фёдор, никогда не испытавший этого, теперь, став отцом, старался дать дочери всё, чего никогда не имел сам. И сколько же в нём накопилось этой, ещё нерастра-ченной, отцовской заботы и материнской нежной ласки!

… Закипел чайник, позвякивая крышечкой и пуская из носика тоненькую струйку пара. Фёдор отлил немного ки-пятку в маленькую, закопчённую кастрюльку, ступая бо-сыми ногами по холодному дощатому полу, достал с полки пакетики с концентратами и чаем.

Заварив чай, он всыпал концентраты в кастрюльку и снова присел на чурку у открытой дверки печи, подложив под ступни ног толстое полено.

Печь прогревалась, и живительное тепло медленно расплывалось по бараку, приятно ласкало босые ноги, об-давая жаром суконные штаны и свитер, проникало даль-ше, под бельё, пригревало колени и приятно грело грудь. Но, Фёдор не чувствовал облегчения…

Его сильно знобило. Накинув на плечи куртку и, под-вернув полы под себя, он пытался согреться. И, даже сидя у открытой дверки печи и чувствуя, как жжёт колени и руки, он никак не мог согреться и дрожал от озноба. Не помогал и горячий крепкий чай, круто заваренный мали-новым листом и липовым цветом.

Отхлебнув чай, Фёдор поставил кружку на пол и, гля-дя на медленно танцующее пламя в печи, задумался…

…Фёдор вспомнил залитый огнями вечерний Владивос-ток, железнодорожный вокзал и своих друзей, с которы-ми два года «оттрубил» в морской пехоте и теперь прово-жающих его на «дембель». Крепкие объятья, обмен адре-сами, автографы друзей на ремне и обещания не забывать и, как можно чаще, писать письма…

Попутчиком Фёдора по купе был приятной внешности пожилой человек с проницательным взглядом. Они очень быстро познакомились и, уже через какой-то час, Фёдор знал, что Василий Фёдорович — директор охотничье-про-мыслового хозяйства и госпромхоз, которым он руково-дит, специализируется на заготовке пушнины и мяса ди-ких животных, сборе дикоросов и лекарственных трав.

Как бы мимоходом, он с огорчением обмолвился, что охотничьи угодья госпромхоза расширяются, осваиваются новые отдалённые территории в самых глухих отрогах Сихотэ-Алиня, а для их освоения требуются люди, гото-вые к нелёгкой таёжной жизни.

Узнав, что Фёдор сирота, воспитывался в детском до-ме, и ехать ему, собственно, некуда и его нигде, и никто не ждёт, он предложил Фёдору сделать остановку и за-ехать и посмотреть: если понравится, то можно остаться, если нет — никто его держать не будет.

Фёдор без особых колебаний согласился, тем более, что его действительно никто не ждал: его девушка Дина, которая провожала его в армию и обещала ждать «не смотря ни на что», через полгода перестала писать и вскоре вышла замуж.

Об этом ему написали друзья, и когда он получил от Дины письмо, то, не читая, поджёг и выбросил в курилке в обрез с водой, полный окурков. Своего друга — ротного почтальона, он попросил, на случай, если вдруг ещё будут приходить от неё письма, писать на конверте «адресат выбыл» и отсылать обратно и ему, Фёдору, об этом не сообщать. И друг добросовестно выполнил его просьбу.

… Фёдор хорошо помнит тот яркий солнечный день, ког-да вместе с Василием Фёдоровичем он шёл по улице та-ёжного посёлка, затерянного где-то в диких уголках хор-ской тайги, к небольшому домику конторы участка гос-промхоза.

Василий Фёдорович познакомил его с находившими-ся в конторе людьми и, с первых же минут знакомства, Фёдора поразило доброе отношение к нему совершенно незнакомых ему людей, встретивших его, вопреки ожи-данию, как старого и доброго знакомого.

За традиционной, для них, кружкой чая, они без утай-ки рассказали ему о трудной и опасной работе охотника-промысловика и, в тоже время, настолько красочно рас-сказывали о какой-то особой, не поддающейся описанию, таёжной романтике, что все трудности этой профессии как-то незаметно отошли на второй план.

Фёдору предложили остановиться и пожить у любого из них, но Фёдор вежливо отказался. Он не хотел никого стеснять, злоупотребляя их радушием и гостеприимством. И это всеми было принято без обиды и с пониманием.

Фёдору предложили остановиться и пожить пока в не-большой комнатушке с диваном и необходимой мебелью здесь же, в конторе, где обычно останавливались приез-жающие из центральной конторы госпромхоза.

Вечером к нему в комнатушку вошли его новые товарищи с сумками, полными домашних припасов и солений и, не принимая никаких возражений Фёдора, всё это оста-вили у него, что бы он кушал на здоровье и не чувствовал себя здесь чужим. Смутившись, они просили возвратить пустые банки: в поселке, где все жители занимались заго-товкой на зиму, стеклянные банки были острым дефици-том и ценились очень дорого.

Несколько дней подряд его новые друзья брали его на рыбалку, в тайгу, знакомя с элементарными приёмами охоты. И чем дольше Фёдор общался с ними, жил среди этих простых, открытых и добрых людей, тем чаще ноча-ми он задумывался о том, что встреча с Василием Фёдо-ровичем не была случайной.

Он видел добрые взаимоотношения с живущими в по-сёлке людьми разных национальностей и местными жите-лями — удэгейцами, жившими одной большой и очень дружной семьёй.

Появление Фёдора в посёлке не осталось незамечен-ным незамужними женщинами и молодыми девушками, но горький урок Дины заставлял Фёдора держаться от них подальше, чем ещё больше вызывал их неподдельное удивление и новые поводы для разговоров.

… Вечером, возвращаясь к себе, Фёдор услыхал какой-то пьяный разговор и возмущенный женский голос. Подойдя ближе, он увидел трёх изрядно выпивших парней, нагло предлагавших хрупкой девушке знакомство и обещание хорошего вечера в их компании.

На требование Фёдора оставить девушку и извиниться перед ней за своё хамство, один из них, засучив рукава рубашки, двинулся на Фёдора с обещанием «пересчитать рёбра наглецу».

Желая образумить парней и решить всё миром, Фёдор представил им девушку, как свою жену. Это не останови-ло парней, а напротив, видя своё численное превосход-

ство, подтолкнуло их на более решительные действия.

Нагло и бесстыдно заявив, что сейчас она в этих кус-тах на глазах Фёдора станет и их общей женой, они, сами того не подозревая, подписали себе приговор, который ни обжалованию, и тем более, отсрочке уже не подлежал…

Фёдор мастерски, щедро и совершенно бескорыстно показал им всё, чему научился за два года службы в мор-ской пехоте…

Убедившись, что его крестники ещё очень не скоро придут в себя и без посторонней помощи самостоятельно не смогут подняться на ноги, Фёдор как мог, старался ус-покоить дрожащую от всего пережитого девушку.

Назвавшись Мариной, она попросила Фёдора прово-дить её домой. Фёдор, оберегая Марину, охотно согла-сился, совершенно не подозревая, что этот дом на целых три года станет и его домом…

Эти три года, таких долгих и таких коротких, стали самыми памятными в жизни Фёдора. Выросший в дет-ском доме и никогда не испытавший счастья семейной жизни, не зная всех перепитий семейных отношений, Фё-дор дорожил всем, что приобрёл, став семейным челове-ком.

Считая семью своей крепостью, он всячески старался охранять её от какого-либо влияния со стороны, не допус-кая проникновения в неё всего, что, по мнению Фёдора, могло навредить его отношениям с Мариной.

Фёдор возложил на себя все заботы по дому и по хо-зяйству, стараясь всячески оберегать Марину, ставшую для него самым дорогим человеком. Он мог перестирать всё бельё и очень аккуратно развесить его на бельевой ве-рёвке, приготовить обед, сделать приборку в доме и вы-мыть полы.

Всё это не осталось незамеченным соседями, распро-странялось по посёлку и вызывало неоднозначное отно-шение. У женщин такая привязанность Фёдора к семье выражалось в одобрении его самостоятельности и, не редко, в открытой зависти Марине; у мужиков, особенно часто «наступающих на бутылочную пробку» — насмешки, колкие и обидные, но осторожные реплики.

Фёдор ни на что не обращал внимания и всё старался обратить в шутку.

Но однажды, когда ему всё это достаточно надоело, он прямо заявил, что считает семью самым дорогим и свя-тым, что у него есть, и давать ему советы, вероломно вла-мываясь в свой дом, никому не позволит.

Мужики сразу притихли: у них ещё были достаточно свежи яркие воспоминания о вызванном по санзаданию вертолёте, успевшем вовремя доставить обидчиков Мари-ны в районную больницу…

Но Марина считала по-другому. Ей, только что вы-шедшей замуж, очень льстило, что Фёдор, когда был до-ма, с большим желанием и удовольствием выполнял всю домашнюю работу. Она нередко выставляла свои взаимо-отношения с Фёдором напоказ, стараясь, таким образом, хоть как-то ущемить самолюбие женщин, не удачно, по её мнению, вышедших замуж.

Это вызывало у части женщин неприязненное к ней отношение, появление сплетен. Находились и «добрые со-ветчицы», очень умело дававшие ей советы по улучше-нию её семейных отношений. Всё это Марина несла в дом, что стало вызывать у Фёдора беспокойство, а со временем — и плохо скрываемое раздражение.

Постепенно, когда-то такая счастливая семейная жизнь, стала давать трещины, уже хорошо заметные по-сторонними. Фёдор стал всё реже и реже появляться дома, а Марине, как жене и женщине, теперь приходилось вы-полнять обязанности, которые раньше с таким удовольст-вием делал Фёдор. И у Марины, так быстро привыкшей жить за спиной сильного, заботливого и надёжного мужа, это вызывало открытую неприязнь к Фёдору, что ещё больше усугубляло и без того их сложные семейные отношения.

Испытывая к Фёдору ничем не объяснимую неприязнь и убедившись, что Фёдору слишком дорога семья, и он надеется, что с рождением ребёнка их семейные отноше-ния наладятся, Мрина нашла новый приём унижения Фё-дора частыми и обидными упрёками в том, что у него образования…

Фёдор и сам чувствовал перед Мариной свою ущерб-ность в том, что не успел перед армией получить обра-зование. Но одного года работы в тайге Фёдору было до-статочно, чтобы убедиться: работать в тайге без специ-ального образования, как жить в охотничьем бараке — видеть только то, что за окошком и перед открытой дверью, и совершенно не видеть и не знать, что делается за его стенами.

…Марина, после окончания Вяземского лесхоза-техни-кума, работала в лесничестве техником-лесоводом по лесным культурам.

Имея свободный доступ к специальной литературе, ко-торая находилась у Марины в домашней библиотеке, Фё-дор жадно зачитывался учебниками по всем дисциплинам — лесной таксации и лесоустройству, лесным культурам и дендрологии, лесоводству и почвоведению.

Такое завидное рвение к самообразованию не про-шло для него бесследно, и через два года Фёдор уже мог на равных объясняться и спорить со специалистами лес-хоза, свободно владея всеми лесоводственными терми-нами, поражая их глубиной своих знаний и широтой кругозора.

Но Фёдор считал, что быть самоучкой для него не до-статочно и начал готовиться к поступлению на заочное обучение в институт.

Однако, стремление Фёдора к получению высшего образования и тем более — по лесохозяйственному про-филю, было встречено Мариной с явным неудовольст-вием. Через несколько дней Марина унесла все учебники в контору лесничества, объяснив это тем, что эти книги там нужны для постоянного общего пользования….

С рождением дочери, вопреки надеждам Фёдора, от-ношения с Мариной не улучшились. В дни, когда Фёдор находился дома, он старался всем, чем мог, помогать Ма-рине: искупать Анечку, постирать её ползунки и пелёнки.

Но, всю эту помощь Марина воспринимала с холодным равнодушием…

Рождение Анечки в корне изменило жизнь Фёдора, на-полнив её совершенно новым, дотоле неизвестным ему, содержанием. И теперь, что бы Фёдор ни делал, он посто-янно думал об Анечке — шёл ли он по путику, проверяя капканы; ночевал ли морозной ночью у костра или в ба-раке — он видел маленького крошечного человечка, само-го желанного и дорого, что у него теперь было.

Фёдор не мог дождаться дня, когда сможет, бросив всё, без остановок на отдых лететь на лыжах сквозь тайгу домой, чтобы хоть на минуту встать у кроватки, прислу-шиваясь к тихому дыханию маленького ангелочка, цело-вать её ручонки и маленькие нежные пяточки. И стоя у кроватки чувствовать, как от переполнявшего его счастья на глаза накатываются слёзы.

Теперь в сердце у Фёдора всё меньше и меньше ос-тавалось места для Марины. Марина чувствовала это, и к былой неприязни прибавилось ещё и чувство ревности к собственной дочери. Единственное, что она ещё могла сделать — стремилась под любым предлогом всячески ог-раничивать общение Фёдора с Анечкой и в большинстве случаев ей это удавалось.

Эти, и без того сложные, семейные отношения ещё более усугубились с приходом нового лесничего Вадима Щёголева, сменившего ушедшего на пенсию Семёна Да-ниловича Тучина — человека очень внимательного, доб-рого, бескорыстного и отзывчивого….

…Фёдор поправил прогорающие поленья в печи, разгрёб жар и подложил ещё несколько берёзовых поленьев.

Пламя нехотя лизнуло их, потом, сначала робко, стало карабкаться по бересте и, вот уже, весело потрескивая, быстро побежало по поленьям, перескакивая с одного на другое. Фёдор поднял кружку, сделал небольшой глоток и, снова поставив кружку на пол, задумался…

… Слухи о том, что у нового лесничего и Марины отношения выходят далеко за рамки чисто служебных от-ношений, доходили до Фёдора.

Но, он их всячески отметал, полностью доверяя Ма-рине, какая бы обстановка ни была в их семье. Сама мысль о том, что Марина — его любимая жена и мать оча-ровательной дочурки Анечки — способна на предатель-ство, показалось ему дикой и кощунственной.

И однажды, когда один из друзей Фёдора, изрядно подвыпив, ещё раз попытался сказать ему об этом, Фёдор намекнул ему, что места на больничных кроватях, кото-рые долго занимали обидчики Марины, уже давно сво-бодны и скучают за новыми пострадавшими….

После этого, все разговоры по посёлку про взаимоот-ношения лесничего и Марины прекратились.

… Обув просыхающие сапоги и надев куртку, Фёдор вы-шел из барака.

Он посмотрел на небо, пытаясь отыскать созвездие Большой Медведицы, чтобы по её положению определить время. Но сквозь густые ветки елей и рваные клочья об-лаков, сделать это было непросто.

Фёдор отошёл от барака, где еловые ветки были не та-кими густыми, и снова посмотрел на небо. Лёгкий вете-рок медленно гнал по небу облака, и они мешали опреде-лить созвездия.

Фёдор терпеливо подождал ещё несколько минут и вот, наконец, на чёрном небе облака открыли вертикаль-но поставленный ковш Большой Медведицы, с высоко поднятой «ручкой»: значит, сейчас где-то около трёх ча-сов ночи. Постояв ещё несколько минут, Фёдор на ощупь взял с поленницы несколько поленьев и вернулся в барак.

Барак понемногу прогревался. Фёдор подложил в печь дрова и не закрыл дверку печи — так быстрее прогре-вался воздух в бараке — и снова лёг на нары поверх спаль-ника. Эта мучительная ночь казалась бесконечно долгой.

Фёдор пытался уснуть, но тупая и ноющая боль в по-яснице, сковала его, лишала сна и возможности двигаться. Подложив руки за голову, он смотрел на мерцающие по стенам и потолку отблески огня, вырывающиеся из от-

крытой дверки печи.

 

13

 

Фёдор закрыл глаза, и в памяти его с болью прореза-лась такая же, жарко горящая печь в стареньком, редко посещаемом охотниками, бараке на Шумном ключе….

…После суровой, снежной и такой долгой зимы, весна, казалось, старалась искупить свою вину за опоздание. Яр-кое солнце на ослепительно голубом, до боли в глазах, не-бе, щедро заливало своим теплом остывшую за зиму зем-лю и она, пробуждалась, бескорыстно давая жизнь всему, что должно было жить.

По берегам таёжных ключей и речек уже отцвела оль-ха; тальники сменили белые бутончики «котиков» на жёл-тые серёжки, украсив ими свои хрупкие веточки. На скло-нах сопок, едва только растаял снег, вспыхнули скромные жёлтые огоньки адониса амурского; набухли, источая не-повторимый аромат клейкие почки тополей. На согретых солнцем южных склонах стали набухать почки на берёзах, наливающихся сладким берёзовым соком.

Госпромхозу дали план на заготовку берёзового сока и Фёдор по нескольку дней находился в тайге, лишь из-редка наведывался домой, чтобы хоть на минутку увидеть Анечку, помочь Марине и снова уйти в тайгу. Собранный в большие банки сок он носил и сливал в молочные фля-ги, что стояли на старой просеке. По этой просеке, про-битой по правому берегу ключа Шумного, их легче было вывезти в посёлок.

… Этот день начался как обычно: с раннего утора Фёдор заменил под берёзами пустыми банками уже заполнен-ные соком, отнёс их к просеке и слил сок в пустые фляги. Ближе к полудню, при ярком солнце, начался мелкий мо-росящий дождь и, Фёдор, надеясь на его скорое прекра-щение, продолжал собирать банки с соком.

Но, подувший лёгкий северный ветерок стал затяги-вать небо тучами. Дождь усиливался и теперь из мелкого и моросящего, он постепенно перешёл в хороший ливень.

Фёдор прикрыл банки под берёзами кусками бересты и, промокший до последней нитки, решил переждать дождь в бараке, что был не далее полутора километров ниже по ключу.

Фёдор спешил и, уже подходя к бараку, он увидел си-нюю струйку дыма над покосившейся и прогоревшей местами железной трубой. Он заспешил, предвкушая при-ятное общение в тёплом и сухом бараке и задушевную беседу с кем-то из своих товарищей за кружкой крепкого душистого чая.

Распахнув дверь, он вошёл в барак. В бараке было тепло, жарко топилась печь и на прутьях, прибитых над печью сушилась чья-то одежда, у печи на полу стояла обувь, поставленная для просушки.

Фёдор остановился на пороге, пытаясь увидеть в по-лумраке барака его обитателей.

В это время на нарах послышался громкий шорох, нары заскрипели и с них в одних плавках резко поднялся Вадим. Растерявшись, он, как каменный, не моргая, смот-рел на Фёдора.

Чувствуя свою неловкость и застыдившись, Фёдор уже хотел извиниться и тут же выйти, как на нарах раз-дался приглушённый испуганный женский вскрик.

Фёдор невольно повернулся: на нарах, сжавшись в комок и со страхом прижавшись к стене, пыталась при-крыть ладонями совершенно обнажённое тело Марина…

Потрясённый увиденным, Фёдор оцепенел. Он вдруг почувствовал, как жаром обожгло щёки, как острыми клещами сжало сердце, как тяжёлым молотом застучала в висках кровь.

Фёдор прислонился к дверному косяку и судорожно вцепился в него пальцами, не имея сил стоять на ногах, отяжелевших и ставшими, вдруг, какими-то ватными. Он смотрел на Марину, не веря всему происходящему.

Фёдору стало нестерпимо душно, он почувствовал, что задыхается и ему не хватает воздуха. Он рванул ворот рубашки, глубоко, с надрывом задышал и тяжело нава-лился спиной на дверной косяк.

Каким-то жалким и беспомощным, Вадим стоял по-среди барака, с испугом переводя взгляд то на Фёдора, то на Марину.

Тяжело дыша и до боли стиснув зубы, Фёдор посмот-рел на побледневшего Вадима, потом на застывшую Ма-рину, потом снова перевёл взгляд на Вадима. Осознав всё, что произошло, тяжело дыша, Фёдор отошёл от двери, чтобы развернуться и уйти.

Но Марина поняла это по-своему. Хорошо зная спо-собности Фёдора, она в ужасе закричала и вскочила на но-ги, вдавившись в угол барака. Пытаясь закрыть руками обнажённое тело, она широко открытыми глазами, не ми-гая, смотрела на Фёдора. Даже в полумраке барака был виден какой-то не человеческий, животный страх обре-чённости в её лихорадочно блестевших глазах. Она вся дрожала и, крашеные губы её, резко выделяясь на блед-ном лице, что-то беззвучно шептали…

Стиснув зубы, Фёдор пристально посмотрел на неё, на побледневшего Вадима и, презрительно плюнув, по-вернулся и вышел из барака.

Фёдор остановился и, прислонившись к стене барака, прижался затылком к шершавым брёвнам. По его щекам, смешиваясь со струями дождя, текли тяжёлые, горькие слёзы…

Вернувшись в посёлок, Фёдор собрал свои вещи, за-крыл дверь на ключ и ушёл, чтобы никогда не возвра-щаться туда, где его так подло предали…

…Фёдор насыпал в кастрюльку концентратов, залил водой и, накинув на плечи куртку, вышел из барака. За-прокинув голову, он смотрел в небо, пытаясь по Большой Медведице определить время. На чёрном небе угадыва-лись рваные клочья облаков, в просвете между ними из-редка тускло проблескивали звёзды. Но определить, ка-кому созвездию они принадлежали, было невозможно.

С минуту Фёдор ещё постоял, всматриваясь в небо и, взяв из ящика, прибитого к стене барака, пакетик с маслом, вернулся в барак.

Закипела каша и Фёдор отодвинул кастрюльку на край печки, опустив в кастрюльку кусочек масла. Фёдор ел без особого аппетита, первый раз за прошедшие сутки. Он

медленно прожёвывал кашу, не ощущая вкуса, и ел не потому, что был голоден, а только ради того, чтобы со-хранить силы на долгий и трудный переход по тайге.

И кто знает, когда и где ему придётся ещё раз отведать горячей пищи. А, учитывая своё всё ухудшающееся со-стояние, усиливающиеся боли и слабость — придётся ли…

Долго раздумывая и не торопясь, подкрался рассвет, скупо осветив холодным светом припорошенную первым снегом ещё не проснувшуюся тайгу, нежно позолотив лёг-кие кудри тумана над звенящими струйками ключа, при-жавшийся к склону сопки барак под приплюснутой кры-шей.

…Фёдор вышел из барака и плотно прикрыл дверь, под-перев её палкой. Прислонившись к стене барака, Фёдор задумался, выбирая наиболее удобный путь.

Если идти по своему путику, спускаясь по Кедровому ключу, можно выйти на реку Кабибыла, по ней — на Катэн. Там можно остановиться на мастерском участке «Бедо-вый», а потом по зимнику — в посёлок.

Рабочие в помощи ему не откажут, в этом Фёдор был убеждён, но стоит ли их нагружать своими проблемами, когда у них и без него своих забот хватает, а быть кому-то обузой и злоупотреблять добрым отношением к себе, Фё-дор не хотел. К тому же, Катэн ещё не стал, значит, от «Бедового» придётся идти по пойме его левого берега до ключа Бивачного, а там выйти на Кэу и уже по зимнику — в посёлок.

Фёдор закрыл глаза и мысленно представил себе этот путь, который он уже не один раз проходил и прикинул, что это будет, без малого, километров сорок. Учитывая своё состояние и то, что с каждым днём ему становилось всё хуже и хуже, этот путь показался ему слишком рис-кованным, особенно — самый протяжённый его участок от «Бедового» до зимника на Кэу.

Фёдор расстегнул куртку и поднял выше воротник свитера: он снова почувствовал сильный озноб и уже хотел снова вернуться в барак и переждать до завтра: а

вдруг завтра станет лучше. Но здравый рассудок взял верх: если сегодня ему стало хуже, чем было вчера, то по-чему завтра должно быть лучше, чем сегодня? Чувствуя слабость во всём теле, Фёдор понимал, что при таком рез-ком ухудшении, завтра он уже и сам себе не сможет по-мочь…

Фёдор стоял, не решаясь сдвинуться с места. Но был и ещё один путь: подняться на водораздел в вершину клю-ча Спорный, обрезать верховья ключа Бивачного, спус-тить-ся в ключ Западный и по нему выйти на зимник, что по левому берегу Кэу и в посёлок. Этот путь будет труд-нее, но почти вдвое короче.

От этой мысли Фёдор облегчённо вздохнул, хорошо понимая, при этом, сложности выбранного им пути. Но, его соблазнял большой выигрыш в расстоянии и во вре-мени, а для Фёдора сейчас это было главное.

Поправив на плечах лямки рюкзака, Фёдор повесил карабин на плечо «на перевес» и, придерживая рукой за ствол, решительно пошёл по косогору в сторону водораз-дела.

Под ногами чуть слышно шелестел первый снежок и под ним робко хрустели сухие стебли пожухлой травы, обломанные ветви деревьев, шоркали по ногам ветки кус-тов. После снегопада воздух был удивительно чистым и прозрачным, дышалось легко и свободно. Ещё несколько дней назад Фёдор мог бы на одном дыхании преодолеть этот подъём на водораздел, но сейчас каждый шаг давался ему с трудом и отдавался тупой ноющей болью в поясни-цу.

Фёдор часто останавливался и, отдышавшись, снова продолжал подъём, всё чаще и чаще хватаясь руками за тонкие стволики деревьев и ветки, чтобы подтянуться и, переведя дух, снова сделать шаг вверх к перевалу.

Он только начал подъём, но уже почувствовал, как по спине и под мышками потекли струйки пота, полупустой рюкзак и карабин с каждым шагом становились всё тяже-лее и тяжелее. Прислонившись спиной к дереву, Фёдор

снял перчатки и, осторожно собрав горсть снега, растёр разгорячённое лицо. Он набрал ещё горсть снега и осто-рожно взял в рот, сразу почувствовав, как заныли зубы. Тающий во рту снег не утолил жажды, и Фёдор набрал ещё снегу. Сняв шапку, Фёдор пригладил мокрые от пота волосы и огляделся.

По свежему и чистому снегу уже оставили свои «ав-тографы» лесные обитатели. Наклонившись, Фёдор под-нял кедровую шишку и привычно осмотрел её. По харак-теру повреждений на ней, он определил, что шишку сна-чала грызла белка, «обточив» её, как на токарном станке до половины, потом уронила, а здесь уже её нашли по-ползни, ловко извлекая из-под чешуек орешки. На снегу, где лежала шишка, были чёткие иероглифы их следов.

Фёдор посмотрел на кору дерева, о которое опирался: в трещинках коры торчали расклёванные птицами кедро-вые орешки. Слева от него косогором пробежал соболь: соболь шёл прыжками и цепочка его следов, петляя между кустами, затерялась где-то среди молодых ёлочек.

Но сейчас Фёдору было не до соболя: он чувствовал, что каждый шаг на перевал даётся ему всё труднее и труд-нее. Надев шапку и поправив на плече ремень карабина, Фёдор снова начал подъём, но уже не круто вверх, как было ближе, а косогором: так было дальше, но так идти было намного легче. Он шёл и, как-то по привычке, отме-чал всё, что видел.

Вот, объедая с древесных стволов мох, паслась кабар-га, и тут же рассыпала «картечь»; в снегу раскопала ямку кедровка, разыскивая под снегом спрятанные кедровые орешки. А вот здесь пучком растут несколько маленьких кедрушек — это кедровка, однажды спрятав в лесную под-стилку кедровые орешки, забыла про них и теперь они проросли, подарив жизнь нескольким молоденьким кед-рам…

Поднявшись на водораздел, Фёдор смахнул рукавом снег и устало опустился на валёжину. Он тяжело дышал и, казалось, что ему не хватает воздуха. Он чувствовал во

всём теле сильный озноб и, в тоже время, он сильно вспо-тел, неприятно ощущая прилипшую к телу влажную одежду…

Где-то в стороне Бивачного раздался выстрел, и его гулкое эхо, блуждая по распадкам, прокатилось по сопкам и заблудилось в густом кедровнике. Фёдр повернулся на звук выстрела: по тому, как раскатисто прозвучал выст-рел, он определил, что стреляли из гладкоствольного ору-жия. Не успело затихнуть эхо этого выстрела, как тут же раздался второй выстрел.

— Кто-то, наверное, рябчиков стреляет — подумал Фёдор, — а может, ранил крупного зверя и вторым выстрелом до-бивает.

Едва Фёдор успел так подумать, как снова раздались два выстрела и с некоторым промежутком — ещё два. Эти выстрелы Фёдора насторожили: так час-то даже по рябчи-кам не стреляют и большие промежутки между выстрела-ми определяются временем перезарядки ружья.

Фёдор насторожился. Снова прозвучали два выстрела и через промежуток — ещё два. Это уже не было похоже на охоту: так могли подавать сигналы только охотники, попавшие в беду.

Фёдор поднялся с валёжины и, передёрнув затвор ка-рабина, выстрелил в воздух два раза, потом с небольшим промежутком — ещё два раза. И почти тот час услышал в ответ два выстрела. Теперь у Фёдора не оставалось сомне-ний, что с кем-то из охотников случилась беда.

Фёдор снова ответил двумя выстрелами и прислушал-ся, стараясь как можно точнее определить направление, откуда слышались выстрелы. И вновь по сопкам прокати-лось гулкое эхо двух ответных выстрелов, заблудившись где-то в густых древесных кронах.

Фёдор снова ответил двумя выстрелами, отметив про себя, что в магазине его СКСа[5] осталось ещё два патрона.

Фёдор ощупал нагрудные карманы куртки: сквозь ши-

нельное сукно хорошо выдавались запасные обоймы

с патронами.

Поднявшись и держа карабин в руках, Фёдор реши-тельно шагнул в сторону выстрелов. Он шёл, не обращая внимания на боли, на слабость, хорошо понимая, что то-му, кто вынужден стрелять вверх, было ещё хуже.

Ещё не зная, кто там, впереди, и что с ним случилось, Фёдор знал, что только от него сейчас зависит безопас-ность этого охотника, а может быть и жизнь. Он спешил, как кабарга, петляя между деревьями, лишь изредка оста-навливаясь, чтобы восстановить дыхание и не сбиться с направления.

Остановившись, Фёдор прислонился спиной к дереву и, широко открыв рот, не мог отдышаться. Он чувствовал, как гулко стучит сердце, тяжёлым молотом отдаваясь в висках. Расстегнув куртку, он наклонился, набрав снегу в рот, втянул щеки, чувствуя, как заныли зубы.

Сняв карабин с предохранителя, Фёдор выстрелил два раза и прислушался.

Через минуту настороженную тишину тайги разорвали два выстрела. Они прозвучали где-то уже совсем близко. Глубоко вздохнув, Фёдор закричал. Прислонившись к де-реву и, с трудом переведя дух, он прислушался.

Тайга ответила ему молчанием, и только где-то ниже по склону простучал дятел, и снова всё стихло.

Фёдор крикнул и прислушался. Откуда-то из чащи, чуть правее того направления, которым шёл Фёдор, раз-дался приглушённый, с надрывом крик, скорее похожий на дикий стон.

Фёдор глубоко вдохнул и шагнул в заросли. Держа карабин в руке, он прикрыл лицо согнутой в локте левой рукой и, подныривал под ветви деревьев, на ходу про-сматривал заросли по сторонам.

Он на секунду остановился и ещё раз крикнул. И тут же, уже рядом, кто-то протяжно и хрипло закричал.

Фёдор обошёл куртину молодого ельника и увидел ле-

жащего на снегу человека, в куртке защитного цвета и

барсучьей меховой шапке.

Фёдор резко остановился, как будто неожиданно столкнулся с невидимым препятствием: из тысячи подоб-ных курток и таких же барсучьих шапок, он мог безоши-бочно определить именно эту.

И, как бы подтверждая догадку Фёдора, человек ог-лянулся и, глянув на Фёдора широко открытыми глазами, от неожиданности замер. Они смотрели теперь друг на друга, не находя нужных слов.

— Ну…, здорово…, Вадим! — Фёдор едва сдерживал дыхание, чувствуя, как в висках гулко стучит кровь. Сдерживая себя и стараясь успокоиться, Фёдор огляделся и сразу обратил внимание на борозду в снегу, протянув-шуюся из чащи леса к Вадиму.

Присев на валёжину, он прислонил к ней карабин, и внимательно посмотрел на Вадима:

— Ну…, и… что… это…, с тобой? — с трудом подбирая слова и, стараясь как можно быть спокойнее, спросил Фё-дор, чувствуя, как кровь крутым кипятком ударила ему в щёки.

— Да, вот… ногу…, кажется, сломал — закусив губу, Вадим посмотрел Фёдора, стараясь придать своему голосу бодрость, а больше всего, стараясь показать Фёдору, что может обойтись самостоятельно и без его помощи. Но, как ни пытался Вадим придать бодрость го-лосу, ему это не удалось.

Фёдор сразу уловил неискренность в словах Вадима и фальшивую браваду: — Ну ладно…,- он подошёл ближе к Вадиму. — Ну-ка, давай посмотрю, что там у тебя… — он на-клонился к Вадиму и, сняв рюкзак, откинул его в сторону. — Какая нога? Показывай….

Упираясь руками и стиснув зубы, Вадим пытался под-тянуться, чтобы занять более удобную позу.

Фёдор снял с Вадима рюкзак и, подхватив сзади под мышки, помог ему.

— Правая нога, Фёдя… — Вадим подавил тяжёлый вздох.

 

22

 

— Ну…, здорово…, Вадим! — Фёдор едва сдерживал дыхание, чувствуя, как в висках гулко стучит кровь…

 

— Понимаешь… как-то, по-глупому всё получилось… Через валёжину перелазил, наступил на сучок, а он сло-мался… Ну и… нога скользнула и попала между двух сучков… Я их под снегом не видел…

— Можно подумать — усмехнулся Фёдор — что все, ко-му также повезло, как тебе сейчас, ломают ноги только по-умному…

Фёдор опустился перед Вадимом на колени, осторож-но задрал ему штанину до колена, и чуть касаясь пальца-ми, начал ощупывать ногу. Пальцы Фёдора через бельё нащупали на голени бугорок и, едва он к нему прикоснул-ся, как Вадим охнул и заскрипел зубами.

Фёдор поднялся и посмотрел на Вадима: — Короче, Ва-дим, у тебя, я так думаю, закрытый перелом ноги… Это хорошо… — и увидев удивлённый взгляд Вадима, пояснил: — Если бы у тебя был открытый перелом, ты бы давно ис-тёк кровью… А, кроме этого, в открытую рану могла по-пасть инфекция — а это уже заражение крови… И тогда, Вадик, всё — финиш… Поэтому, даже в самом плохом, Ва-дим, всегда можно найти хорошее… — Фёдор поднялся, внимательно посмотрел на Вадима.

Вадим снизу вверх взглянул на Фёдора, внимательно и долго посмотрел на ногу, как будто надеясь сквозь одежду увидеть перелом, снова посмотрел на Фёдора.

Фёдор достал из рюкзака топор, снял с него рукавицу, предохранявшую рюкзак от повреждений острым лезви-ем, и посмотрел на Вадима: — Ты сейчас сиди спокойно, не дёргайся… Сейчас я тебе шины на ногу сделаю, ну а там — как бог даст…. Как-нибудь… дойдём домой… потихонь-ку…

Вадим молча наблюдал, как Фёдор ходил с топором в руках между деревьев, выбирая прямые стволики. Вот он остановился у куртины молоденьких и тоненьких пихту-шек, выбрал две и несколькими ударами топора срубил их. Фёдор аккуратно обрубил ветви и, посмотрев на Ва-дима, мучительно улыбнулся: — Вот, Вадим, тебе и зап-части… Ну, как… подойдут?

— Подойдут! Смазать их не забудь — в тон ему ответил Вадим — и колёса хорошо подкачай!

Фёдор осмотрел вырубленные палки и, ещё раз убе-дившись, что они ровные и без выступающих сучков, по-дошёл к Вадиму, примерил палки по длине и отрубил лишнее. Сняв с себя куртку и свитер, он достал из ножен нож, кончиком ножа подрезал рукава на рубашке и резки-ми движениями оторвал оба рукава.

Вадим сразу догадался, зачем Фёдор это сделал и стал снимать с себя куртку. Каждое движение давалось ему с трудом: достаточно было ему только пошевелиться, как острая боль в ноге тут же заставляла его стиснуть зу-бы, чтобы не застонать. Вадим разделся, сняв с себя курт-ку и свитер и оставшись в одной рубашке.

— Фёдор! — Вадим провернулся к сидевшему на корточ-ках Фёдору — Ты, я вижу ещё и хороший портной: очень ловко из рубашек жилетки делаешь. Я тоже не хочу отста-вать от моды… или, не дай бог, глядя на тебя, от зависти тресну — сквозь стиснутые зубы пытался шутить Вадим.

Фёдор повернулся к Вадиму и отложил палку, к кото-рой уже привязал отрезанный от рубашки рукав. Опира-ясь руками в снег, Фёдор поднялся и медленно подошёл к Вадиму.

Вадим очень внимательно наблюдал за Фёдором и, когда Фёдор встал рядом с ним, пристально посмотрел ему в глаза.

Фёдор мельком взглянул на Вадима и взялся за рукав его рубашки, осторожно ножом надрезал шов и стал мед-ленно отпарывать рукав. То же самое он проделал и со вторым рукавом и, взглянув на Вадима, натянуто улыб-нулся: — Ну вот, Вадим, и у тебя теперь — была рубашка, стала жилетка-безрукавка… Мы с тобой, Вадим, родона-чальники новой моды…

Тяжело дыша, Фёдор опустился на валёжину и, набрав полную пригоршню снега, вытер им раскрасневшееся ли-цо. Набрав ещё горсть снега, Фёдор осторожно, одними губами, взял снег в рот. Вадим дотянулся до рюкзака, рас-

стегну боковой карман, достал завёрнутый в кусок цве-тастой материи термос и протянул его Фёдору.

Посмотрев на термос, Фёдор отрительно покачал головой.

— Возьми, Фёдор, — настойчиво предложил Вадим — здесь чай с лимонником… Я же вижу, что тебя жажда мучает…

— Спасибо, Вадим, но я и без чая, как кролик… — усмех-нулся Фёдор — Пока к тебе поднялся, как серый волк, столько «меток» оставил… А если ещё воды хлебну, то вообще… изойду…

— А у тебя, случаем, поясница не болит? — встревожено спросил Вадим — Боли такие, как будто долго лопатой землю копал, а потом разогнуться не можешь?

Фёдор молча кивнул головой и рассказал Вадиму обо всём, что испытал за последние дни.

Вадим очень внимательно выслушал его и, обдумывая каждое слово, сделал вывод: — Очень похоже, Федя, у те-бя, Федя, острый пиелонефрит… Я, думаю, что не оши-баюсь….

— Что у меня? — не поняв, переспросил Фёдор и вопро-сительно посмотрел на Вадима.

— Пиелонефрит… Острое воспаление почек… — Вадим в упор смотрел на Фёдора. — Ты, как только подошёл, я сра-зу обратил внимание на твоё покрасневшее лицо, хорошо заметную слабость и скованность в движениях. И ещё, у тебя, я вижу… высокая температура…, ты потный весь…

— А ты откуда знаешь, что у меня? — с недоверием спро-сил Фёдор. — Ты, что, по медицине хорошо «бараба-нишь»? — прищурившись, он с недоверием посмотрел на Вадима.

Вадим снизу вверх посмотрел на Фёдора: — Было де-ло…. После второго курса я был на практике в Оборском лесхозе, и нам необходимо было готовить столбики для ограды лесничества. День был жаркий, и пока мы столбов напилили, пока ошкурили их и загрузили на машину, все вспотели сильно. У меня от пота рубашка к телу прилип-

ла… Пока до посёлка доехали в кузове, я и застудил поч-ки… Никто не застудился, а я на месяц в больницу по-пал… Обидно, жарким летом — и простудился…

Тяжело дыша, Фёдор молча слушал Вадима, равно-душно глядя на снег. Повернувшись к Вадиму, он, тяжело выдохнув, решительным тоном произнёс: — Значит так, Вадим! Почки — не ноги и с больными почками, худо ли бедно, а идти можно. Сейчас наложим шины, рукавами туго прибинтуем.

Зажав отрезанные рукава в зубах, он надрезал их по продольному шву и разорвал на полосы. Присев на кор-точки Фёдор, стал накладывать шины на сломанную го-лень Вадима. Он старался делать это очень осторожно, боясь причинить боль Вадиму, и Вадим это прекрасно по-нимал:- Слушай, Федя… Я тебе очень благодарен, но не надо меня жалеть…. Не бойся, я потерплю…

— Я не жалею…Всё это надо сделать очень правильно, чтобы врачам было меньше хлопот. А ты, давай, одевай-ся, свитер надень. Не август месяц…Тебе не хватает до полного счастья ещё и простудиться… Ты и без этого сколько времени уже на снегу сидишь, да по снегу сколько времени сюда полз…

Наложив шины, Фёдор подождал, пока Вадим оденет куртку и подошёл к нему: — Давай, Вадим, я тебе помо-гу…

Вадим отказался и пытался подняться сам, опираясь руками в снег.

Подойдя сзади и подхватив Вадима под мышки, Фё-дор помог ему подняться и, заскрипев зубами от боли, за-стонал. Ему удалось посадить Вадима на валёжину и, тя-жело выдохнув, он сел рядом с ним.

Вадим наклонился, поднял термос и налил в крышку немного чая. Судорожно сделав глоток, он закашлялся и предложил чаю Фёдору.

Фёдор поблагодарил и отказался. Он снова осторожно собрал с валёжины снег и взял его в рот.

Вадим, пожав плечами, закрыл термос и стал его заво-

рачивать в тряпку.

Мельком взглянув на тряпку, Фёдор вздрогнул, как будто его прижгли калёным железом. Он увидел в руке Вадима кусок детского платьица с цветочками и бабоч-ками, того самого платьица, которое он покупал Анечке два года назад. Это было её любимое платье, и Фёдор хо-рошо помнит, как они рассматривали цветочки на платье, как считали бабочек, как Анечка очень старательно иска-ла одинаковые цветочки и бабочки.

Он помнит, как она радовалась, когда находила их, и как Фёдор, подыгрывая ей, нарочно ошибался…

Только теперь на куске этого платья было большое зелёное пятно.

Вадим, взглянув на Фёдора, всё понял. Разгладив на колене кусок материи, он виновато пояснил: — Это… было платьице Анечки…, она мне говорила, что это ты ей ку-пил, и это было её любимое платье… У неё ещё такой большой плюшевый мишка есть…Анечка играла с ним в больницу. Мишка «заболел», Анечка его «лечила» и хо-тела ему ранки замазать зелёнкой. А в это время в ком-нату вошла Марина, увидела у Анечки пузырёк с зелён-кой и пыталась забрать…, а пузырёк открылся, и зелёнка пролилась Анечке на платье…

Стиснув зубы, Фёдор молчал. Он сидел рядом с Вади-мом, человеком, который лишил его всего — дома, семьи, надежды. Но самое главное, что не мог ему простить Фё-дор — он лишил его самого дорого, что у него было, чем он так безумно дорожил — дочери.

Но, привыкший всему происходящему давать оценку только после того, как всё тщательным образом обду-манно и взвешенно, учтены все, даже самые незначи-тельные обстоятельства, Фёдор много раз задавал себе один и тот же вопрос: только ли Вадим виноват в том, что разрушилась его семья, и всё ли сделал он, Фёдор, чтобы её сохранить? И ответа на этот вопрос, как ни пы-тался найти его мучительно долгими и бессонными но-чами, Фёдор не находил…

Вадим сидел рядом и хорошо чувствовал, что сейчас происходит в душе Фёдора и не знал, как ему поступить, что можно сказать. И какие слова сейчас можно найти, чтобы хоть как-то искупить свою вину перед человеком, которому он, по своей слабости, доставил столько душев-ных мук и страданий.

В посёлке Вадим старался обходить Фёдора стороной и делал всё от него зависящее, чтобы их пути никогда не пересекались.

Фёдор тоже не испытывал особого желания встре-чаться с Вадимом. И вот теперь, волею случая, они сидели рядом, оказавшись в этих дремучих дебрях хорской тай-ги, вдали от человеческого жилья, от людей, перед лицом грозящей им опасности и без надежды на чью-либо по-мощь. Они не были новичками в тайге и хорошо понима-ли, какие суровые испытания ждут их и чем это может для них закончиться

Оба молчали, и каждый думал о своём.

Вадим не торопясь завернул термос и положил в карман рюкзака, застегнул ремешок.

Фёдор поднялся, поправил шапку и, отряхнув со шта-нов налипший снег, повернулся к Вадиму: — Ну, как нога, Вадим? Ногу нигде не жмёт?

Вадим посмотрел на Фёдора.

— Ты, Вадим, если что… — скажи. — Фёдор пристально по-смотрел в глаза Вадима — И ещё — чаще шевели пальцами, и если я туго затянул повязки, ты можешь получить обмо-рожение или омертвение тканей. Поэтому, если что — сра-зу скажи… Ну, ладно Вадим, нам надо идти… Время… У меня рюкзак почти пустой, поэтому свой рюкзак ты поло-жишь в мой и возьмёшь на себя, а твоё ружьё и свой ка-рабин я понесу сам…

Фёдор увидел, с каким удивлением Вадим смотрит на него — Ну, что так смотришь? Идти ты не сможешь, поэто-му я тебя понесу…

— Ты, что совсем с ума сошёл? — Вадим со злом посмот-рел на Фёдора — Я пойду сам, ты… мне только сруби два

деревца…, такие…, с рогульками, чтобы были похожи на костыли… А то, что моё ружьё ты понесёшь — спасибо.

— Спасибо в карман не положишь и на хлеб не нама-жешь… — Фёдор поднялся, взял топор и стал обходить мо-лодые деревья, внимательно присматриваясь и выбирая такие, чтобы можно было из стволиков сделать костыли. С большим трудом Фёдор выбрал два молодых клёна с ровными стволиками и, срубив их, стал обрубать лишние ветви.

Он подошёл к Вадиму, примерил к нему стволики и отрубил лишнее. Теперь у него получились две большие рогульки, какие обычно вырубают для костра.

Фёдор критически осмотрел то, что должно было иг-рать роль костылей, и повернулся к Вадиму:

— Извини, Вадик, но ничего лучшего, чем это, я выб-рать не смог… Я хотел сделать как лучше, но ты сам всё видел…

Вадим понимающе кивнул головой, взял рогульки, примерил их и удовлетворительно кивнул головой: — Это, конечно, не нога… Но, лучше две деревянных и целых, чем одна своя, но сломанная…

Фёдор внимательно и с тревогой следил за Вадимом и улыбнулся, оценив по достоинству шутку Вадима: глав-ное в таких ситуациях — не поддаться панике и не рас-теряться….

…Солнце уже склонилось к западу, отбрасывая от дере-вьев и кустов длинные тени на порозовевшем снегу. По тайге, выбирая более чистые от зарослей места, медленно шли два человека.

Фёдор, идущий первым, не выпуская топор из рук, прорубал кусты и заросли, которые невозможно было обойти; Вадим, согнувшись и опираясь на две толстые палки, шёл за ним следом.

Перед каждым шагом он останавливался, опираясь на одну ногу, потом поочередно переставлял палки, чтобы они не зацепились за прикрытые снегом лианы, мелкие кустики и ветки. Там, где их невозможно было обойти,

Вадиму помогал Фёдор.

Они подошли к большой валёжине, подмявшей под се-бя при падении густые кусты чубушника и несколько тон-ких деревьев, густо заплетённых лианами лимонника.

Наклонившись, Фёдор начал прорубать кусты и сучки у валёжины, которые могли помешать Вадиму.

Остановившись, Фёдор оглянулся. Вадим, опираясь на ногу, перенёс один костыль вперёд, опёрся на него и стал переносить вперёд другой. Но костыль зацепился за лиану лимонника и Вадим, потеряв устойчивость, упал лицом в кусты. Он закричал от боли, и замер, глухо застонав.

Фёдор кинулся к нему, осторожно перевернув на бок. Зачерпнув полную пригоршню снега, он осторожно про-мокнул на лице Вадима кровь. Отбросив окровавленный снег, Фёдор набрал ещё горсть снега и так же осторожно ещё раз обтёр кровь.

Вадим, тяжело дыша, молчал. Опираясь одной руками в снег, другой обхватив костыль, он пытался встать.

Фёдор, обхватив его сзади, приподнял и посадил на валёжину.

Вадим глухо стонал сквозь стиснутые до боли зубы. На его побледневшем от боли лице, лихорадочным блес-ком выделялись глаза и кровавые полосы, из которых то-ненькими струйками продолжала сочиться кровь.

Фёдор стоял рядом и, прикусив от досады губу, не знал, как и чем можно сейчас помочь Вадиму. Он ненави-дел себя за беспомощность, и единственное, что он смог сделать — набрать полную горсть снега и очень осторожно промокнуть кровь на лице Вадима.

Отбросив окровавленный снег, Фёдор набрал ещё горсть снегу и очень осторожно приложил его к ранкам, кончиками пальцев убрал с лица Вадим мелкие частички лесного мусора, что случайно оказались в снегу.

Вадим, посмотрев на Фёдора, молча кивнул головой. Он медленно наклонился, стараясь не шевелить сломан-ной ногой, набрал горсть снега и приложил к ранкам.

Придерживая у лица снег, Вадим глубоко и тяжело

дышал, нервно облизывая пересохшие губы, с каким-то тупым равнодушием уставившись глазами в землю. Вы-дохнув, он повернулся к Фёдору: — Фёдя…, ты это…не обижайся. Я вижу, что ты сам ужасно болен и тебе как можно быстрей надо в больницу, иначе тебе хана… А я тебя задерживаю. Поэтому давай сделаем так: ты мне разведёшь костёр, пока ещё день не угас, а сам идёшь в посёлок…

Фёдор, повернувшись к Вадиму, пристально и молча смотрел на него.

— Засветло, я думаю, ты успеешь дойти, ну, в крайнем случае — в сумерках — продолжал Вадим, не поднимая го-ловы. — Лесникам моим скажешь, пусть они завтра придут и помогут мне… А ты, Фёдя, иди — Вадим пристально по-смотрел в глаза Фёдора — Иди, Фёдя! Я думаю, что это са-мый лучший вариант. Ты пойми, что воспаление почек, а я думаю, что у тебя это именно так — это очень серьёзно. Это не нога! — Вадим замолчал, и глубоко вздохнув, спро-сил: — Ты меня понял? Чего ты время тянешь? Иди…

— Я понял, что ты, наверное, очень хочешь по морде по-лучить… — очень спокойно и с каким-то безразличием от-ветил Фёдор — А время я не тяну: я выбираю, с какой сто-роны тебе лучше врезать хорошенько… — и, наклонив-шись, набрал полную горсть снега.

— Фёдор! Ты должен понять, что воспаление почек мо-жет дать очень опасные осложнения!

Вадим резко повысил голос, пытаясь доказать Фёдору свою правоту. — Почки — не нога! Нога ещё срастётся и через год я про неё забуду, а с почками ты, возможно, бу-дешь мучиться всю свою жизнь… И ещё неизвестно, чем, и как это может для тебя закончиться…

Фёдор растёр снегом лицо, зачерпнув ещё горсть сне-га, осторожно взял его в рот. Медленно разжевал, пока он не растаял, и повернулся к Вадиму: — Запомни, Вадим! Чтобы не случилось со мной, и чем бы это мне не грозило — я тебя здесь не оставлю и мы пойдём только вместе! Понимаешь? Ползком, но вместе! — резко ответил Фёдор.

Выдохнув, он пристально посмотрел Вадиму в глаза и уже спокойно, участливо спросил: — Ты как, Вадик, смо-жешь идти? Только честно…Твоя ложь нам может очень дорого обойтись!

Вадим молча утвердительно кивнул головой и после паузы отрешенно ответил:- Смогу… Только отдохну ми-нутку — и пойдём.

Он не спеша поправил на голове шапку и, опираясь на костыли, пытался встать.

Фёдор, подхватив его под руку, помог подняться и дер-жал, пока Вадим не встал на костыли.

Вадим сделал несколько шагов и остановился, присло-нившись спиной к дереву. Опираясь на костыль, он рас-стегнул куртку, сунул руку под мышку, что-то ощупывал там и стал снова застёгивать куртку. Повернувшись к Фё-дору, как-то уж слишком бодро скомандовал: — Ну, Федя, теперь вперёд и с песней!

Он уже сделал шаг, когда Фёдор остановил его: ему показалось подозрительным ощупывание подмышек и, какая-то, неестественная, беспричинная весёлость Ва-дима. Он подошёл к Вадиму: — Что там у тебя?

— Всё нормально, Фёдя…Сейчас передохну малость — и пойдём — Вадим снова опёрся на костыли.

Фёдор заметил, как Вадим плотно сжал губы и на его щеках вздулись желваки.

— А ну-ка, стой, Вадим! — Фёдор взял его за плечо и стал расстёгивать куртку.

Вадим пытался оттолкнуть Фёдора, но увидев его вы-ражение лица, отвернулся.

Фёдор расстегнул ему куртку и, распахнув её полы, увидел тёмные пятна на свитере. Он провёл пальцем по пятну: на пальцах была кровь. Фёдор засунул руку под свитер Вадима и нащупал стёртые до крови подмышки. Кровь налипла на подклад куртки, растекаясь тёмным пятном по материалу…

Фёдор устало опустился на валёжину, не спеша рас-тёр снегом лицо и повернулся к Вадиму: — О-ох ты и ду-

ура-а-ак, какой же ты дурак! — Фёдор покачал головой. — Ты хоть соображаешь, к чему может привести твоё тупое упрямство? Дать бы тебе сейчас в рыло, не глядя, что у тебя одна нога… Да руки пачкать не хочется… Зачем ты мне соврал? Хотел показать, какой ты крепкий, или что-то мне доказать?

Вадим хорошо понимал, что натерев этими грубыми костылями себе подмышки — он уже не ходок и, обратись он к Фёдору раньше, может быть, можно было что-то при-думать. А сейчас… Он стоял, потупившись и не смея воз-разить, хорошо понимая, что Фёдор прав.

Фёдор набрал в рот снега, медленно разжевал его. Ку-сая губы и прищурившись, он внимательно присматри-вался к деревьям, что-то соображая.

Повернувшись к Вадиму, он, обдумывая каждое слово, сказал: — Ты, прости меня, Вадим, я погорячился… Прос-ти… Я понимаю, что ты не хотел мне быть обузой, но ты должен понять, чтобы между нами не случилось, и как бы мы не относились друг к другу — сейчас про это надо за-быть. Надо помнить, что на десятки вёрст вокруг — глухая тайга и помочь нам некому. Понимаешь? Никто и никогда нас тут не найдёт. И если мы дрогнем, проявим слабость — мы погибнем! Наше спасение — только в полном доверии друг к другу. И запомни: чтобы не случилось, я тебя здесь не брошу! — Фёдор от нервного напряжения тяжело ды-шал, и было нетрудно догадаться, как ему тяжело, и ценой каких усилий даётся ему тот переход. По его красному, как из бани, лицу и лихорадочно блестевшим глазам было видно, что у Фёдора высокая температура, и он держится из последних сил.

Фёдор снова обтёр лицо снегом и повернулся к Вади-му: — Мы сейчас сделаем так: я срублю две высокие пих-тушки, обрублю на ней сучки и на эти жерди мы натянем наши куртки. Получатся такие носилки-волокуши… Я в детдоме книжки читал…про индейцев, они на таких воло-кушах свои вещи переносили и своих раненых товари-щей… Вот и мы сейчас такую волокушу соорудим…

Он тяжело поднялся, достал из рюкзака топор и стал присматриваться к деревьям, оценивая их по признакам, известным только ему одному…

Опираясь на костыли, Вадим присел на валёжину. Боль-ная нога казалась очень тяжёлой, ныла, и эта боль отдава-лась во всём теле. Он смотрел, как Фёдор, выбрав елочки, срубил их, стряхнул с себя снег и теперь старательно об-рубал ветки.

Фёдор положил вырубленные жердины и присел на валёжину, рядом с Вадимом, По его раскрасневшемуся лицу текли струйки пота, он тяжело дышал.

Набрав полную пригоршню снега, он осторожно взял его в рот и стал медленно обсасывать, глубоко втягивая щёки. Повернувшись к Вадиму, он, выдыхая слова, изви-няющимся тоном, сказал: — Вадик, сейчас мы… на эти жерди… натянем куртки, но моей одной будет мало — она короткая… и твои ноги будут волочиться по земле… На-до твою куртку — он посмотрел на Вадима в упор — Ты… как, без куртки…, не замёрзнешь? Выдюжишь?

Сняв с себя куртку и оставшись только в свитере, Фё-дор опустился на колени. Он расстелил на снегу куртку, вывернул рукава внутрь и с наружной стороны в рукава протолкнул жерди.

Вадим внимательно наблюдал за ним.

То же самое Фёдор проделал с курткой Вадима. Со-стыковав куртки воротниками в противоположные сторо-ны, он застегнул полы курток поверх жердей на все пуго-вицы. Не поднимаясь с колен, Фёдор поправил куртки и, отстегнув ремни от своего карабина и ружья Вадима, за-стегнул на пряжки и просунул их снизу под волокушей.

Посмотрев на Вадима, он пояснил: — Вадик, когда ты ляжешь на волокушу, я тебя пристегну к ней ремнями. Так будет надёжнее. А ремни от своего рюкзака я отрежу вместе с кольцом и накладкой и пристегну к концам жер-дей…, вроде хомута… Иначе…мне тяжело будет держать жерди только руками…

Опираясь руками в снег, он тяжело поднялся, и его ли-

цо исказили гримасы боли. Он стиснул зубы, чтобы не за-стонать, не показать Вадиму свою слабость, но ещё боль-ше — не причинить ему душевную боль, выставив его сов-сем беспомощным и полностью зависимым от него, Фё-дора….

Поднявшись и отряхнув с колен снег, Фёдор показал Вадиму на волокушу и пытался улыбнуться: — Сударь, ка-рета подана!

Вадим посмотрел на Фёдора. На покрасневшем и изне-можённом его лице с обострившимися скулами и ввалив-шимися щеками, густо прокрытыми жёсткой щетиной, ли-хорадочным нездоровым блеском сверкали глубоко вва-лившиеся глаза. Фёдор тяжело дышал и было видно, что даже спокойно стоять ему стоило больших физических усилий.

Вадим посмотрел на сделанную Фёдором волокушу и с ужасом представил, каких же неимоверных усилий и на-пряжения потребуется от Фёдора для того, чтобы выта-щить его, Вадима, сквозь непролазные дикие таёжные дебри. И всё это — ради его спасения. И каким же надо быть сильным человеком, чтобы найти в себе силы ещё и для шуток!

Вадим закрыл глаза и глухо застонал. Эти душевные муки, эта боль и чувство неизгладимой вины перед Фёдо-ром, которые сейчас захлестнули Вадима, не шли ни в ка-кое сравнение с той физической болью, что сейчас огнём обжигала ногу.

Вадим открыл глаза: перед ним стоял Фёдор и, поло-жив ему руку на плечо, участливо смотрел в глаза: — Ва-дик! Ты потерпи немного…, потерпи… Нам надо идти, давай я помогу тебе…

Фёдор помог Вадиму лечь на волокушу, на его животе застегнул ремень, пропущенный под волокушей, чтобы при движении Вадим не мог соскользнуть с неё.

Вадим лежал молча, плотно сжав губы и на его скулах ходили желваки. Никогда ещё в жизни Вадим не чувство-вал себя таким беспомощным, но больше всего, что его сейчас угнетало — чувство стыда и не искупаемой вины

перед Фёдором. Судьба, казалось, в насмешку свела их сейчас среди дремучей тайги, проверяя на прочность, вы-являя, кто есть кто. И, не сумев совладать с собой, Вадим застонал. От обиды и злости на самого себя у него на гла-зах выступили слёзы. Он судорожно прижимал к себе ру-жьё и карабин…

Фёдор, увидев слёзы на его глазах, понял это по-свое-му: — Ничего, Вадик, ты потерпи малость, потерпи. Тебе сейчас очень больно, я знаю, но ты потерпи…Нам… глав-ное сейчас — через водораздел перевалить, а там, под соп-ку уже легче будет…С горы, говорят, и свежий навоз… без посторенней помощи сам сползает… Ты…только дер-жись…, Вадик, держись!

Фёдор проверил надёжность крепления ружейных ремней и, убедившись ещё раз, что при движении Вадим не сползёт с волокуши, а повреждённая нога хорошо за-фиксирована, встал между жердей и поднял их. Каждое движение ему давалось с невероятным трудом, сильные боли отдавались в поясницу, в затылок и голова, и до это-го сильно болевшая, теперь, казалось, наполнена расплав-ленным свинцом. Накинув за шею ремни, Фёдор через плечо спросил: — Вадик! Как… ты…, нормально?

Вадим хотел ответить, но какой-то тяжёлый ком под-катил к горлу и он, стиснув зубы, что-то прохрипел. Он судорожно, до боли в суставах, вцепился пальцами в жер-ди волокуши….

Глубоко вздохнув, Фёдор напрягся и сделал первый шаг…

Наклонившись вперёд, Фёдор тащил волокушу, стара-ясь выбирать чистые от зарослей места, обходил валёжи-ны и густые куртины кустарника: пропущенные под нога-ми кусты могли ударить по волокуше снизу, по спине Ва-дима, по его сломанной ноге.

Идти с волокушей было тяжело, но быстрее, чем вдво-ём и Фёдор шёл, стараясь экономить свои силы.

…Короткий зимний день медленно угасал. Солнце уже коснулось косматых вершин деревьев на водоразделе, ок-расив небосвод в золотистые тона вечерней зари, сгустив-

шиеся под густыми кронами деревьев тени смазали очер-тания деревьев, молодого подроста и кустарников.

Фёдор остановился. Всё тело его, казалось, теперь ста-ло окаменевшим и боль, до этого сковавшая поясницу, те-перь разлилась по всему телу, отдавалась в затылок, ло-мило виски, перед глазами мелькали чёрные снежинки.

Он осмотрелся и, сделал ещё несколько шагов, подо-шёл к толстой и сучковатой валёжине, выбрав более ров-ное, без опавших сучков и кустарника место.

Едва сдерживая себя, чтобы не застонать от боли, Фё-дор осторожно, присев на корточки, опустил волокушу на землю. Сняв с плеч ремни, он тяжело опустился на валё-жину. — Вадик!.. Ты… как, не замёрз? — с трудом перево-дя дыхание, спросил Фёдор. Он смотрел на Вадима, упи-раясь руками в валёжину, чтобы не упасть.

Вадим повернул голову: — Ничего, Федя, со мной не случится… Ты… сам-то… как? — с тревогой спросил Ва-дим. Он видел сгорбленную фигуру Фёдора и серебрис-тый иней на его свитере, влажном от пота.

Фёдор не ответил и продолжал сидеть, упираясь рука-ми в валёжину. Набрав в руки снег, он обтёр лицо, тяжело дыша и, делая паузы после каждого слова, повернулся к Вадиму: — Вадик, мы засветло до посёлка не дойдём… Поэтому, мы заночуем здесь…, подожжём эту валёжину, она смолистая, гореть будет хорошо и долго, до утра как-нибудь перекантуемся… А чуть развиднеется, мы и пой-дём. Ты… как, выдюжишь? — опираясь руками, он тяже-ло поднялся и подошёл к Вадиму.

Присев на корточки, он расстегнул ремни и помог Вадиму подняться. Подхватив его сзади подмышки, он помог Вадиму сесть на валёжину.

Фёдор достал из рюкзака топор и подошёл к валёжине. Он несколько раз ударил по ней топором, останавливаясь и отдыхая после каждого удара. Из щепок, отлетевших из-под топора, Фёдор выбрал самые смолистые и, достав из кармана спички, поджёг их.

Щепки весело затрещали, сначала робко и неуверен-

но, по ним побежали маленькие язычки пламени и, набрав силу, взметнулись вверх ярким чадящим пламенем.

Фёдор быстро, чтобы не обжечь пальцы, вложил горя-щие щепки в трещину на валёжине и повернулся к Вади-му: — Ну, Вадик, теперь мы перезимуем. Осталось только чаю поставить… — и, как-то по-хулигански, подмигнул Ва-диму. — Как говорят удэгейцы: — Чай не пил — много сопка ходил, много чай пил — сразу равнина падал… — пошутил Фёдор и улыбнулся. — Ты, как думаешь, Вадим, перезиму-ем?

— А куда мы денемся! — в тон ему ответил Вадим, по-чувствовав вдруг, как какой-то тяжёлый камень, давив-ший его всё время, мешавший ему нормально и спокойно жить, теперь свалился у него с души.

Вадим сейчас видел перед собой уставшего, измучен-ного болезнью человека в промокшем от пота тонком сви-тере и коркой намёрзшего инея на плечах, но крепкого и надёжного, совсем не такого, каким ему представила его Марина….

Фёдор осторожно зачерпнул котелком снегу и поста-вил котелок на валёжину. Убедившись, что котелок стоит устойчиво и пламя из трещины облизывает котелок со всех сторон, Фёдор зачерпнул снег в кружки и поставил на валёжину рядом с котелком. Подумав, Фёдор повер-нулся к Вадиму:

— Вадим, ты прости меня, но…, у меня просто нет сил… нарубить дров для костра… Я сейчас насобираю опавших сучков для второго костра… или подожгу ещё одну валёжину…. Вот эту… Я думаю, что между двух костров мы не замёрзнем… Понимаешь, разобрать воло-кушу, потом снова собрать…на это надо силы… Мы луч-ше на ней сидеть будем… — и, не дожидаясь ответа, отло-жив топор, стал собирать толстые ветки и сучки и склады-вать их в кучу.

Валёжина разгоралась. Над котелком поднялось об-лачко пара, и Вадим попытался дополнить котелок снегом из кружек. Но едва он потянулся к котелку, как Фёдор,

увидев это, опередил его: — Вадик, тебе сейчас не надо двигаться! Ты что, хочешь смещения костей? — Фёдор смотрел на Вадима в упор, и от этого пристального взгля-да Вадиму стало неловко.

— Вадик, давай ногу посмотрим…Ты сейчас снова ля-жешь на волокушу, а я осторожно сниму шины, и посмот-рим ногу не на ощупь, а так…

Фёдор осторожно уложил Вадима на волокушу, под-ложив ему под голову рюкзаки, и тяжело опустился перед ним на корточки. Закусив губы, Вадим молча смотрел на Фёдора.

Фёдор пытался осторожно развязать шнурки на ичи-гах[6], но шнурки смёрзлись и развязать их было невоз-можно. Фёдор достал нож и ножом, придерживая ступню, осторожно разрезал шнурки. Теперь, опасаясь неосторож-ным движением причинить боль Вадиму, он задрал шта-нину брюк до колена.

Даже при слабом свете угасающего дня и неровном, дрожащем пламени горевшей валёжины, была видна очень сильная опухоль голени от колена до ступни, си-нюшний цвет кожи с хорошо заметным кровоподтёком на уровне перелома.

Приподнявшись на локтях, Вадим посмотрел на свою ногу и побледнел, на его лбу выступил пот.

Подавив в себе стон, он тяжело рухнул на волокушу.

Фёдор заметил это и пытался успокоить Вадима: — Ко-роче, Вадим, дело серьёзное, но не такое уж безнадёжное — он посмотрел на Вадима. — Сейчас я приложу к ноге хо-лодный компресс, чтобы снять опухоль, а потом снова наложим шины…

Фёдор поднял оторванный рукав от рубашки, которым привязывал к ноге шину, и набрал в неё снегу.

Приложив рукав со снегом к ноге, он посмотрел на Ва-дима: — Ну, как… Вадим, боль стихает?

Вадим утвердительно кивнул головой.

Из кучи собранных веток Фёдор выбрал одну и под-жёг её от горящей валёжины. Он поднёс горевшую ветку к лежавшей рядом валёжине, подождал, когда она заго-рится и, повернувшись к Вадиму, улыбнулся: — Ну, теперь порядок! Между двух костров мы не замёрзнем, а эти суч-ки — он показал на кучу — будем подбрасывать в огонь по необходимости… Подняв голову, он посмотрел на небо: — Небо чистое и ночь, я думаю, будет холодная…

Вадим внимательно следил за Фёдором и видел, с ка-ким трудом ему даётся каждое движение, как при каждом из них Фёдор резко задерживает дыхание, а под кожей, обтянувшей скулы, вздуваются желваки.

Увидев, что Вадим внимательно смотрит на него, Фё-дор попытался улыбнуться: — Ничего, Вадим, прорвёмся! Бывало и хуже и — ничего! Слушай, Вадик…, там, у тебя в рюкзаке, случайно что-нибудь съедобное не завалялось?… Я проголодался, как серый волк…Сегодня рано утром пы-тался кашу сварить, но получилась такая замазка… Если в твоём бараке есть щели и их необходимо замазать, но не-чем — могу предложить свою кашу…

— Есть! Давай что-нибудь пожуём… — Вадим потянулся к рюкзаку, но Фёдор его опередил и подал ему рюкзак.

Вадим раскрыл рюкзак, достал туго завязанную ма-терчатую сумочку и стал развязывать завязку. Но на мо-розе узел смёрзся, и Вадиму удалось с трудом развязать его зубами.

Он выложил из сумочки содержимое на куртку и по-вернулся к Фёдору: — Федя, давай наваливайся. Я тоже го-товил всё наспех, не знаю, как получилось… Но, если что и не дожарилось, то в желудке само собой доварится…

Вадим выложил на куртку нарезанную толстыми кружками колбасу, карамельки, покрытые лёгким налётом изморози кусочки хлеба и большие, какие-то неказистые с виду и подгоревшие оладьи.

Он повернулся к Фёдору: — Давайте, ваше величество, пожалуйте к столу! — и, увидев очень настороженный взгляд Фёдора, всё понял и после паузы, пояснил: — Это я

всё сам приготовил… Ты с Мариной три года прожил, а мне, Фёдор…, по самую крышу… и полгода хватило…

Фёдор всё понял и не стал задавать никаких вопросов. Он взял кружок колбасы, но за день в рюкзаке она замёрз-ла, и Фёдор отложил её. Он ножом срезал с куста ветку, укоротил длинные веточки, заострив оставшиеся от них части. На одну веточку Фёдор нанизал кружок колбасы, на другие веточки он нанизал замёрзшие кусочки хлеба и подал Вадиму. Вадим молча взял ветку и стал держать её над огнём. Такую ветку Фёдор срезал и для себя…

Они с аппетитом объедали тонкие, подгоревшие сна-ружи, кусочки колбасы и хлеба, а оставшуюся, ещё мёрз-лую внутреннюю часть, снова держали над огнём, пока она не оттаивала. Они ели молча, говорить не о чём не хотелось, лишь изредка перебрасывались отдельными фразами. Круто заваренный душистый чай пили молча, сплёвывая попавший в рот лесной мусор, что был в снегу, заедая чай карамельками и подгоревшими на костре оладьями.

Валёжины медленно разгорались и огонь, набирая си-лу, проникал глубоко в их сердцевину: сквозь трещины в древесине и отверстия, пробитые дятлами, синими струй-ками шёл дым, снег на валёжинах таял, поднимаясь лёгки-ми клубами тумана.

Они сидели на волокуше, тесно прижавшись, спина к спине и согревая друг друга. Тепло разгоревшихся валё-жин согревало их, неумолимо клонило в сон.

Безжалостная усталость, навалившись, брала своё, на-ливаясь свинцовой тяжестью, слипались веки. Но уснуть он не могли, находясь в каком-то диком состоянии между сном и бодростью: Вадима беспокоила постоянная жгучая боль в ноге, и любое движение только обостряло её; Фё-дор уже не чувствовал боли и ему казалось, что его тело окаменело и превратилось в одну большую болячку. На-греваясь от пламени костра, на его мокром от пота свите-ре испарялась влага, вызывая неприятное ощущение зуда.

— Фёдя! У меня к тебе есть серьёзный разговор… — как-

то робея и неуверенно начал Вадим, и по интонации его

голоса, по сильному волнению, было видно, что этот раз-говор будет для него очень трудным, но необходимым. — Ты можешь быть со мной по-мужски откровенным? — Ва-дим замолчал, напряжённо ожидая ответа.

— Ну, давай… поговорим — Фёдор старался подавить в себе волнение — если это тебе так это нужно…

— Очень нужно, Фёдя… Я очень виноват перед тобой и больше так жить не могу, чувствуя себя самым последним негодяем… Тяжело мне… жить с таким… камнем на ду-ше… Понимаешь?

Фёдор, тяжело и напряжённо дыша, ждал, что ещё скажет Вадим…

— Помнишь, там в бараке…, что на Шумном ключе… — Вадиму было трудно говорить и Фёдор почувствовал, как дрожит его голос, как он запинается, подбирает слова, не решаясь их произнести…

— В то утро — Вадим глубоко вздохнул и, решившись, начал говорить так, как будто речь шла не о нём, а о ком-то другом — мне необходимо было посмотреть старые вы-рубки, чтобы подобрать площади для проведения работ по содействию естественному возобновлению леса и по-добрать площади под посадки кедра. Я хотел пойти один, но Марина настояла, чтобы я обязательно взял её с со-бой… Она говорила, что как техник-лесовод, она обязана знать обо всех мероприятиях, связанных с лесовосстанов-лением…

Фёдор, стиснув зубы, молчал и верил Вадиму, зная скандально-упрямый характер Марины…

— Я ей отказал — справившись с волнением, каким-то обречённым голосом, продолжал Вадим — взять её с собой на целый день в тайгу — значит дать вполне обоснованный повод для разных разговоров… Но, она пригрозила напи-сать на меня докладную главному лесничему о том, что я безосновательно отстраняю её от прямых обязанностей… Этот разговор произошёл в конторе в присутствии почти всех лесников…

Фёдор молча слушал, проникаясь уважением к Вади-му: пытаясь каким-то образом оправдать Марину, Вадим многое не договаривал о том, что происходило в тот день в конторе лесничества …

— Мне ничего не оставалось, как взять её… — Вадим замолчал, и Фёдор чувствовал спиной, как гулко и сильно стучит его сердце. — Потом… начался мелкий дождь, и я предложил… Марине идти домой. Но, она… сказала, что дождь скоро кончится и, чтобы не мокнуть, его можно переждать в бараке на Шумном ключе. — Вадим замолчал и, вздохнув, продолжил: — Фёдор, я не обманываю тебя, но об этом бараке я ничего не знал, а лесники мне про него не говорили…Поверь мне, Федя!

Фёдор верил: Вадим действительно не мог знать о су-ществовании этого барака.

Много лет назад в урочище Щумного ключа был поч-ти сплошной кедрач с примесью дуба, а на лесных про-галинах — много лещины. Этот участок был один из наиболее продуктивных: здесь каждую зиму держались кабаны, было много белки, соболя. Участок был закреп-лён за старым и опытным охотником Кошелевым, кото-рый и построил свой барак на Шумном ключе.

Но леспромхозом весь кедровник был вырублен, пол-ностью уничтожен подрост, а несколько лет назад прошёл низовой устойчивый пожар, завершивший уничтожение того, что ещё могло возобновиться естественным путём. После этого склоны ключа густо заросли элеутерококком, чубушником, березником и осинником. Кормовая база участка резко обеднела, участок потерял своё промысло-вое значение. Ловить здесь было уже нечего, Кошелеву дали другой участок, но он через несколько лет ушёл на пенсию, потом заболел и вскоре умер. Охотники сюда заходили очень редко, и барак постепенно стал ветшать. Этот барак Марине показал Фёдор, когда они в начале лета ходили сюда за жимолостью и провели здесь две, незабываемые, ночи…

— Когда мы пришли в барак, — продолжал Вадим — я

нашёл там дрова и разжёг печь, чтобы обсушиться.

Марина сказала, что надо осмотреться, чтобы убрать клещей. Я предложил Марине остаться в бараке, а сам хо-тел выйти, но Марина стала при мне раздеваться и потре-бовала, что я осмотрел её, нет ли где на ней присосавших-ся клещей… — Вадим замолчал, тяжело и нервно дыша.

Молчал и Фёдор. Закрыв глаза, он вспоминал тот па-мятный вечер, когда, защитив от пьяных мужиков он про-водил её домой. Вся дрожа от пережитого страха, Марина боялась оставаться дома одна и попросила Фёдора остать-ся…и подать висевший на спинке стула домашний хала-тик, чтобы переодеться…

…— Потом, когда…ты вошёл в барак,…- после паузы про-должал Вадим — это было настолько неожиданно… Я так растерялся, что не знал что мне делать… И если бы ты тогда ударил меня по морде, ты был прав… — Вадим хо-тел закончить, но Фёдор его прервал: — Запомни, Вадим! — резко сказал он. — Когда речь идёт о защите слабых — я на-бью морду кому угодно. Я хорошо помню, как меня били и унижали в детдоме те, кто был постарше и посильней ме-ня… — Фёдор тяжело и с надрывом дышал. — А вот за самок я не дерусь, и морды ни кому бить не собираюсь! Понимаешь? Это только самцы во время гона дерутся за самок… — Фёдору было тяжело говорить, он сделал паузу и, глубоко вздохнув, продолжил, чеканя слова: — То, что сделала Марина — это был её выбор и бог ей судья!

Фёдор замолчал, немного успокоившись и как бы раз-думывая, продолжил: — Каждый человек, Вадик, должен знать себе цену. Я не считаю, что я лучше тебя, но и не хуже… У каждого из нас есть недостатки, но это не долж-но нам мешать жить, общаться друг с другом и эти отно-шения должны строиться на взаимном понимании и ува-жении друг к другу. Потому, что все мы люди… Но, кто-то выбирает другие формы общения…, ну и пусть — это их право. А вот как они будут жить среди нас — это уже их личные проблемы и им их решать… Вот, так, Вадим!

Фёдор замолчал. Угнетающую, вязкую тишину нару-шало только потрескивание горящих валёжин…

— И вот ещё что, Вадим! — нарушил молчание Фёдор. — Хочешь ты или нет — а нас с тобой обеих тайга крепко по-вязала и мы перед ней, как перед матерью, равны. Вот сейчас она смотрит на нас и думает: так ли я их воспита-ла? А ну, дай-ка я их проверю — какие они у меня мужики! Вот она и свела нас здесь…Что мы поставим выше — жен-щину, которая предала одного, лишив дочь отца, и также, за дёшево, продаст и другого… Или же мы останемся те-ми, кто мы есть — мужиками, умеющими оставаться в лю-бой ситуации ими — это уже зависит от каждого из нас…

— Прости меня, Фёдор… — голос Вадима дрожал и ему было трудно справиться с волнением — Я действительно оказался не мужчиной, а самцом, распустившим сопли при виде обнажённой женской коленки… — Вадим тяжело и, как-то, нервно дышал, не сумев совладать собой. — Это только самцы насилуют всё, что шевелится…А мужчи-на…, если он — действительно мужчина, в любой ситуа-ции должен уметь владеть собой… Я, к сожалению и своему стыду, таковым не оказался. Если можешь, прости меня, Фёдя… Прости…

Фёдор повернулся к Вадиму и пожал ему руку: — Лад-но, Вадим! Давай забудем всё, что было…В том, что про-изошло, твоей вины нет, это был выбор Марины… и бог ей судья. И я думаю, что не стоит она того, чтобы мы страдали за ней… Хочешь ты или нет, но у нас с тобой есть нечто гораздо большее, что объединяет нас и дорого нам обоим — это тайга. Это для нас она — и мать родная, и судья строгий, но справедливый… Ты, как думаешь, Ва-дим?

Вадим не ответил, а только крепко пожал руку Фёдора.

…У валёжин таял снег, впитываясь живительной вла-гой в землю, и она оттаивала, прогреваясь и распростра-няя вокруг пряный запах нагретой земли, хвои и опавших прелых листьев.

И в душах двух человек, волею случая оказавшихся в глухих таёжных дебрях перед лицом грозящей опасности, таял, испаряясь и бесследно исчезая, грязный лёд недове-

рия и неприязни друг другу, безвозвратно уступая место нормальным человеческим отношениям.

Медленно и осторожно подкралась ночь, погасив ве-чернюю зарю и зажигая на темнеющем небосводе яркие звёзды. Просвечивая сквозь косматые ветви елей, они на-мекали на холодную ночь.

Фёдор чувствовал, как через куртки, на которых они сидели, проникал холод, обжигая поясницы. Но больше всего, он опасался, что куртки промокнут от подтаявшего снега.

— Вадим, — повернув голову, обратился Фёдор — мы так долго не выдержим… Нам сейчас необходимо набраться сил и отдохнуть, неизвестно, что завтрашний день нам приготовит… А, сидя в таких неудобных позах, мы уста-нем ещё сильнее…, и к нашим старым болячкам добавим новые. Снег от костров подтаивает, и наши куртки напи-таются сырости…

— Что… ты предлагаешь, Фёдя? — раздумывая, спросил Вадим.

— Мы сейчас из волокуши сделаем лежанку… — Фёдор медленно поднялся и повернулся к Вадиму. — Я сейчас под волокушу с обеих сторон подложу толстые сучки и приподниму её повыше над землей. Тёплый воздух от костров будет прогреваться под ней и нам будет тепло.

— И Фёдор заговорщецки подмигнул Вадиму. — И эту ночь мы с тобой ловко обманем…

Вадим пытался встать, но Фёдор остановил его — Сиди и не вставай, Вадим. Я сам управлюсь…

Вадим видел, каких трудов стоит Фёдору каждое дви-жение и был поражён, откуда он берёт силы.

Фёдор подошёл к кучам сложенных сучков и, выбрав из них самые толстые, сложил крест-накрест с одной сто-роны волокуши. Подправив сучки, он приподнял волоку-шу и положил концы жердей на сучки. Этот край волоку-ши оказался приподнятым над землей.

Тоже самое Фёдор сделал и с другой стороны, припод-няв волокушу вместе с сидевшим на ней Вадимом. Теперь

волокуша была приподнята достаточно высоко над зем-лей, и тёплый воздух мог свободно проходить под ней.

Тяжело дыша, Фёдор критически осмотрел волокушу и подложил под жерди с боков ещё несколько толстых суч-ков. Посмотрев на Вадима, пояснил: — Это для того, чтобы жерди не прогибались под нашим весом. А теперь, Ва-дик, давай попробуем хоть немного поспать… Я послед-ние дни совсем не спал…Ты, Вадим ложись… Мы сейчас ляжем «валетом», голова к голове…Ты положишь голову мне на плечо, как на подушку, а я тебе…

Они лежали на волокуше голова к голове, положив друг другу головы на плечи и соприкасаясь щеками.

Горящие валёжины нежно и щедро обволакивали их своим теплом, а сверху их также щедро осыпали своим чистым светом яркие звёзды….

— Федя — Вадим чуть повернул голову — а… у тебя… до армии… девушка была?

— Была — Фёдор обречённо вздохнул — но, она меня не дождалась, через полгода замуж вышла… Я, сначала, с ума сходил, а потом успокоился… В нашей роте многих ребят девчонки не дождались, замуж повыходили… А один… придурок, когда ему его девушка написала об этом, был в карауле и застрелился… Представляешь! Какое горе матери! А бы этой… этой… гадюке хотел в глаза посмотреть — стоит ли она этого парня и материн-ских слёз!

Тяжело вздохнув, Фёдор замолчал, поворочался и, уст-раиваясь удобнее, и спросил:- А почему ты спрашиваешь об этом, Вадик?

— Да так, просто… — уклончиво ответил Вадим. — У меня тоже так было… Года не прослужил, как она мне письмо прислала… так, мол и так, я тебя люблю, но так получи-лось… и всё такое прочее…

— Да, все они… — Фёдор замолчал, подбирая нужные слова — продажные… стервы. Верить никому нельзя… Как ты думаешь, Вадик?

— Согласен! — Вадим чуть повернул голову к Фёдору. — Я служил на Камчатке в бригаде подводных лодок…

У нас на лодке… у одного офицера, пока мы были в автономке[7], жена с каким-то тыловиком снюхалась… Так наш каплей[8]их чуть из «макарова»[9] не грохнул… Его пос-ле попытки покушения куда-то на север перевели… Если бы комбриг за него не заступился, точно под трибунал угодил бы… Жалко…, очень хороший офицер был, его весь экипаж любил и очень уважал…

Они замолчали и, глядя в такое ясное и звёздное небо, каждый думал о своём…

…Вот также, год назад, Фёдор сидел у костра рядом с Василием Фёдоровичем. Разгоревшись, жарко пылал кос-тёр, стреляя в небо искрами, а в котелке, поднимая клубы пара, булькала вода для чая.

— Ты, Фёдор, прости меня… — Василий Фёдорович, при-щурившись, посмотрел на Фёдора. — Может быть, я грубо вмешиваюсь в твою личную жизнь, но не сказать тебе этого не могу… Ты мне по возрасту, как сын, потому и говорить с тобой буду, как с сыном…

Василий Фёдорович осторожно снял котелок с огня и, поставив у костра, достал из рюкзака пакетик с заваркой.

Фёдор внимательно наблюдал за ним, ожидая, что хо-тел сказать Василий Фёдорович.

Василий Фёдорович заварил чай и, накрыв котелок крышкой, повернулся к Фёдору: — Твоё заявление на увольнение я порвал по двум причинам. Хочешь знать — почему я это сделал? Отвечаю… — он внимательно посмот-рел Фёдору в глаза: — Причина первая. То, что произошло в твоей семье — это страшно, но не смертельно. А вот те-рять из-за женщины молодого, перспективного и надёж-ного человека, прирождённого охотника — это, с моей сто-роны, по крайней мере, просто глупо… — Василий Фёдоро-вич в упор посмотрел на Фёдора: — И впредь запомни —

чтобы никаких заявлений на увольнение я от тебя боль-ше не видел! — и Василий Фёдорович резким движением положил толстый сучок в костёр.

Он внимательно смотрел, как маленькие язычки огня осторожно лизнули сучок и стали медленно и уверенно расползаться по нему, поднимаясь всё выше и выше.

Василий Фёдорович повернулся боком к костру, вытя-нув затёкшие от неудобного сидения ноги.

— К сожалению, довольно часто, — после долгого раз-думья продолжил Василий Фёдорович — казалось бы, счастливые семьи распадаются, даже когда молодые зна-комы, бог знает, как долго… Я со своей первой женой прожил тридцать четыре года, поженились сразу после войны, четверых детей нажили, семерых внуков — и ра-зошлись. И причина была самая прозаическая — ревность. И это — после стольких лет совместной жизни! Я сначала как-то на это внимания не обращал, думал — перебесится, поумнеет… Голова-то вся седая уже — Василий Фёдорович тяжело вздохнул — однако, этого не случилось…

Василий Фёдорович снял с котелка крышку, помешал прутиком в котелке чай, чтобы заварка опустилась на дно, и после паузы, продолжил: — Когда мы разошлись, она к детям от меня уехала… Думала там, с ними приживётся… А у них, у детей, своя жизнь, свои проблемы… Ты не по-веришь, Федя, я за эти пять лет, что один жил, думал, что с ума сойду… Как это так — был дом, семья, дети, внуки и вдруг — пустота вокруг, ничего нет… Правда, и дети, и

внуки меня не забывали, всё надеялись, что мать одумает-ся… Она потом за кого-то замуж вышла и у неё опять жизнь не сложилась… Потом ещё раз пыталась жизнь свою устроить — и опять не получилось… Годы-то уже не те…

А четыре года назад к нам в госпромхоз приехала но-вый бухгалтер, Светлана Андреевна, уж лет восемь, как вдова. Трое детей у неё, уже взрослых и внуки есть… Как-то так получилось, что мы познакомились ближе… и вот уже три года живём.

Может быть это и нескромно с моей стороны говорить

так, но я счастлив… Пусть под закат своей жизни, но я счастлив. А почему? Да потому, что мы бережём друг друга, дорожим тем, что имеем…. Как ни ряди, а другого уже не будет…

А тут ещё с моей бывшей женой беда случилась: она тяжело заболела и срочно нужны были деньги на лечение. А обратиться ей за помощью некуда — тот мужчина, с ко-торым она жила, узнав про это, просто взял, что смог с со-бой унести — и уехал.

А Светлана Андреевна, когда узнала об этом, тут же, не раздумывая, сказала, что надо помочь — кроме нас ей помочь некому. В долги залезли — но помогли, и сейчас у неё все благополучно… И Светлана Андреевна ни разу об этом не обмолвилась, не упрекнула: ну, помогли, и помог-ли… У неё, бывшей жены моей, теперь со здоровьем всё хорошо — ну, и слава богу…

Василий Фёдорович посмотрел на Фёдора — Я к чему всё это тебе говорю? Да потому, что жизнь у нас одна и другой жизни не будет… И в этой жизни не всё бывает так, как хочешь, а как получится. И надо уметь выстоять, не сломаться, не упасть… Ну, а коли упал, то надо найти в себе силы и подняться, и помочь тому, кто уже обесси-лил и сам подняться не может. Потому, что ты — человек! И попрекать за ошибки никого не надо, просто все мы разные: одни сильнее духом, другие — слабее. Но все мы — люди и поэтому жить должны по-людски. Понимаешь, Фёдор, это как вот этот костёр на снегу — доброе и внима-тельное отношение людей друг другу. И не важно, в каких отношениях они состоят: близкие ли родственники или совершенно чужие и не знакомые друг другу люди.

Вот мы сейчас сидим с тобой среди тайги, зима…, снег кругом… А мы с тобой сидим здесь и знаем, что не за-мёрзнем…А почему? А всё потому, что нас греет костёр. Пусть это и небольшой костёр, а всё же он согревает нас, вселяет уверенность, с ним нам спокойнее. Так и доброта человеческая…Понимаешь, Фёдор, каждому из нас она ничего не стоит, но как она может быть дорога и необхо-дима тому, кто попал в беду и остро нуждается в ней…

Вот так, как сейчас этот костёр для нас …

Василий Фёдорович замолчал. Тишину ночи нарушал потрескивающий костёр, да где-то в глубине леса прокри-чала какая-то птица, и снова всё стихло.

Фёдор молча поворошил сучком дрова в костре, ярче вспыхнуло пламя, осветив своим дрожащим светом за-думчивые лица таёжников.

— Когда мы разошлись — в раздумье сказал Василий Фё-дорович — я задумался: кто же виноват в нашем разводе? Вспомнил другие семьи, у которых жизнь не сложилась и ты знаешь к какому неожиданному выводу я пришёл? — Василий Фёдорович сделал паузу и, взяв палку, подпра-вил угли в костре.

Фёдор с удивлением посмотрел на Василия Фёдорови-ча, ожидая, что он скажет.

— А вывод такой: во всём виноваты мы, мужики! — и Ва-силий Фёдорович бросил палку около костра…

Увидев, что Фёдор смотрит на него с неподдельным недоумением, пояснил: — Понимаешь, Фёдя, мы всегда ви-дим женщин такими, какими хотим их видеть — нежными, добрыми, ласковыми, обаятельными и так далее. И тако-выми они есть, пока не выйдут замуж, не появятся дети…

А вот потом они уже покажут, кто они есть на самом деле и никогда ни одна женщина не уступит мужу, считая себя самой умной и самой практичной. Мужчина при этом для неё отходит на задний план в виде бесплатного приложения… — Василий Фёдорович задумался. — Я, ко-нечно, не хочу обобщать, ставить всех женщин в один ряд, но такое, к сожалению, есть. Не часто, но есть. И то, что произошло в твоей семье — наглядное тому подтвер-ждение…

Потом, уже позже, когда мужа рядом не окажется, они вдруг понимают, что не замечали раньше мужской заботы — и где-то надо дом подремонтировать, дрова заго-товить, да и мало ли чего делают мужики, на что женщи-ны просто не способны…Вот тогда, когда они оказались наедине со своими проблемами и помочь им уже некому,

они понимают, что потеряли и начинают хвататься за любого, лишь бы мужик был рядом. Но, это удаётся да-леко не всегда и не каждой женщине… Со временем поймёт это и Марина…

Василий Фёдорович задумчиво смотрел на пламя кос-тра, без особой надобности медленно снова вороша пал-кой угли.

Фёдор, обхватив руками согнутые в коленях ноги, бес-цельно смотрел, на угли, которые разгорались каждый раз, попадая под палку…

Вот, скажи мне, Фёдя — нарушил молчание Василий Фёдорович — как ты сможешь оценить по вкусу мёд, если перед этим не лизнул горчицы? — и он лукаво посмотрел на Фёдора.

Фёдор посмотрел на него, ожидая, что ещё он скажет.

Василий Фёдорович наклонился, достал из кармана рюкзака пакет и, не спеша развязав его, протянул Фёдору сухари и карамельки. Улыбнувшись, он выразительно по-смотрел на Фёдора: — Вот поэтому, я и думаю, что жизнь и прекрасна тем, что в ней рядом есть и хорошее, и плохое.

И, чтобы по достоинству оценить хорошее, не лишним будет увидеть и плохое. А вот чего и у кого больше — это уже зависит от каждого из нас. Одни живут, потому что ставят перед собой какие-то задачи, преодолевают их, па-дают, снова поднимаются. А другие существуют, потому, что чего-то желают — сразу и много, но ждут обязательно уже что-то готовенькое …

— Василий Фёдорович — осторожно спросил Фёдор — одну причину, по которой вы порвали моё заявление, я теперь знаю. А какая вторая причина? — и Фёдор замер, напряжённо ожидая ответа.

— Вторая причина? — переспросил Василий Фёдоро-вич. — Помнишь, ты как-то спорил с главным лесничим нашего лесхоза Ташлыковым… Так он меня недавно уп-рекнул в том, что я переманиваю к себе в охотники спе-циалистов лесного хозяйства и спрашивал, где ты учился. Я, конечно, ему не сказал, что ты всё сам постиг, но, не

скрою, мне было приятно. Поэтому, давай решим так: ты готовишься и поступаешь учиться в институт. Мне в будущем году уже на пенсию…, шестьдесят годов, как-никак, и я хочу, чтобы всё хозяйство было в надёжных руках. На этом участке мне нужен толковый, грамотный охотовед. Понимаешь, Фёдор, я здесь, сразу после войны, начинал охотником-промысловиком. Поступил учиться, стал охотоведом, потом уже директором. И этот госпром-хоз — это часть моей жизни. Понимаешь, это часть меня самого, причём — моя самая большая часть. Поэтому, когда настанет мой час, и я уйду, как говорят удэгейцы — к верхним людям, я хочу быть уверен, что госпромхоз и все его структуры — в надёжных руках. Ты молод, энерги-чен, тайгу любишь и знаешь… У тебя получится, я уве-рен! Первое время я тебе помогу, даже если уйду на пен-сию — буду охотиться…С тайгой так, вот сразу, расстаться не получится… Не отпустит она… Поэтому я буду в тай-ге, пока силы позволят, ну а уже там — как бог велит. А ты — давай, Фёдор Андреевич, только вперёд! — Василий Фё-дорович озорно посмотрел на Фёдора. Ну, а теперь давай чайком души наши согреем — он снял крышку с котелка — О-о-о, как напарился! — и стал разливать круто заварен-ный и ароматный чай по кружкам….

…Валёжины горели, согревая своим теплом двух изму-ченных и не сломавших людей. Яркие языки пламени ос-вещали неровным дрожащим светом уснувшие под снеж-ным кружевным покрывалом кусты, задумчиво стоящие деревья, пугая притаившиеся за их крепкими стволами тени.

Зимняя ночь плотно накрыла своим звёздным одея-лом настороженно спящую тайгу…

… Робко подкрадывался рассвет, растворяя в небе звёзды и обесцвечивая ночное небо. На его бледнеющем фоне чётче прорисовывались раскидистые кроны кедров, ост-рые шпили елей, разыскивая погасшие звёзды, перечёрки-вали небо обнажённые ветви ясеней, берёз и лип.

Прятался в густых зарослях и непроходимых дебрях

предрассветный полумрак, постепенно уступая место на-

ступающему рассвету. Постреливая искрами, медленно

догорали валёжины, чадя синим дымом и рассыпаясь тлеющими головнями…

…Фёдор лежал с закрытыми глазами. Как он ни старал-ся, уснуть так и не смог, а лишь на какое-то время впадал в забытьё. Он уже забыл, когда нормально спал и теперь, после всего, что произошло за последние сутки, чувство-вал себя окончательно разбитым и обессиленным. Каждое движение, каждый шаг давался ему ценой огромных уси-лий, отдаваясь острой болью во всём теле. Он чувствовал, что слабеет. Вчера вечером, занимаясь обустройством ночлега, он чувствовал, как на его плечах и спине, про-мокший от пота свитер покрылся корочкой льда и, каза-лось, что тысячи раскалённых острых игл безжалостно вонзились в его разгорячённое тело…

Но, надо было вставать. Рассвет настойчиво вторгал-ся в ещё не пробудившуюся тайгу, изгоняя предрассвет-ный сумрак и прорисовывая из полумрака деревья и кус-тарники, робко заглядывая в самые потаённые таёжные дебри. Вот, где-то там, в глубине леса, пискнула птица и снова всё стихло…

Плотно сжав зубы, чтобы не застонать от боли и не разбудить Вадима, Фёдор тяжело поднялся и, подняв ко-телок, осторожно наполнил его снегом.

Приподнявшись на локте, Вадим повернулся к Фёдо-ру.

Оглянувшись, Фёдор попытался улыбнуться: — Ну как, Вадик…, отдохнул? Что тебе снилось?

— Да какой, к чёрту отдых!.. Так… — и, увидев измож-дённое лицо Фёдора, его ввалившиеся глаза, Вадим, резко осёкся: он видел, что Фёдору несравненно тяжелее, чем ему, а кроме этого — Фёдору ещё предстоит долгий путь к дому с тяжёлой волокушей на плечах ради его, Вадима, спасения. Вадиму стало стыдно за свою реплику и, желая

хоть как-то загладить свою несдержанность, он показал на свой рюкзак: — Федя, там… у меня в рюкзаке есть хоро-

ший чай…на травах…, и посмотри в боковом кармане свёрток… Там, ещё с прошлого раза должны сухари остаться …

Фёдор чуть качнул головой и подошёл к валёжине, вы-бирая место для котелка. Но за ночь валёжина сильно прогорела, более сухая сердцевина выгорела и валёжина теперь была похожа на длинное корыто. Поставить на неё котелок, как было сделано вчера, уже не возможно.

Фёдор выбрал из кучи ветку, надел на неё котелок и положил веку над горевшей сердцевиной поперёк валёжи-ны. Убедившись, что котелок не упадёт, он поднял рюкзак Вадима и выложил из него всё содержимое…

… Фёдор разлил по кружкам крепко заваренный и ду-шистый чай, разделил несколько сухариков на две кучки. Вадим отказался от своих сухарей, объяснив это полным отсутствием аппетита. Фёдор внимательно взглянул на Вадима: — Вадик! Ну, сиську мамкину я у тебя не спраши-ваю, у тебя её нет. А там, у тебя, в заначке соски… с бу-тылочкой для меня не найдётся?

Вадим поднял глаза на Фёдора и почувствовал себя очень неловко…

— Вадик, — стараясь не обращать внимания на боли во всем теле, Фёдор старался говорить спокойно — мы сейчас с тобой в равных условиях и тебе также плохо, как и мне, и… не надо так… Я тебя хорошо понимаю и на твоём месте поступил бы точно так же, но пожалуйста — не на-до…

Вадим смутился, хотел что-то сказать, но, замолчал и молча взял сухарь из своей кучки….

…Фёдор помог Вадиму лечь на волокушу, пристегнул его ремнями и, убедившись, что Вадим надёжно закреплён и при движении ему ничто не помешает, оглядел стоянку: всё ли собрано.

Он опустился на колени между жердями и накинул ремни себе за шею. Сегодня это сделать было легче — воло куша лежала на толстых сучках, была приподнята над землей, и для этого теперь потребовалось меньше уси-

лий. Упираясь руками, Фёдор поднялся и, плотно сжав че-

люсти и не обращая внимания на острую боль, пронзив-шую все тело, поправил на плечах ремни и сделал первый шаг…

Фёдор шёл, уже не замечая ни времени, ни расстоя-ния. Он шёл как робот, ни о чём не думая, машинально обходя валёжины и густые куртины кустарников, местами останавливаясь лишь затем, чтобы среди невообразимых завалов валёжника, кустарника и молодой поросли, запле-тённых лианами лимонника, выбрать наиболее безопас-ный путь.

От постоянной боли тело казалось каким-то чужим, и каждый шаг отдавался острой болью в пояснице, в затыл-ке, ломило виски и перед глазами мельтешили чёрные снежинки…

Вадим, стиснув зубы и судорожно вцепившись паль-цами в жерди волокуши, проклинал себя за неосторож-ность и ненавидел себя за свою беспомощность. По тому, как Фёдор шёл, Вадим чувствовал, что он сейчас уже на пределе своих физических и моральных сил.

Но Фёдор упорно шёл, часто останавливаясь и тяже-ло, с надрывом дыша; качаясь и, чтобы не упасть, он хва-тался руками за ветки и тонкие стволики, подтягивался на руках и снова шёл. И каждый шаг Фёдора острым сучком вонзался в сердце Вадима. И эта боль от чувства соб-ственного бессилия, была не соизмерима больше физичес-кой боли в сломанной ноге.

….А Фёдор упорно шёл вперёд. Он уже не чувствовал, что содрал кожу на ладонях до крови, а намокшие от пота ремни натёрли плечи и подмышки и теперь мокрый сви-тер прилип к ранам и вызывал жгучую боль…

…Фёдор не заметил, как спустился с перевала и вышел на лесовозную дорогу. Где-то впереди послышался гул ав-томобиля и вот из-за поворота показался большой грузо-вик с будкой.

Фёдор вдруг почувствовал страшную усталость, со-противляться которой у него уже не было сил. Обессилив,

он упал на колени в снег. Фёдор ещё помнит, как остано-

вилась машина и из будки к нему подбежали рабочие, ехавшие на работу в тайгу, слышал их возбуждённые го-лоса.

В каком диком полубреду он почувствовал, как силь-ные руки подхватили его и усадили в кабину, как в будку погрузили Вадима вместе с волокушей. Кто-то из рабочих снял свою куртку и накинул Фёдору на плечи, но ему вдруг стало холодно: поверх свитера, мокрого от пота и намёрзшего сверху инея, куртка согреть его не могла.

В кабине машины было тепло, Фёдора разморило, и он провалился в тяжёлое забытьё…

Машина, оставив рабочих на дороге, завывая двига-телем, возвращалась в посёлок. Внезапное возвращение машины в поселок и её остановка у медпункта тут же при-влекло внимание жителей. Каждый, с тревогой на сердце, беспокоясь за своих родных, спешил узнать причину воз-вращения машины. У медпункта собралась большая толпа людей — рабочих, женщин и детей…

Уже зная, что произошло, люди не расходились, впол-голоса обсуждая это событие и давая свои оценки случив-шемуся.

Люди не расходились, когда над посёлком, перема-лывая тишину рокотом лопастей несущего винта и гро-хотом двигателя, пролетел вертолёт, вызванный по санза-данию.

И теперь эти люди бережно несли носилки с Фёдором и Вадимом через весь посёлок на вертолётную площадку, подбадривая, говорили тёплые слова. Где-то, за спинам этих добрых и отзывчивых людей, неравнодушных к чу-жой беде, мелькнуло заплаканное лицо Марины, но, ни Фёдор, ни Вадим не обратили на него никакого внима-ния….

Фёдор погрузился в тяжёлое забытьё, он слышал го-лоса людей, но не узнавал их. Потом эти голоса смени-лись мощным роком двигателя вертолёта, и Фёдор по-чувствовал, как вертолёт качнулся, и его слегка вдавило в

носилки. Вертолёт набирал высоту и, Фёдору показалось,

 

 

что уже целую вечность длится этот полёт.

Кто-то взял Фёдора его за руку. Он открыл глаза, по-вернулся, увидел лежащего рядом на носилках Вадима.

Улыбнувшись Фёдору, Вадим поднял вверх большой палец и показал в иллюминатор.

Фёдор повернул голову: за плексигласовым окном вер-толёта он видел бескрайнюю, уходящую далеко за гори-зонт, хорскую тайгу, ставшую для него родной; темные змейки рек, окаймлённые заберегами; тонкие белые нити лесовозных дорог.

Вот справа, внизу, показалась широкая долина, ко-торую разрезал, распадаясь на многочисленные протоки, величавый и, такой коварный, Хор. Сверху хорошо были видны широкие плёсы и речные перекаты, ещё не скован-ные льдом, со сверкающими солнечными бликами на бу-рунах стремительно бегущей воды.

Фёдор повернулся к Вадиму и, широко улыбнув-шись и кивнув головой, снова впал в забытьё…

…Фёдор проснулся от лёгкого толчка в плечо. Щурясь от яркого солнца, он открыл глаза и увидел белый пото-лок над головой, такие же белые стены с бледно-голубы-ми панелями, стойку для капельницы у изголовья крова-ти. У его кровати стояла молоденькая медсестра со шпри-цом в руке и кусочком ваты на конце иглы…

… Дни в больничной палате шли нескончаемой чередой, до безумия похожие один на другой. Утренние обходы врачей сменялись лечебными процедурами, капельница-ми, регулярными уколами по расписанию…

Этот день начался так же, как всегда. После утреннего обхода врачей, беседы с лечащим врачом о самочувствии и очередной, по расписанию, порции уколов, Фёдор, неза-метно для себя, уснул.

Его разбудил приглушённые женские голоса в кори-доре у дверей палаты и лёгкий скрип открывающейся две-ри. Фёдор обернулся…

Открылась дверь и в палату вошла медсестра.

Посмотрев на Фёдора и сдержанно улыбнувшись, она

посторонилась, пропуская в палату пожилую женщину и молодую девушку. В одной руке у девушки была боль-шая сумка, другой рукой она бережно поддерживал под руку пожилую женщину и, зарумянившись, пристально смотрела на Фёдора.

Не сводя с Фёдора своих красивых глаз, она сдержан-но улыбнулась и, чтобы не заплакать, прикусила губу.

Повернувшись к вошедшим, Фёдор внимательно и на-стороженно посмотрел на пожилую, незнакомую ему жен-щину, и перевёл взгляд на девушку. И в ту же минуту, он почувствовал, как горячей волной прилила в щеки кровь, и учащённо забилось сердце. Он смотрел на вошедшую девушку и не верил своим глазам: в палате стояла Дина.

Отпустив руку женщины, она прикрыла ладонью рот, чтобы не заплакать, а по её щекам катились слёзы.

— Ну, здравствуй сынок! — женщина подошла к крова-ти, наклонилась и, поцеловав Фёдора, заплакала. — Вот мы и познакомились… Я — мама Вадика… Ты лежи, лежи, сы-нок, тебе пока нельзя вставать… — она осторожно положила свою маленькую ладонь ему на грудь. — Мне Вадик всё рассказал… — она присела на стул, который подала мед-сестра и заплакала, вытирая слёзы маленьким кружевным платочком… — Я очень благодарна тебе, Феденька, за Ва-дика — ей было тяжело говорить, и она часто всхлипывала — если бы не ты… — и она, упав Фёдору на грудь, заплака-ла. Платок на её голове сбился, обнажив густые локоны седых волос.

Растерявшись, Фёдор пытался её как-то успокоить, робко и неуверенно гладя её забинтованными ладонями по голове. Он пытался справиться с охватившим его вол-нением, переводя растерянный взгляд то на стоявшую у тумбочки медсестру, то на Дину.

Смутившись и, бросив на Фёдора искромётный взгляд, медсестра вышла из палаты.

— А… Вадик… Как… он? — пытаясь, справится с волнени-ем, спросил Фёдор.

Женщина поднялась и, поправив платок, улыбнулась

светлой и доброй улыбкой: — Не волнуйся, Феденька,

у Вадика всё хорошо. Ему сделали операцию, наложили гипс и сейчас он дома, в Хабаровске… Он желает тебе скорого выздоровления и ждёт тебя к нам домой…

— Да… Это хорошо… — Фёдор не мог найти нужных слов — Я боялся, что не смогу ему помочь… А почему же… вы плачете, если…, у Вадика всё хорошо?

— Да, как же мне не плакать…Я, как мать, от счастья плачу… Бог не обошёл меня своим вниманием и теперь у меня два сына — и, посмотрев на Фёдора — ласково погла-дила его по голове, пригладив прядь волос — Вадик и ты, Феденька. Вы мне теперь оба бесконечно дороги… А зо-вут меня Надежда Фёдоровна. Но я буду очень счастлива, если ты, Феденька, будешь считать меня своей мамой. Я, как мать, таким сыном буду только гордиться…А Вадик тебя считает своим братом… — и, повернувшись к Дине, взяла её за руку — и вот и доченька у меня теперь есть… Невестка моя…, умничка…

Кончиками пальцев Дина вытерла слёзы и, накло-нившись к Фёдору, нежно поцеловала его в губы.

Надежда Фёдоровна повернулась к Дине: — Ну… вы, голубки, поворкуйте… а я сейчас… — и поднявшись со сту-ла, стала доставать из сумки пакеты и пакетики с фрукта-ми, сладостями и с домашними выпечками. И в палате сразу аппетитно запахло домашней сдобой.

Дина присела на стул и взяла руку Фёдора своей ма-ленькой и нежной рукой. — Вот я нашла тебя, Федя… — она говорила в полголоса и по её щекам катились слёзы… — Я всё знаю, мне Вадик всё рассказал… — она достала плато-чек и вытерла слёзы, размазав под глазами косметику.

Фёдор улыбнулся и Дина, догадавшись, достала ма-ленькое зеркальце и, посмотрев в него, смутилась. Она вытерла глаза и, посмотрев в глаза Фёдора, тихо, но твёр-до сказала: — Теперь я тебя никому не отдам… Шесть лет я ждала этого дня, жила надеждой, что найду тебя… — она взяла руку Фёдора и, поцеловав, прижала к лицу… — Когда ты ушёл в армию — голос Дины дрожал, она смотрела на Фёдора и никак не могла справится с волнением, — я каж-

дый день ждала твоих писем… Твой друг, Генка Полоз-ков, как-то сказал ребятам, что получил от тебя письмо, в котором ты хвастался, что во Владивостоке девчонки та-кие аппетитные, грудастые и безотказные, как автомат Калашникова… Я написала тебе письмо, он оно верну-лось с пометкой, что адресат выбыл…

Дина глубоко вздохнула и, вытерев платочком слёзы, внимательно посмотрела в глаза Фёдора.

— Я попросила Генку показать мне это письмо, но он сказал, что сжёг его…, что не хотел меня расстраивать, если бы, вдруг, это письмо попало мне. Но я ему не ве-рила, я тебя… очень сильно любила и верила, что всё равно найду…,- Дина вздохнула и, вытерев кончиками пальцев слёзы, продолжала: — потом Генка не давал мне проходу, а перед Новым годом сватов прислал…, - Дина улыбнулась — а я сватам тыкву приподнесла[10], с тем они и ушли…

А, когда все ребята из армии пришли — тебя не было… Не вернулся ты…Но я верила, что всё равно найду тебя, потому что я тебя любила… — Дина поднялась и уступила стул Надежде Фёдоровне, присев на край кровати.

— Я училась в пединституте и подрабатывала в библио-теке. И, как-то, разбирая почту, увидела журнал «Охота и охотничье хозяйство»… Его наш декан выписывал и вся его корреспонденция шла на институт… И там, в журна-ле, была напечатана большая статья о вашем охотничьем хозяйстве и было твоё фото, как хорошего охотника. Я написала тебе несколько писем, но ты не ответил… — Дина улыбнулась — а недавно я получила телеграмму о том, что ты в больнице и там был номер телефона. Я позвонила и мне ответил Вадик… Это он дал мне телеграмму… А мой адрес он узнал случайно — Дина кончиками пальцев вы-терла слёзы — Марина прятала от тебя мои письма и сж-гала их, а одно письмо случайно затерялось и Вадик его

нашёл… — Дина улыбнулась — Вот я взяла — и приехала, а в

Хабаровске на вокзале меня встретила мама — Дина лас-ково и нежно посмотрела на Надежду Фёдоровну… Мы к тебе уже приезжали, но нам не разрешили, потому, что те-бе было очень плохо…Но, я ещё к тебе приеду… — Дина улыбнулась — и буду приезжать, пока ты не поправишься, а потом заберу тебя отсюда навсегда — и посмотрела на Надежду Фёдоровну, как бы, ожидая чего-то.

Надежда Фёдоровна улыбнулась и едва заметно кив-нула ей головой.

— Знаешь, Федя, я была в районном отделе образования и мне дают работу учителем русского языка и литературы в школе…, в вашем посёлке… Теперь мы всегда будем вместе, и Анечку мы не оставим без внимания, будем по-могать ей… — Дина внимательно смотрела на Фёдора, тре-петно ожидая ответа.

Фёдор очень осторожно привлёк её к себе и нежно по-целовал в губы. Застеснявшись Надежды Фёдоровны, он смутился: — Наде… Вы… простите нас…, мама, но…

Надежда Фёдоровна улыбнулась и по её щеке скати-лась слеза: — Да, ладно сыночек, чего уж там… Стыдного тут ничего нет…, этим гордиться надо…Вы молоды, и у вас ещё вся жизнь впереди…

…Надежда Фёдоровна и Дина заторопились на автобус и, на прощанье, поцеловав Фёдора, направились к двери. Остановившись в дверях, Дина оглянулась и, улыбнув-шись, лукаво подмигнула ему, как умела это делать толь-ко она…

— Феденька! Помни, что я очень люблю тебя и ты мне очень и очень дорог. Помни об этом! — и Дина вышла из палаты, осторожно закрыв за собой дверь….

Поднявшись на кровати, Фёдор смотрел в окно, наде-ясь увидеть их, выходящих из больничного двора.

Вот они, поддерживая друг друга, появились во дворе и, остановившись, стали смотреть в окна. Фёдор постучал в стекло и Дина, увидев его, показал на окно Надежде

Фёдоровне.

Теперь обе они, радостно улыбаясь, помахали ему ру-ками, и что-то сказали друг другу.

Помахав на прощанье Фёдору руками, они, поддержи-вая друг друга, медленно пошли по улице.

Фёдор лёг на кровать и крепко зажмурил глаза, по его щекам скользнули скупые непрошенные слёзы. Никогда ещё, в своей жизни, Фёдор не чувствовал себя таким счастливым, как сейчас…

По следам Властелина

Светлой памяти лесника Катэнского лесничества

Хорского мехлесхоза Виктора Васильевича Рыбина,

посвящается

… Глухо застонав тормозами, у моего дома остановился гружённый лесом лесовоз. Несколько коротких гудков дли понять, что это по мою душу: значит, в тайге что-то случи-лось и это «что-то» касается непосредственно меня, как лес-ничего.

Накинув на плечи куртку, выхожу на улицу и направля-юсь к лесовозу.

Навстречу мне, глухо хлопнув дверкой кабины, идёт водитель Сергей Рожин. По его улыбке я понял, что ника-кого ЧП не произошло, но случилось нечто такое, что име-ло прямое отношение ко мне. Крепко пожав мне руку, он сообщил, что на перевале в Кэдими появились свежие сле-ды тигра.

Для меня это была хорошая новость: вот уже девять лет я веду наблюдения за тиграми на территории Катэнского лесничества и заношу в картотеку интересующие меня дан-ные о каждом из них. Я знаю участки обитания каждого из тигров, и появление «краснокнижного» гостя на территории Катэнского лесничества не должно было остаться без мого внимания.

Сообщение о пришельце и радовало и одновременно тревожило. После страшных и опустошительных лесных пожаров, произошедших на юге Хабаровского края в 6–9 годах и захвативших район имени Сергея Лазо, наблю-далась необычно мощная миграция диких животных: изюб-ров, косуль, кабанов, медведей и тигров. Какая-то часть из них, гонимая лесными пожарами, перейдя через Катэн, уш-ла на Бикин в Приморье, какая-то их часть осталась здесь. Большую тревогу вызывали крупные хищники — медведи и тигры, причём последние вызывали наибольшие опасения.

За несколько лет, прошедших после пожаров, отмеча-лись случаи появления тигров вблизи посёлков Долми, Южный, Ходы, Солонцовый. Поступали сигналы о появле-

нии тигров и на окраинах этих посёлков.

Зимним днём 9 года молодой истощённый от голода тигрёнок был отловлен во дворе конторы лесопункта Дол-ми, годом раньше молодая тигрица держала в страхе жите-лей посёлка Ходы. Зимой 0 года мной были обнаружены следы трёх тигров вблизи посёлка Солонцовый. Один из них сделал лёжку в тальниках у вертолётной площадки, не далее двухсот метров от ближайшего жилого дома. В одну из ночей у сторожа на автозаправке Галины Трубниковой, что находилась на окраине посёлка, тигр утащил собаку.

Поэтому, очень важно было знать, как поведет себя при-шелец: уйдёт ли на Бикин, или останется здесь, увеличив и без того предельное количество хищников на территории лесничества.

С этой новостью я сразу пришёл к своему другу, лесни-ку Виктору Рыбину, с которым уже не раз проводили учёт диких животных по следам. Развернув карту лесничества, которые были у каждого лесника, отметили место, где были обнаружены следы и договорились о времени выезда.

Подготовка много времени не заняла: продукты на не-сколько дней, оружие и запас патронов, полевая сумка с дневником, картой и запасными кассетами с фотоплёнкой, фотоаппарат и сменные объективы к нему — всё было под-готовлено за один вечер.

На следующий день, едва рассвело, на трясущемся «ЗИЛе» с бригадой рабочих леспромхоза мы уже отмеряли первые километры навстречу с неизвестностью. В проку-ренной будке мы вели оживлённую беседу о тиграх, их ро-ли в природе и том, как важно изучать и сохранить этого удивительного зверя.

Большинство наших попутчиков отнеслись к этому с по-ниманием и поддерживали нас, но нашлись и те, кто не по-нимал, чего нам не сидится дома и куда нас «черти несут». Мимоходом они добрым словом вспомнили того, очень по-пулярного в народе кота, который от скуки нашёл себе до-стойное занятие, делал это с большим удовольствием и при-том — дома, в тепле и уюте. При этом, как бы к слову, они выразили сожаление, что мы не берём с него пример…

Сквозь проталины в замёршем стекле я смотрел на розо-веющее небо и молился Богу, чтобы не изменилась погода: выпавший минувшей ночью снег надёжно закрыл старые следы и на нём будут хорошо видны свежие.

За разговорами расстояние пролетело незаметно.

Заскрипев тормозами, «ЗИЛ» остановился на сотню мет-ров ниже вершины перевала в Правый Кэдими. Выйдя из машины, мы сразу увидели тигриные следы: их борозда протянулась от дороги в заросли кустов и её хорошо было видно в просвете между засыпанными снегом кустами.

А дальше, за кустами, следы тигра терялись где-то в моло-дом ельнике. Здесь, на обочине, тигр оставил чёткие отпе-чатки своих следов, свою «визитную карточку». Это был довольно крупный самец[11], глубокие и широко расставлен-ные отпечатки следов левых и правых лап говорили о его хорошей упитанности.

Сделав несколько снимков следа, замерив ширину пят-ки следа и длину шага, я достал дневник наблюдений. Пере-листав его и просмотрев имеющиеся в нём зарисовки, я не нашёл ничего похожего с обнаруженным следом: след при-шельца был значительно крупнее.

Виктор, внимательно разглядывая следы, обратил вни-мание, что крайний левый палец на правой лапе слегка де-формирован и его отпечаток заметно отличается от осталь-ных.

Это была большая удача, позволявшая нам легко отли-чить его след от следов других тигров. Внимательно огля-дев следы ещё раз, Виктор, покачав головой, сказал, что это не просто тигр, а властелин всей хорской тайги. С его лёг-кой руки я сделал запись в дневнике под данными замеров следов: «След Властелина».

Теперь нам предстоял долгий и трудный путь по засне-женным дебрям, чтобы по следам узнать как можно больше о Властелине, кто он и откуда, его повадки и ещё многое и многое другое, что пока не возможно было предусмотреть.

Встав на лыжи, мы вошли в заросли придорожного кус-

тарника, двигаясь рядом со следами тигра. Они круто ухо-

дили в сторону от дороги, петляя между деревьями и обходя густые заросли. На глубоком снегу отпечатки следов про-сматривались плохо: после каждого шага, вытаскивая лапы из снега, зверь их присыпал, делая по снегу лапами борозду. Поэтому следы тигра представляли собой цепочку глубоких ямок, соединённых между собой глубокими канавками.

Метров через сорок следы круто повернули влево и те-перь шли параллельно дороги. Пройдя немного, тигр оста-новился, хорошо заметные множественные отпечатки хвоста на снегу по обе стороны следа говорили о том, что зверь нервничал, дёргая хвостом. Пройдя вдоль дороги ещё немного, его следы круто поворачивали к дороге.

Такое поведение тигра нас сначала сильно озадачило, и мы не могли найти ему объяснение, пока по дороге, гремя прицепом, не прошёл пустой лесовоз, мелькнув сквозь за-росли жёлтой кабиной.

Ещё не доверяя возникшей у нас догадке, мы пошли по следу, пока снова не вышли на дорогу. Столь необычному, на первый взгляд, поведению этого скрытного и осторожно-го зверя нашлось простое объяснение: заслышав звук иду-щего лесовоза, тигр уходил с дороги в придорожные зарос-ли и, пропустив лесовоз, снова возвращался на дорогу.

Сняв лыжи и внимательно всматриваясь в след тигра, мы прошли по дороге около километра, пока справа снова его след не свернул от дороги в заросли.

Было решено, чтобы сберечь силы, по очереди одному идти по дороге, другому — по следу. Мы уже прошли, та-ким образом, около семи километров и, спустившись с пе-ревала, вышли к мосту через Хасанов ключ.

Здесь тигр сильно наследил, как будто что-то искал, по-том следы привели к одиноко стоящему сухостойному де-реву. У дерева тигр опять сильно наследил и на стволе де-рева на высоте более метра оставил свою «визитку»: отме-тил мочой свой участок. Такими метками тигры, как и все кошачьи, отмечают границы своего участка.

Отметив участок и объявив его своей «собственнос-тью», тигр пошёл вверх по ключу, придерживаясь левого

склона.

Несколько лет назад эта сторона ключа была пройдена выборочными рубками достаточно высокой интенсивности с большей частью вырубки кедра. Одиночно и отдельными куртинами по всей лесосеке был разбросаны осиротевшие липы, клёны, дубы и очень редко — молодые кедры, ели, пихты. За это время вырубка густо заросла лещиной маньч-журской, элеутерококком и аралией, и всё это было пере-плетено лианами лимонника китайского, а в сочетании с высокой захламлённостью порубочными остатками, пред-ставляла собой трудно проходимый участок. Идти было тя-жело, и часто мы могли пройти ровно столько, сколько нам удавалось прорубиться топором.

На какое-то время, обходя завалы и густые заросли, мы потеряли следы Властелина.

Было решено разойтись в стороны в надежде, что, дви-гаясь в разных направлениях, кому-то из нас удастся найти потерянные следы. Виктор обнаружил их первым и позвал меня.

Следы тигра ровной строчкой тянулись сверху и, пере-секая склон, терялись в густых зарослях где-то внизу у клю-ча.

По обеим сторонам следа тянулись глубокие борозды, с кустарников был сбит снег вместе с ещё не опавшими бу-рыми листьями. Было очевидно, что тигр что-то тащил в зу-бах.

Идём вниз по склону, придерживаясь следа. Пойдя около пятидесяти метров, мы наткнулись на следы тигрино-го пиршества: под кроной небольшой ели лежали жалкие останки небольшого кабанчика. Судя по размерам копытца, зубов на нижней челюсти — это был под-свинок[12] в возрасте не старше двух лет и весом в пределах тридцати килограмм. От него почти ничего не осталось и, видимо, тигр «прикла-дывался» к своей добычи не один раз.

После сытного обеда тигр долго отдыхал: снег протаял под ним и в него вмерзли клочки шерсти. Для нас это была

если уж очень повезёт, визуально на расстоянии, по ещё одна прекрасная возможность определить его размеры, а цвет шерсти давал возможность идентифицировать тигра, клочкам шерсти, оставляемых на колючках кустов или вес-ной в период линьки.

За несколько лет наблюдения за этим сильным, опас-ным и очень скрытным зверем, я составил свою систему ви-зуального определения, сравнивая цвет шерсти с цветом су-хой глины, цветом древесины сухого или сырого ясеня, цве-том осенних листьев и других, хорошо знакомых и отличи-мых признаков.

Есть ещё один верный и легко различимый признак при визуальном наблюдении (если только такое счастье мо-жет улыбнуться!) — характер расположения полосок на шкуре: этот признак строго индивидуален для каждого тиг-ра и позволяет легко отличить его от своих собратьев.

Совокупность всех этих признаков: размеров следа и по-ла, окраса шерсти и полосок позволяли составить достаточ-но точный «портрет» этого сильного, опасного и красивого зверя. На практике же, для идентификации тигра, приходит-ся пользоваться только отпечатками его следов: настолько скрытно ведёт себя этот хищник.

Мы решили установить по следам, как охотился тигр. Вернувшись по своим следам до места, где Виктор нашёл потерянный след и, пройдя ещё немного вверх по склону, мы обнаружили место нападения тигра на табун диких кабанов.

Проходя через вырубку, тигр услышал шум идущих ка-банов. Во время движения, роясь в глубоком снегу и отыс-кивая опавшие орехи и жёлуди, взрослые кабаны сильно шу-мят и при этом отгоняют молодых кабанов от своих поко-пок.

Получив отпор от более сильных животных, молодые кабаны взвизгивают и, отбегая в стороны, трещат кустарни-ком. Поэтому, табун пасущихся кабанов хорошо слышен, и для тигра, с его замечательным слухом, обнаружить кабанов было уже не трудно.

Резко изменив направление движения, тигр зашёл с под

подветренней стороны и залёг за валёжиной.

Не подозревая о грозящей опасности, табун продолжал спускаться по склону, приближаясь к засевшему в засаде тигру, пока не подошёл на расстояние его прыжка. Одним прыжком в четыре метра тигр сбивает подсвинка.

Судя по следам, подсвинок был убит сразу, поскольку каких-либо видимых на снегу следов борьбы или попыток бегства кабана после первого прыжка тигра видно не было.

Убив кабана, тигр повёл себя как домашняя кошка: кош-ка не станет есть кусочек мяса или рыбы у миски, а обяза-тельно отойдёт с ним во рту в сторону, где с аппетитом и съест.

Теперь, утолив голод, тигр отдохнул, повалялся на сне-гу, как это часто делают кошки, потом, подойдя к одиноко стоящей и подсохшей пихте, поскрёбся когтями: на стволе дерева на высоте более двух метров на коре остались следы его когтей, а под деревом — кусочки содранной коры и крошки сухой древесины.

После этого, выйдя на следы табуна, тигр направился в сторону разбежавшихся кабанов.

Мы прошли по следам тигра ещё около двух километров, и на всем этом пути тигр упорно шёл по следам кабанов.

Начало смеркаться, двигаться дальше не имело смысла и, спустившись в распадок, мы решили заночевать. Подо-жгли валёжину и, пока закипал чай, из срубленного ело-вого лапника и толстых веток соорудили шалаш. Теперь,

напившись крепкого, как сапожный дёготь, чая, уже в сумерках мы насобирали порубочных остатков для ночного костра.

Ночь прошла спокойно, несколько раз ставили чай из снега вместо воды, много говорили о жизни, о природе, о

тиграх. Уснули уже под утро: мы не знали, что нас ждёт завтра, и надо было сохранить силы.

Утром, встав на лыжи, мы продолжили свой путь. Из рас-падка следы тигра круто уходил по косогору в сторону кур-тины кедрача. Осилить такой крутизны склон мы не смогли, поэтому нам пришлось идти поперёк склона и на какое-то время мы потеряли след Властелина.

 

…Идём по следу Властелина. Виктор закуривает и пока он выкурит сигарету, я сделаю краткие записи наших наблю-дений и отмечу на карте пройденный путь.

 

Покопки диких кабанов. Раскапывая глубокий снег, кабаны ищут опавшие жёлуди и орехи.

 

Поднявшись на косогор и разойдясь в стороны, мы на-правились в сторону видневшегося в просвете деревьев кед-ровника. На глубоком снегу петляли борозды следов изюб-ров, идущих слева от распадка в сторону кедровника, ря-дом со следами белели стволики аралии маньчжурской, объеденные ими. Следы то расходились в стороны, то снова сближались, чтобы разойтись вновь. Изюбры кормились, не чувствуя опасности.

Я остановился, замеряя следы и пытаясь определить ко-личество изюбров. Я успел снять пару кадров, когда меня свистом позвал к себе ушедший вперёд Виктор.

Направляясь к нему, вижу, что он что-то внимательно разглядывает на снегу. На снегу в нескольких метрах друг от друга были лёжки четырёх изюбров — быка и трёх маток[13]; подтаявший до земли снег говорил, что изюбры долго отды-хали. Но их отдых был прерван: кто-то спугнул их с лёжек и изюбры ушли огромными прыжками в сторону вершины.

Мы прошли ещё около полусотни метров, когда снова наткнулись на следы Властелина. Судя по следам, на этот раз охота ему не удалась: изюбры почуяли его раньше. Тигр долго стоял — на глубоком снегу хорошо были видны отпе-чатки его хвоста, когда он, нервничая, дёргал им, подошёл к лёжкам, много наследил, обнюхивая их.

После неудавшейся охоты тигр прошёл немного по сле-дам изюбров, и стал уходить косогором, спускаясь в распа-док ключа Гремячий.

Мы шли за ним, чуть в стороне от следа. Пройдя ещё около двух километров по его следу, мы снова вышли к до-роге.

 

 

Сняв лыжи и привязав их на верёвочку, чтобы тащить за собой волоком, мы пошли по дороге, придерживаясь его следов. На плотном, укатанном колёсами тяжело гружённых лесовозов, снегу следы тигра были не видны и только там, где он приближался к обочине, его следы просматривались

достаточно хорошо.

Тигр шёл спокойно, потом он вдруг остановился, очень долго стоял, о чём убедительно говорили подтаявшие отпе-

чатки его следов. Постояв, тигр резко свернул в сторону

придорожных кустов и молодой древесной поросли.

Виктор встал на лыжи и, глубоко утопая в снегу, свер-нул в сторону от дороги. Я видел как он, сбивая палкой с ветвей снег, медленно углублялся в густые придорожные заросли. Среди заснеженных кустов и молодой поросли всё реже и реже мелькала его фигура.

Я пошёл по дороге и, чтобы не потерять друг друга из вида, мы изредка пересвистывались. Пройдя километра полтора, за поворотом я увидел на дороге какие-то чёрные комки, резко выделяющиеся на снежной дороге.

Я подошёл ближе. На правой обочине дороги, было хо-рошо видно кострище с большим количеством золы и обго-ревшие останки толстых веток и тонких древесных стволов, снег вокруг кострища протаял на большом удалении от не-го. Из подтаявшего снега торчали пеньки, были разброса-ны тонкие ветки. Здесь же на дороге были рваные куски ав-томобильной покрышки.

Для меня такое не было в диковину: на гружёных «под самую завязку» лесовозах часто лопались покрышки и во-дители меняли колеса, делая продолжительные остановки. Здесь же покрышка колеса лопнула «на выстрел», оставив не дороге рваные куски.

Было очевидно, что здесь водитель лесовоза очень долго менял лопнувшее колесо и всё время жёг костёр: весь снег на обочине и на дороге был буквально утрамбован следами кирзовых сапог.

Я прислушался: Виктора пока не было слышно. Я свист-нул и, где-то невидимый мне в густых зарослях и немного позади меня, Виктор отозвался.

Я стал его ждать. Вот в просвете между зарослями пока-залась его фигура, он поравнялся со мной, остановился, что-то внимательно разглядывая, потом присел. Через минуту он поднялся и позвал меня. Я оставил лыжи на дороге и, утопая по колено в снегу, пошёл к Вик-тору. Приблизившись к нему, я был поражён его неподдель-

 

 

ным удивлением того, что он, возможно, увидел.

Когда я подошёл, то был удивлён не меньше его: прямо

перед нами была лёжка тигра. На глубоком снегу хорошо было видно, как тигр осторожно подходил, часто останав-ливаясь и дёргая хвостом, потом лёг.

Не веря своим глазам, я оглянулся: сквозь заснеженные ветки кустарника, не далее двадцати пяти-тридцати метров, хорошо просматривался участок дороги с кусками рваной покрышки на ней.

О том, что тигр долго наблюдал за человеком, можно было судить по протаявшему снегу и вмерзших в снег клоч-ках шерсти. Тигр лежал в положении «сфинкса» — на животе с вытянутыми вперед лапами. На снегу чётко были видны отпечатки хвоста, нервничая, тигр дёргал им из стороны в сторону. Но было ли это простое любопытство, или у тигра были гастрономические цели — этого мы не знали.

Я осторожно, пальцами, оттаял клочки шерсти, и мы бы-ли немало удивлены её окрасом: шерсть была необычного пепельно-рыжеватого цвета. Даже если это была шерсть с нижней части тела тигра, то присутствие в её окрасе пепель-но-серого оттенка уже вызывало удивление. Ещё не доверяя увиденному, мы решили пройти по следам Властелина, очень надеясь, что где-то в густых зарослях он может оста-вить шерсть остальных частей тела.

Сразу от лёжки Властелин круто свернул влево в густой ельник и через сотню метров снова повернул в сторону до-роги. Нам несказанно крупно повезло: выходя из ельника, Властелин прошёл через поросль аралии маньчжурской, ос-тавив на острых шипах клочки шерсти с боков и спины. Мы были поражены: окрас шерсти Властелина был действитель-но необычным — пепельно-рыжим, причём в большеё степе-ни преобладал именно пепельно-серый цвет.

Для нас это была большая удача — я держал в руках пу-чок шерсти — своеобразный «паспорт» Властелина и теперь я его никогда не спутаю с тысячей тигров: Властелин был светлого пепельно-рыжего окраса!

Проанализировав его поведение, мы пришли к выводу, что с лёжки тигра мог поднять только дым костра. Это зна-

чит, что всё время, пока водитель менял колесо, он нахо-дился под пристальным наблюдением Властелина, со-вершенно не подозревая об этом!

Тигр вышёл на дорогу и пошёл в сторону главного русла Правой Кэдими. Он всё время шёл по дороге и в од-ном месте несколько раз сворачивал с дороги в придорож-ные заросли, оставляя глубокие борозды следов на снежных завалах, сделанных грейдером при прочистке дороги.

Нас это сильно заинтересовало, и мы решили устано-вить причину такого поведения Властелина. Не без труда преодолев завалы, мы смогли определить причину повы-шенного внимания Властелина к придорожным зарослям.

На этом участке дорога проходила через молодой и густой ельник, и при её строительстве деревья не выпилива-лись, а просто срезались ножом бульдозера и сгребались на обочину, образуя сплошные, непроходимые завалы из дере-вьев и кустарника. Здесь, среди этих завалов, весь снег был истоптан следами кабарги: кабарожки паслись, объедая с елей мох. Видимо присутствие кабарги и привлекло внима-ние Властелина.

Убедившись в бесполезности охоты на кабаргу, Власте-лин продолжал идти по дороге, пока не вышел на старую ле-совозную дорогу, проложенную по правому берегу Правой Кэдими и ведущей к Катэну.

По этой дороге уже больше месяца не возили лес, и до-рога представляла сейчас белое и ровное полотно, протяжён-ностью несколько километров. И на этом полотне, как по книге, мы могли легко прочитать обо всех тайнах жизни лес-ных обитателей за последние трое суток.

Справа к дороге почти вплотную прижимался откос соп-ки, слева — широкая пойма с густым молодым ельником. По левой стороне дороге, на всём её протяжении до русла Катэ-на, было сплошное беспорядочные нагромождения елей, раскорчёвывался бульдозерами и вывернутых с корнем при строительстве дороги. Зелёный и мягкий мох на стволах и ветвях этих елей был кормом для кабарги, и этот участок до-роги густо перечёркнут во всех направлениях и свежими и старыми следами этого маленького лесного оленя. Здесь же

нам часто попадались и её погадки — кучки щедро рассыпан-

ной «картечи».

Властелин остановился, долго стоял, очевидно, к чему прислушиваясь, потом, пройдя ещё метров тридцать, снова остановился. Немного потоптавшись, он лёг, потом снова пошёл короткими шагами, делая частые остановки и лёжки. Такое поведение тигра нас сначала озадачило и могло озна-чать, что Властелин что-то почуял и стал скрадывать.

Интересная деталь: тигр скрадывал не в густых зарослях, где сделать это легче и оставаясь долго незамеченным, а на открытом месте — по дороге. Здесь подобраться скрытно к намеченной жертве намного сложнее, но зато по плотному снегу её легче догнать.

И мы не ошиблись. Пройдя ещё десяток метров, Власте-лин сделал лёжку и долго лежал, потом на прыжках устре-мился вперёд…

В этом месте дорога вплотную прижимается к довольно крутому скалистому откосу. Этот откос образовался при строительстве лесовозной дороги, когда бульдозерами сре-зали подножье сопки и сейчас он представлял собой склон с глубоким снежным покровом.

Мы остановились и внимательно всматривались вперёд, стараясь узнать причину такого поведения Властелина. На-ше внимание привлекли странные борозды на откосе, иду-щие к вершине откоса и под углом одна к другой. Подойдя ближе, мы увидели, что эти борозды — следы двух зверей.

Верхняя строчка следов на несколько метров сначала круто пошла вверх по откосу, затем резко завернула влево и исчезла в зарослях на вершине откоса.

Нижняя борозда следов обрывается, не достигнув верши-ны откоса, и от неё вниз, к его подножью, протянулась ши-рокая борозда с кучей снега у подножья.

Создавалось впечатление, что сверху с откоса спустили большой и тяжёлый мешок, содравший при падении с откоса снег местами до самой земли.

Подойдя ближе, я увидел на куче снега у подножья этой борозды чёткие отпечатки тигриных лап. Переглянувшись, мы стали внимательно изучать следы, чтобы, по возможнос-

ти, восстановить картину того, что здесь произошло. И «белая книга следов» изюбра и тигра убедительно и красно-речиво «рассказала» нам о неудачной охоте Властелина.

Почуяв пасущегося изюбра, Властелин стал его скрады-вать, делая лёжки, но он всё же чем-то выдал своё присутст-вие.

Прижатый погоней Властелина к заснеженному откосу, изюбр делает отчаянную попытку спастись и на прыжках уходит косогором по откосу к его вершине.

Властелин бросается за ним напрямую, стремясь «обре-зать» его путь к спасению.

Изюбр, упираясь через толщу снега острыми копытами в каменистый грунт, легко преодолевает откос и скрывается в густых зарослях на его вершине.

Властелин оказался в менее выигрышном положении: его мягкие лапы-подушечки почти у самой вершине сколь-зят и он, срываясь, сползает с вершины откоса вниз, увлекая за собой массу снега.

После неудачной охоты на изюбра, Властелин долго топтался, видимо, нюхая следы изюбра, несколько раз ухо-дил с дороги в придорожные заросли, но очень скоро снова возвращался на дорогу. Его поведение можно было понять: всюду, куда уходил Властелин были наброды изюбров, их «копанки» — разрытый копытами снег в поисках хвоща, по-падались объеденные изюбрами стволики аралии.

Виктор потрогал руками один из стволиков и был удив-лён, как изюбры могут их объедать, не опасаясь пораниться о длинные и твёрдые колючки.

Откуда-то из-под снега вспорхнули несколько рябчиков и спрятались в кронах елей. Мы решили немного рассла-биться и за полчаса добыли несколько штук себе на ужин.

Мы продолжали идти по следу Властелина, делая за-рисовки, стараясь не пропустить ни одной мелочи в его по-ведении. У одного из деревьев мы снова наткнулись на мет-ку Властелина мочой, на высоте пояса. Это ещё раз убедило нас, что мы идём по следу очень крупного тигра.

Короткий зимний день близился к концу. Холодное

солнце уже спряталось за кроны елей, окрасив небосвод в бледно-розовые тона, и нам пора было подумать о ночлеге.

Двигаясь вниз по ключу, мы выходим на пойму. Изре-женный ельник с густым подростом и обилием сухостоя — пожалуй, не самое худшее место для ночлега, и в нашей си-туации лучше не найти.

Сбросив лыжи и рюкзаки, занимаемся ночлегом. В сто-роне от ключа на возвышенности между елей мы расчис-тили лыжами от снега небольшую площадку и срубили не-сколько молодых пихтушек. Соорудив из стволиков нары, застелили их пихтовым лапником. Пока в котелках закипал чай, мы соорудили с трёх сторон нашего табора навес из крупных еловых веток, присыпав их снаружи снегом. Весь остаток светового дня до наступления сумерек занимались заготовкой дров на ночь: совершенно безоблачное небо обещало нам морозную ночь.

Теперь можно и отдохнуть. Занятые устройством табо-ра, мы не заметили, как опустилась ночь, брызнув жемчу-гом созвездий по черному небосводу. Подкинув дров в костёр, мы могли в спокойной, «домашней» обстановке хорошо просушить обувь, обсудить события прошедших дней, поделиться впечатлениями и просто насладиться от-дыхом. Хотя, для условий, в которых мы оказались, поня-тие отдых было чисто условным: яркие звёзды, смотревшие на нас сквозь косматые лапы елей, откровенно намекали на то, что мы всю ночь сможем только ими и любоваться….

Мы сытно поужинали зажаренными на углях рябчика-ми, и теперь наслаждались крепким и ароматным чаем, за-правленным лимонником. Смакуя его маленькими глотками и, изредка сплёвывая распаренные в кипятке стружки лиа-ны лимонника, мы делились своими наблюдениями и нахо-дили всё новые и новые, необъяснимые пока, грани пове-дения Властелина.

Всё время нас не покидало странное чувство: нам всё время казалось, что кто-то присутствует где-то рядом с на-ми.

Мы его не видим, но он реально существует и наблю-дает за нами Но, после всего увиденного, мы единодушно

сошлись на том, что, находясь под впечатлениями от ре-зультатов наблюдений за тигром, у нас просто разыгралась фантазия. На том мы и успокоились.

Изрядно уставшие, мы пытались уснуть и, свернув-шись калачиком у костра и, пригревшись, на какое-то вре-мя засыпали. Но, как только костёр прогорал, как лютый холод сразу же пробирался под одежду и заставлял нас снова подниматься подкладывать в костёр дрова, вешать над костром котелок с чаем.

Напившись крепкого чая, мы снова пытались уснуть, поворачиваясь к костру то одним боком, то другим. Но, за-снуть удавалось лишь на короткое время: один бок припе-кал костёр, а другой — студил ужасающий холод, разгоняю-щий не только сон, но даже самые робкие надежды на него.

… Это морозная, бессонная ночь нам казалась вечной, и мёртвая, ледяная тишина окружала нас…

Ночь близилась к концу, на небе стали тускнеть и гас-нуть звезды, закрываясь мутной пеленой. Светало. На блед-неющем небе стали чётче прорисовываться ветви елей над нашей головой, прорисовываться из полумрака стволы ок-ружающих нас деревьев.

Мы ещё подбросили дров в костёр, чтобы хоть немного согреться перед длительным переходом.

Виктор взял котелок, топорик и пошёл к ключу за во-дой.

Я начал укладывать рюкзаки, когда он окликнул меня. Я обернулся: присев на корточки, Виктор что-то вниматель-но разглядывал и когда я подошёл к нему, он молча показал пальцем перед собой. Даже в утреннем полумраке на снегу у ключа чётко просматривалась лёжка тигра.

Мы повернулись в сторону табора: от него до тигриной лёжки было не больше тридцати метров. Судя по подтаяв-шему снегу и вмёрзших в лёд клочков шерсти — тигр здесь лежал довольно долго.

Присев на корточки, Виктор что-то долго и вниматель-но разглядывал, всматриваясь в следы. Повернувшись ко мне, он осторожно ткнул пальцем в след: отпечаток левого крайнего пальца на правой лапе заметно отличался от ос-

тальных. Это был след Властелина!

От лёжки вдоль ключа тянулась борозда его следов, те-ряясь густом еловом подросте.

Мы решили пройти по ней, продираясь между моло-деньких ёлочек, пока не наткнулись ещё на две его лёжки. Значит, тигр долгое время наблюдал за нами с трёх разных позиций. Причём на последней лёжке след при таком моро-зе ещё не успел смёрзнуться, а это значит, что он оставил эту лёжку не более пяти минут, то есть в то время, когда Виктор пошёл к ключу за водой. А это значит, что тигр сейчас где-то очень близко от нас и, возможно, что он нас видит…

Мы переглянулись, и нас бросило в жар: рассматривая следы тигра, мы спугнули его с лёжки. Оставив ружья на таборе, совершенно безоружные мы искали себе на «самое незащищённое место» большое приключение, подвергаясь очень серьёзной опасности.

Мы быстро вернулись на табор и проверили ружья: они были разряжены — соблюдая правила безопасности, мы их разрядили, останавливаясь на табор.

Наскоро перекусив тем, что осталось, мы стали соби-раться, самым тщательным образом укладывая рюкзаки, своё снаряжение. Соблюдая не писанный таёжный закон, перед уходом мы нарубили дров и сложили их аккуратной кладкой, подправили ветки, ограждающие табор. «На посо-шок» напившись крепкого и сладкого чая с сухарями, вы- шли на след Властелина.

Следы тигра уводили влево, пересекли ключ и уходили дальше в ельник. Судя по следам, тигр шёл спокойно.

Мы осторожно, временами останавливаясь перед гус-тыми зарослями и обходя их стороной, шли по следу, я впе-реди — Виктор следом за мной. Ориентируясь по солнцу, мы заметили, что тигр делает круг. Остановившись, мы долго прислушивались: не закричат ли где сойки, обнаружив тиг-ра. Но в лесу стояла такая удивительная тишина, что слыш-но было, как шумит в ушах кровь.

Мороз, доставивший нам столько неприятностей ночью, теперь заметно ослабел. Поднявшееся над кронами деревь-

ев солнце ворвалось в ельник, разбросав солнечные пятна по снегу, заиграло радужными искорками на заснеженных ветвях деревьев. В чистом, нежно пахнущем хвоей и опья-няющем воздухе, дышалось удивительно легко и свободно.

Мы прошли ещё немного, когда почувствовали слабый запах дыма.

Обойдя куртину молодого ельника, мы вышли на све-жую лёжку, где тигр лежал не долго, но его что-то сильно беспокоило, и он нервничал, дёргая хвостом из стороны в сторону: на снегу в стороны от лёжки были чётко видны отпечатки хвоста.

Желая узнать причину беспокойного поведения тигра, мы посмотрели в ту сторону, куда лежал головой тигр и… в просвете между деревьев, не далее тридцати метров от лёж-ки, увидели свой табор, слабый дымок от тлеющих остан-ков костра.

Значит, долгое время мы были под постоянным наблю-дением тигра. Но, что могло его привлечь: мы — как потен-циальная добыча, или что-то другое, пока ещё недоступное нашему пониманию? На эти вопросы у нас не было ответа, но то, что тигр ведёт себя как-то необычно — мы не сомне-вались. Как не сомневались и в том, что тигр сейчас где-то близко впереди нас и его преследование может нам дорого обойтись: в густом заснеженном ельнике мы перед ним без-защитны.

Коротко посовещавшись, мы решили не испытывать судьбу, немного отстать от него и тем самым дать ему воз-можность удалиться от нас и успокоится: нам важно знать, как ведёт себя тигр в естественной, спокойной обстановке.

Мы вернулись на свой табор, подложили дров на тлею-щие угли догорающего костра. Пока костёр разгорался, я достал из рюкзака продукты, сходил на ключ за водой для чая, а Виктор развёл ещё один костёр. Теперь, удобно рас-положившись между двух костров, мы чувствовали себя довольно комфортно. В котелке булькал суп из концентра-тов и, наслаждаясь его сказочно аппетитным ароматом, мы нанесли на карту пройденный путь, сверили записи в днев-нике, просмотрели сделанные зарисовки.

Усталость, накопившаяся за эти дни, и минувшая холод-ная бессонная ночь стали настойчиво напоминать о себе: в тепле нас разморило и тянуло в сон. У нас уже не было сил сопротивляться, и мы поддались соблазну немного отдох-нуть. Обгородив со всех сторон табор большими еловыми ветками и нарубив ещё лапника на постель, мы расстелили поверх лапника одну куртку, улеглись спина к спине и укрылись другой курткой.

Сколько прошло времени, мы не знали. Нас разбудил лёгкий снежок, осторожно падавший нам на лицо. Костры уже догорали, сквозь постель из лапника сквозил холод, а куртка, которой мы укрывались, покрылась лёгким инеем. Дрожа от озноба, мы подложили дров в костёр, повесили над огнём котелок с чаем, затянутым лёгким ледком.

Костёр разгорался, нас обдавало жаром и мы, сидя у ог-ня, никак не могли согреться, нас колотила сильнейшая дрожь. Мы стали согреваться, когда выпили по две кружки крепкого и настолько круто заваренного чая, что его с большим трудом можно было отличить по цвету от закоп-чённого на костре котелка.

Погода стала меняться и, видимо, надолго: на притих-шую тайгу плавно и тихо падал мелкий снежок. Сниматься с табора и продолжать преследование Властелина, когда уже была вторая половина дня — было бессмысленно. Са-мое разумное было — оборудовать табор, запастись дровами и хорошо отдохнуть, просушить обувь.

Весь остаток дня мы занимались заготовкой дров, пере-оборудованием табора. Разбросав старые костры и убрав золу, чтобы не было тлеющих углей, на месте костров мы настелили новую пастель из лапника, а рядом развели но-вый костёр.

Тихо и незаметно подкрались сумерки, окружив нас не-проницаемой темнотой, и только с неба продолжал тихо па-дать снег, сверкающий искорками в пламени костра. На ветках у костра сушились носки и портянки, просыхала обувь. Неприятный запах от высыхающей обуви, смеши-ваясь с дымом костра, уносился куда-то вверх, путаясь и теряясь в густом сплетении заснеженных ветвей. Но мы

этого не замечали.

Мы сидели у ярко пылающего костра, наслаждаясь его теплом. Сняв обувь и поджав под себя ноги в чистых нос-ках, мы испытывали неописуемое блаженство. Отхлёбывая маленькими глотками крепкий и душистый чай с сухарями и ощущая сквозь толстый слой лапника приятное тепло от прогретой кострами земли, мы обсуждали результаты своих наблюдений.

Я смотрел на пляшущее пламя костра и пытался пред-ставить себе облик Властелина. Послушный руке карандаш торопливо бежал по альбомному листу и на белом ватмане появлялись разные варианты «портрета» этого красивого, могучего и такого загадочного зверя.

Ночь прошла на удивление спокойно, и мы всю ночь спали сном праведников. Утром, отдохнувшие и бодрые мы уже шагали по свежему снежку.

Продолжать преследование Властелина уже не было смысла: ночной снегопад надёжно скрыл его следы и мы потеряли не только их, но и всякую надежду когда-нибудь снова увидеть округлые отпечатки его сильных лап. И что-бы у нас не осталось в этом никаких сомнений, снег про-должал также тихо падать на безмолвно притихшую тайгу.

Мы решили возвращаться домой. Из двух возможных путей возвращения нам необходимо было выбрать наиболее оптимальный вариант.

По первому варианту мы могли пересечь пойму, выйти на Катэн и, петляя по его многочисленным протокам, выйти в посёлок. Идти по заснеженному льду значительно легче, но этот путь будет намного дальше, так как ниже Катэн в своём течении делает большую петлю, что намного удли-няет путь.

По второму варианту можно подняться на водораздел и перевалить в ключ Няубесани, пройти его правым склоном, косогором перевалить в ключ Хиляку и, спустившись по не-му до устья, выйти на Катэн. Если всё будет благополучно и не возникнет непредвиденных обстоятельств, то ещё за-светло мы должны выйти на устье Хиляку и после этого до посёлка нам останется пройти по льду Катэна не более семи

километров. Но, как час-то случается, что всё предусмот-реть нельзя, и чаще случается не так, как хочется, а как получится…

Мы поднимались косогором на водораздел в Няубесани, протаптывая по очереди лыжню в глубоком снегу. Виктор шёл первым, обходя густые заросли кустарников, валёжины и выбирая наиболее безопасный путь.

Я заметил, что все эти дни он всегда стремился идти первым, стараясь брать на себя больше. Когда я напрямую спросил его об этом, то смутившись, Виктор ответил, что ему идти легче, чем мне: кроме рюкзака и ружья у меня бы-ла ещё полевая сумка с картой и дневником. Под курткой у меня — неразлучная со мной и всегда готовая к работе моя «записная книжка» — фотоаппарат «Смена», фотоаппарат «Зенит» и во внутренних карманах — сменные объективы к нему.

Меня просто шокировала такая трогательная забота и внимание, и мне пришлось ему объяснить, что всё выпа-дающее сейчас на нашу долю — каждому по его способнос-ти и желанию. Всё остальное — поровну и какие-либо льго-ты в таких условиях ни для кого не предусмотрены.

Смутившись, Виктор посмотрел на меня, как мне пока-залось, с обидой. Я подошёл к нему и, тронув за рукав в знак примирения, пошёл первым.

Идти было тяжело: тихо падающий снег резко ухудшал видимость, скрадывая и смазывая контуры деревьев; в пу-шистый, ещё не успевший слежаться снег, глубоко прова-ливались лыжи, часто натыкаясь на скрытые под снегом тонкомерные валёжные стволы деревьев, на прижатые тя-жестью снега к земле кустики, сплошные заросли посохшей травы. Натыкаясь на валёжины, нам приходилось или обхо-дить их сквозь густые заросли элеутерококка, чубушника и рябинника, или перелазить через них, опираясь на палку и постоянно рискуя сломать лыжи.

Удивительно, но даже подшитые камусом[14] лыжи плохо держали и чтобы не скатиться назад вниз, нам приходилось

подниматься вверх по склону не напрямую, а косогором.

Это удлиняло наш путь, и мы уже не сомневались в том, что сегодня засветло в посёлок мы не придём, и впереди нас ждёт ещё одна ночь на снегу и на «хвойной перине». Рюк-заки, ружья и всё наше снаряжение с каждой сотней прой-денных метров нам казалось всё тяжелее и тяжелее.

Чем выше мы поднимались к вершине, тем сильнее чув-ствовали усталость, и тем чаще мы делали остановки. Мы шли молча, экономя силы, говорить уже не о чём не хоте-лось. Лишь изредка мы перебрасывались отдельными фразами, предупреждая друг друга о препятствиях на пути.

Убаюканная тихим снегопадом тайга, казалось, вымер-ла: на всём пути мы не встретили ни одной живой души лесных обитателей, даже вездесущие синички и те куда-то спрятались.

Мы поднимались на водораздел, изредка останавлива-ясь, чтобы обменяться мнениями.

Я о чём-то спросил Виктора, но он не ответил. Почувст-вовав, что Виктор не идёт за мной, я оглянулся.

Он отстал от меня, отошёл в сторону и, наклонившись, что-то внимательно разглядывал, осторожно разгребая пал-кой снег. Повернувшись ко мне, он жестом позвал меня.

Я подошёл к нему: перед нами лежали останки неболь-шого кабана, а вокруг него — припорошенные ночным сне-гом круглые отпечатки следов тигра. От кабана глубокая борозда следов тигра потянулась косогором в сторону Ка-тэна и тут же потерялась в заснеженных зарослях.

Мы переглянулись, пытаясь определить, кому могли принадлежать эти следы: Властелину или другому тигру.

За эти дни мы нигде не встречали ни старых, ни свежих следов других тигров и поэтому было очень вероятно, что сейчас мы видим перед собой своеобразную «визитную карточку» Властелина.

Но поскольку у нас остались сомнения, мы решили пройти по его следу, слабо надеясь, что где-то в густых ело-вых насаждениях сможем увидеть более чёткие отпечатки следов, ещё не запорошенные снегом.

Осмотрев следы, мы сделали вывод, что тигр поднимал-ся с ключа Кэдими, то есть шёл с той стороны, откуда идём и мы. Это ещё больше убеждало нас, что это могли быть следы Властелина, однако твёрдой уверенности в этом у нас не было. Поскольку след тигра почти совпадал с на-правлением нашего движения, мы решили не упускать воз-можности проследить за поведением этого тигра, тайно на-деясь, что идём по следам Властелина.

Поправив на плечах ремни рюкзаков и ещё раз проверив ружья, мы повернулись и пошли по следам тигра в сторону перевала. Мы шли медленно, делая частые остановки, огля-дываясь и всматриваясь сквозь мерцающую завесу снегопа-да в заснеженные заросли, осторожно обходя густые курти-ны молодых хвойных деревьев.

Безмолвие затаившейся тайги нарушал только нежный шёпот падающих снежинок по сухим листьям, уцелевшим, кое-где на ветвях, да тихий шорох наших лыж по пушис-тому снегу.

Мы вошли в почти чистый кедровник с небольшой примесью широколиственных пород, и довольно густым подлеском из лещины на лесных прогалинах, в обиходе на-зываемой орешником. Из широколиственных пород здесь преобладал дуб монгольский, изредка — ясень, липа, клёны. Такие насаждения, состоящие преимущественно из кедра и дуба — встречаются не часто и для диких животных являют-ся едва ли, не раем.

Если урожай кедровых шишек наблюдается один раз в три — четыре, а при неблагоприятных условия — раз в пять лет, то дуб и лещина плодоносят ежегодно. Такое тесное содружество двух древесных пород способно прокормить в течение зимы всех лесных обитателей. Немалое подспорье в этом может обеспечить и лещина, образующая на изреже-нных участках леса и лесных прогалинах почти сплошные заросли.

И, как бы подтверждая это, нам всё чаще стали попа-даться старые и довольно свежие следы. Одни следы уже были настолько засыпанные снегом, что определить, кто их

оставил, было невозможно, другие были оставлены совсем недавно и были только слегка припорошены снегом.

Особенно хорошо они сохранились и чётко просматри-вались под кронами молодых пихтушек и ёлочек.

Виктор прошёл вперёд, свистом подозвал меня и пока-зал на следы: перед нами, чуть припорошенные снегом, были следы кабанов.

Судя по их сохранности, кабаны здесь прошли сегодня утром и длительное время паслись: перед нами, насколько нам позволяли видеть заросли кустов, снег был разрыт мес-тами до самой земли, поверх снега лежал всякий лесной му-сор, что смогли нарыть кабаны.

При движении по глубокому снегу, кабаны оставляют глубокие борозды и, вытаскивая ноги из снега для очеред-ного шага, засыпают снегом свои следы. Поэтому, наиболее чёткие отпечатки их следов, представляющие интерес для натуралиста, остаются на месте покопок.

Я остановился, достал из-под куртки «Смену» и сделал несколько снимков насаждения, выбирая наиболее инте-ресные и характерные особенности, следы кабанов и разры-тый ими до самой земли плотный слежавшийся снег. И всё, что они нарыли, было лишь слегка присыпано свежим сне-гом. Дальше следы кабанов уходили косогором вниз, в вер-ховья ключа, петляя между деревьями в зарослях лещины.

Мы прошли ещё немного по их следам и поднялись на вершину водораздельного хребта между ключами Кэдими и Няубесани.

Кабаны продолжали пастись, и по следам можно было определить, что уходить отсюда они не собирались: здесь всё было истоптано ими. Местами, под густыми кронами одиноко растущих елей, следы были меньше запорошены снегом и достаточно хорошо сохранились.

Мы невольно обратили внимание на то, что среди мно-жества кабаньих следов не было следов поросят этого года. Такое явление может наблюдаться только при недостатке корма в неурожайные годы, или в многоснежные зимы.

Взрослые кабаны, раскапывая глубокий снег в поисках корма, отгоняют молодых поросят от своих покопок, и те,

лишённые возможности прокормиться, погибают от исто-щения. Мне не раз приходилось находить таких погибших поросят-сеголеток.

Я сделал несколько снимков, замерил несколько сле-дов и мы продолжили путь, теперь уже спускаясь в распа-док к ключу Няубесани. Мы ещё раз пересекли кабаньи следы, позволившие определить нам, что табун кабанов поднимался сюда из распадка ключа Няубесани, куда сей-час спускались мы. Здесь, в изрытом кабанами снегу, мы как-то потеряли следы тигра, а возвращаться и искать их — у нас уже не было времени, а заметно усилившийся снего-пад делал это занятие просто бессмысленным.

Медленно спускаясь косогором и часто останавливаясь, мы прислушивались к тишине зимнего леса. Нас раствори-ла в себе настороженная тишина, нарушаемая только еле слышным завораживающим и, каким-то, усыпляющим ше-потом лёгких снежинок по зарослям кустарников.

Вдруг, где-то ниже по склону, в глубине леса раздался резкий визг кабана, и снова всё стихло. Вздрогнув от не-ожиданности, я посмотрел на Виктора: он напряжённо всматривался в заснеженные заросли кустарника впереди нас. Сомнений не было: где-то впереди нас тигр завершил удачную охоту на кабана.

Продолжая стоять, мы чутко вслушиваясь в напряжен-ную тишину. Но тайга молчала. Так же падал лёгкий сне-жок, еле слышно шурша по сухим листьям; прислушиваясь к нему, также угрюмо и молчаливо стояли окружающие нас деревья…

Я почувствовал, как по потной спине робко пробежал холодок, тонко намекая на бессмысленность нашей стоян-ки.

Переглянулись и, взяв ружья в руки, мы стали медлен-но и осторожно спускаться в распадок, часто останавлива-вясь и прислушиваясь к завораживающей тишине зимней тайги.

Теперь идти было немного легче, спуск вниз требовал меньших усилий. Нам необходимо было соблюдать макси-мум осторожности: мы не могли даже предполагать, где

сейчас может быть тигр, а неожиданная встреча с ним мог-ла нам очень дорого обойтись.

Мы уже давно потеряли счёт времени и расстоянию, петляя между завалами, густыми зарослями и деревьями, обходя засыпанные снегом валёжины и отдельные деревья, густо переплетённые ланами винограда, лимонника или ак-тинидии. Это намного увеличивало наш путь, отнимало у нас время и мы уже не сомневались в том, что выйти за-светло на Катэн не успеем и проведём ещё одну ночь, как рябчики, в снегу.

Идущий впереди меня Виктор остановился и молча по-казал мне рукой на густые заросли лещины.

Я проследил за его рукой, но ничего не увидел.

Виктор сделал несколько осторожных шагов вперёд и остановился, что-то рассматривая левее себя. Я проследил за ним и только теперь обратил внимание на кусты, с ветвей которых был сбит снег. Я подошёл ближе.

Перед нами были борозды следов кабанов, и по сбито-му снегу было видно, что кабаны бежали. Зная, что по та-кому снегу кабаны долго бежать не могут, следовательно, что место, где их спугнули, где-то недалеко.

Мы стояли, прислушиваясь и озираясь по сторонам, же-лая уловить хоть какой-нибудь звук. Но, ни что не наруша-ло этой вязкой тишины, и теперь она казалась нам какой-то особенно зловещей.

Осторожно продолжая спуск, мы старались как можно дальше обходить густые заросли кустов, густые куртины хвойной поросли: засыпанные снегом они представляли сейчас собой идеальное укрытие для тигра.

Виктор остановился и, обернувшись ко мне, тихо спро-сил: — Ты ничего сейчас не видел? — и, видя моё недоуме-ние, поправил на плече ремень ружья, извиняясь, сказал: — Наверное, мне показалось…

Я заметил, что он резко изменил направление движения от первоначального и, переломив ружьё, проверил патроны. Держа ружьё в правой руке, он стал двигаться ещё медлен-нее, как будто шёл по тонкому и очень ненадёжному льду.

Я не понимал, что он мог увидеть или ему могло пока-заться, и тоже, проверив ружьё, взял его в руку. Я чувство-вал, как волнение хватило меня, учащённо стало стучать сердце, отдаваясь тяжёлыми ударами в висках.

Виктор оглянулся и чуть приподнял левую руку, давая мне понять, чтобы я замер.

Сколько мы стояли — я не знаю. Чувствую, как стала на-стывать потная спина, вспотевшие на голове волосы.

Повернувшись ко мне, Виктор кивнул головой и мы, пройдя каких-то полсотни метров, неожиданно для себя на-ткнулись на останки кабана, задавленного тигром. Снег во-круг туши был окровавлен и истоптан отпечатки лап тигра-самца. Возможно, что кабан был убит сразу, поскольку сле-дов борьбы или преследования мы не увидели.

Мы понимали, что сейчас тигр где-то рядом и чувство-вали себя в сильном нервном напряжении. В таком состоя-нии мы не были настроены на более внимательное изучение следов тигра: откуда он пришёл, как совершил нападение на кабана и в какую сторону ушёл. Всё наше сознание, в это время, было направлено на то, что тигр сейчас, очень веро-ятно, наблюдает за нами, и мы можем ожидать его нападе-ния на себя в любую секунду.

Держа пальцы на спусковых курках ружья, Виктор, ог-лядываясь, осторожно подошёл к кабану. Не убирая паль-цев с курков, он стволами ткнул в тушу: мясо легко прода-вилось, а на дульных срезах стволов сразу стали замёрзать побледневшие капельки крови.

Виктор выразительно посмотрел на меня: здесь и без слов было понятно, что мы случайно приблизились к тигру, когда он был с добычей, и спугнули его. Я почувствовал, как по моей спине побежали тоненькие струйки холодного пота: в таких случаях, как правило, случайно наткнувшийся на тигра охотник, сразу становится гарниром к его добыче.

Но тигр, почувствовав наше присутствие, ушёл, щедро подарив нам шанс вернуться домой живыми. И на этот раз поведение тигра не вписывалось, в какие-то, общепринятые рамки поведения хищника у своей добычи. Искать этому объяснение — у нас просто не было времени…

Присев на корточки, Виктор вытащил нож и, воткнув ружьё прикладом в снег возле себя, вырезал из мякоти ка-бана несколько кусков мяса.

Чутко прислушиваясь и озираясь по сторонам, я стоял рядом и держал пальцы на спусковых курках ружья, гото-вый в любую секунду выстрелить…

Бросив куски мяса в рюкзак, Виктор взял ружьё, пере-ломив его, убедился, что в стволы не попал снег. Повернув-шись ко мне, молча кивнул головой, и теперь мы, уже не та-ясь и не озираясь по сторонам, стали быстро спускаться в распадок.

Выйдя на русло ключа Няубесани, мы смогли перевес-ти дух и рассмеялись. Мы обсуждали всё, что произошло, ещё раз удивившись какому-то не обычному поведению тигра. Мы вспоминали всё до мелочей и чувствовали, как постепенно спадает нервное напряжение.

Виктор зачерпнул полную пригоршню снега, растёр раскрасневшееся лицо. Зачерпнув ещё раз, он взял снег в рот, чтобы утолить жажду.

Я последовал его примеру. От снега зубы сразу заныли, но я не обращал на это внимание: после всего пережитого нам захотелось пить, во рту пересохло, и было ощущение, как будто у меня был полный рот клея. Мы хватали при-горшнями снег, стонали от зубной боли, но никак не могли утолить жажду. Понемногу успокоившись, мы только те-перь почувствовали, что изрядно проголодались — день был уже почти на исходе, а мы ещё не обедали.

Мы огляделись. Оба берега ключа заросли густым кус-тарником и чахлыми деревцами, выше по склонам — такие же густые заросли кустарника, редкая поросль хвойного молодняка среди крупномерных деревьев лиственных по-род. Развести костёр, чтобы вскипятить чай и обогреться, здесь было невозможно. Только ниже по ключу сквозь пе-лену снегопада темнел ельник, близко прижавшись к руслу ключа.

Перекинув ружья за плечо, мы стали спускаться вниз по руслу ключа, надеясь в ельнике найти сухих дров и развес-ти костёр, чтобы первый раз за весь день немного переку-

сить.

День уже угасал, выйти на Катэн засветло мы уже не могли, и самое разумное было — пока не стемнело — позабо-титься о ночлеге. Кроме этого мы изрядно устали, а идти уставшими в ночь и в непогоду — это неоправданный риск. А это означало, что впереди нас ждала ещё одна ночь у кос-тра под «звёздным одеялом». Единственное, что нас утеша-ло — эта ночь не должна быть морозной.

Снегопад усиливался. Мелькающие перед глазами па-дающие снежинки резко ухудшили видимость, размазав очертания деревьев по берегам ключа.

Мы пошли вниз по ключу, надеясь ещё засветло обору-довать ночлег и успеть до наступления темноты запастись дровами.

Я шёл первым, протаптывая лыжню, Виктор — за мной. Идти было тяжело: ветви прибрежных кустов, под тяжес-тью налипшего на них снега, наклонились к самому ключу и образовали сплошной шатёр. Перед каждым шагом при-ходилось останавливаться, сбивая впереди себя с кустов снег палкой. Освободившись от снега, кусты приподнима-лись, освобождая более или менее сносный проход.

Мы шли, изредка обмениваясь краткими мнениями о по-годе, об увиденном за день, и том, что готовил нам зав-трашний день.

Мы подошли к месту, где русло ключа, как бы натыка-ясь на каменистый береговой откос, делает резкий поворот вправо, пробиваясь сквозь завалы тонких древесных ство-ликов, упавших с подмытого водой берега.

Сбивая палкой с кустов снег, я уже подходил к завалам. Виктор что-то говорил мне и вдруг осёкся на полуслове. Я, не оборачиваясь и продолжая сбивать палкой снег, пере-спросил его, но он не ответил.

Я обернулся и увидел его, какое-то растерянное, поблед-невшее и неживое, лицо. Не моргая, он смотрел куда-то ми-мо меня в сторону откоса.

Я опять спросил его, но он всё также молча смотрел ку-да-то окаменевшим взглядом.

Удивившись столь странному его поведению, я, повер-

нувшись, посмотрел на откос.

На краю его сквозь причудливые кружева заснеженных ветвей кустарников, едва просматривались серые стволики молоденьких пихт, тёмнели стволики молодых ясеней и ма-акии амурской, в хороводе заснеженных кустов росли не-сколько тоненьких берёз, густо опутанные лианами лимон-ника…

Я ещё раз обратился к Виктору, но он, не меняя позы, молчал. Я опять повернулся в сторону откоса и замер….

В нескольких метрах от нас на откосе стоял тигр. Его необычная светлая пепельно-рыжая окраска почти слива-лась со светло-серыми стволиками молоденьких пихтушек и плохо просматривалась сквозь заснеженные ветви, а тём-ные стволики маакии амурской были почти не различимы от тёмных полос на его шкуре. Это был Властелин!

Он стоял к нам боком, повернув в нашу сторону голову, и спокойно рассматривал нас. Вот он сделал шаг, зацепив нижние ветки пихты, и ему на голову посыпался снег. Он тряхнул головой, сбрасывая снег, и сделал ещё один шаг вдоль откоса и снова остановился, повернув к нам голову.

Я стоял окаменевший, не смея отвести от него глаз и чувствуя, как по всему телу пробежали мурашки, а во рту сразу стало сухо. Было ощущение, что мой рот залили гус-тым клеем.

Тигр продолжал рассматривать нас. Сколько это про-должалось ни я, ни Виктор позже сказать не могли: нам ка-залось, что время для нас остановилось…

Прищурившись и дёргая усами, тигр слегка поворачивал голову, как бы изучая нас. Отвернувшись и чуть опустив го-лову, он прошёл по откосу, спустился в ключ за завала-ми, остановился и, повернувшись к нам, стал внимательно нас рассматривать. Не издав ни звука, он перешёл через ключ и спокойно пошёл по правому склону, медленно рас-творяясь за стеной снегопада….

Мы продолжали стоять, ещё не осознав всего, что толь-ко что произошло. Сколько мы стояли, потрясённые неожи-данной встречей, мы не знали.

Виктор первым пришёл в себя и, сильно волнуясь и чуть

заикаясь, спросил: — Ты видел? Ты видел его? Это был он — Властелин! Я видел его! Ты видел?

Я повернулся к Виктору и ещё не мог в полной мере осознать, что не далее десятка метров от нас был тигр. Да, я видел его, видел чёрные зрачки его рыжих глаз, вниматель-но и настороженно смотревшие на нас, его дёргающиеся усы, медленно падающий на его голову снег…

В полном смятении, мы подошли к завалам и замерли: на снегу были чёткие отпечатки следов Властелина.

Повернувшись к Виктору и большим трудом сдерживая охватившее меня волнение, я смог ответить на его вопросы. Виктор вдруг ошарашил меня ещё одним неожиданным во-просом:- А ты успел его сфотографировать?… Нет?… А по-чему? — и, чуть подумав, с нескрываемой досадой произнёс — А жаль… Такой кадр пропал!

Поражённый его вопросом, я не знал, что ему ответить: если бы у меня в тот момент спросили моё имя или какое сейчас время года, я вряд ли смог бы их назвать…

Усиливающийся снегопад и холод, беззастенчиво про-бравшийся под отпотевшие куртки, напомнили нам о том, что мы не у себя в тёплом и уютном доме и впереди у нас ещё долгая и такая холодная ночь…

…Через пару часов мы уже сидели на толстой постели из елового лапника у жарко пылающего костра, морщась, про-тирали глаза от едкого дыма и размазывали ладонями по щекам слёзы, и с каким-то особым наслаждением пили круто заваренный сладкий чай с сухарями. Обжигая губы, мы осторожно отхлёбывали чай маленькими глотками, сме-ясь, выплёвывали попавшие в рот хвоинки и прочий лесной мусор, что попал вместе со снегом в котелок и без устали, перебивая друг друга, говорили и говорили…

В мельчайших деталях мы вспоминали нашу неожидан-ную встречу с Властелином, без обиды посмеивались над собой, не скрывали друг от друга всего пережитого каждым из нас. Накопившейся за эти дни усталости, казалось, не было и всё ранее пережитое и испытанное нами теперь ка-залось таким-то незначительным.

Нанизанные на прутики, над раскалёнными углями жа-

рились куски мяса, так неожиданно для нас щедро подарен-ных Властелином, источая потрясающий аромат и возбуж-дая у нас, по истине, звериный аппетит.

Снаружи мясо подгорало, оставаясь внутри ещё доста-точно сырым. Обжигая губы, мы объедали поджаренную корочку, и снова подносили прутики с кусками мяса к ог-ню. Мясо соблазнительно потрескивало над пламенем кос-тра, подгорало, распространяя неповторимый аромат гари, но мы не обращали на это внимания: Виктор сумел меня убедить, что горячо сыро не бывает и в желудке всё само собой доварится.

… Мы сидели у жаркого костра, пили крепкий, заварен-ный лимонником чай и горячо обсуждали неожиданную встречу, ещё не веря, что собственными глазами видели Властелина.

Я представлял, как сообщу директору Лозовского охот-ничье-промыслового хозяйства Ивану Ивановичу Прозоро-ву приятную весть о том, что на территории Катэнского лесничества появился крупный тигр необычайно красивого окраса.

Мы не замечали ни падающего снега и холода, прони-кающего под влажные от пота куртки, ни едкого дыма кос-тра, разъедающего глаза и выбивавшего слёзы. Мы всецело были во власти воспоминаний такой неожиданной, но по-трясшей нас, мимолётной встречи с Властелином.

Как дети, захлёбываясь от восхищения и перебивая друг друга, мы снова и снова обсуждали, подаренную нам богом за наши бессонные ночи в тайге, встречу с тигром, вспоми-ная её до мельчайших подробностей. Вспоминали и не ве-рили, что это было на самом деле, настолько неожиданной и невероятной она была.

Подкладывали дрова в прогорающий костёр и, в кото-рый уже раз, мы вешали над ним прокопчённый котелок со снегом для чая и снова и снова говорили о Властелине.

Потрясённые неожиданной встречей с Властелином и увлечённые воспоминаниями о ней, мы не заметили, как прекратился снег, как в лучах утренней зари растворялась ещё одна ночь.

Задумавшись, Виктор смотрел на пламя костра, держа в руке кружку с чаем. Поставив кружку, он посмотрел на ме-ня и тихо, с каким-то необъяснимым душевным волнением произнёс: — Ты знаешь, Евстафич, я ничуть не жалею, что пошёл с тобой в тайгу. За эти несколько дней лишений я уз-нал столько, сколько не смог бы узнать и за несколько лет… Главное — я узнал себя и теперь я знаю, на что способен… Какая это суровая, но замечательная школа — тайга, и как мне хочется навсегда остаться здесь, в этой удивительной по своей неповторимой красоте, хорской тайге…

Мы были молоды и сильны, и мечтали пройти по тиг-риным следам на Бикин, посмотреть на природные солон-цы[15] где-то в верховьях этой красивой и грозной реки.

Мы многое хотели и о многом мечтали, строили гранди-озные планы на будущее. И оно казалось нам таким прос-тым и таким доступным: ведь всё зависело только от нас. Как дети, захлёбываясь от предвкушения, мы мечтали поч-ти о не возможном — о нашей новой встрече с Властели-ном….

Но там, в холодных предрассветных сумерках у таёж-ного костра, мы не подозревали, какой трагической будет наша последняя встреча с Властелином, и какой ещё один страшный удар нам приготовила коварная судьба….

… В середине января 1 года водитель бензовоза лесо-пункта Солонцовый Николай Воронин сообщил мне, что в придорожных завалах лесовозной дороги в урочище Правая Кэдими лежит убитый тигр какой-то необычной окраски.

У меня перехватило дыхание и, невольно подумав о Властелине, я почувствовал, что где-то под сердцем больно кольнуло. Я пытался, как мог, успокоить себя, но в созна-нии моём, против моей, воли всё чаще и чаще всплывал об-раз Властелина.

Я снова, как наяву, видел стоящего среди тоненьких стволиков деревьев могучего и красивого тигра, тихо па-

дающий на его голову снег, и его жёлтые глаза, вниматель-

но разглядывающие нас…

В полном смятении я шёл по ночной и притихшей ули-це посёлка к дому Виктора…

Утром следующего дня, взяв с собой фотоаппарат и ру-жья, мы с Виктором выехали к месту обнаружения убитого тигра. Весь путь до места, указанного Николаем, мы ехали молча, в тайне надеясь, что произошла ошибка и погиб другой тигр, что Властелин жив.

Я смотрел вперёд, на бегущую навстречу машине доро-гу, и в страшно нервном напряжении жаждал этой встречи, но ещё больше я боялся её…

Дорога резко свернула влево и сразу же нам открылась жуткая картина: у придорожного завала головой к дороге лежал убитый тигр. Одного взгляда было достаточно, что-бы узнать его из тысяч таких же тигров по светлому пепель-но-рыжему окрасу шерсти…

Это был Властелин…

В тягостном молчании, боясь взглянуть друг другу в глаза, мы подошли к Властелину. Он лежал на спине в ка-кой-то странной, неестественной позе с поднятыми вверх лапами, как будто просил у бога прощения за грехи, кото-рые он не совершил.

Тяжёлый тугой комок сдавил мне горло, мешая дышать, и предательские непрошенные слёзы навернулись на глаза, обжигая веки на холодном ветру. Я повернулся спиной к Виктору, чтобы не показать ему своей слабости.

На правой стороне головы возле уха на светлой полоске резко выделялось красное пятно смёрзшейся крови. Такие входные отверстия остаются после пули из нарезного ору-жия.

Сделав над собой усилие, я повернулся к Виктору. Он стоял ко мне спиной, держа голову поднятой вверх и под-ставив лицо холодному ветру. Мне показалось, что в такой, какой-то неестественной позе, он рассматривал кроны ок-ружающих нас деревьев.

С трудом проглотив давившие меня слёзы, я окликнул

его, испугавшись своего вдруг охрипшего голоса. Виктор медленно повернулся ко мне: по его щекам, застывая на холоде, медленно сползали слёзы.

Мы молча стояли перед телом могучего зверя, с кото-рым нас однажды свела судьба на таёжной тропе. Мы изу-чали его, стараясь узнать как можно больше о его жизни, а он с не меньшим интересом изучал нас.

Он мог увидеть в нас дичь и неоднократно мог посту-пить с нами так, как подсказывал ему его природный ин-стинкт хищника. Но он этого не сделал… Даже тогда, когда мы отняли у него добычу. Так за что же, за какие грехи он заплатил своей жизнью, кому он помешал?

Потрясённые, и не находя слов, чтобы выразить свои чувства, мы стояли у трупа Властелина, стараясь не смот-реть друг на друга и чувство страшной, неизгладимой вины перед этим красивым и могучим зверем, сковало нас, тяжё-лым грузом давило к земле. Кто и зачем убил тигра, так и осталось тайной….

С тяжёлым чувством я сделал замеры длины тела Властелина от кончика носа до хвоста, высоту в холке, дли-ну хвоста и размеры пяток. Я достал фотоаппарат и сделал несколько кадров.

Повернувшись к Виктору, я предложил ему сфотогра-фироваться на память с Властелином, но он, безмолвно по-качав головой, отказался и, повернувшись, тяжёлой и усталой походкой пошёл к дороге…

Отвернувшись, Виктор молча ждал меня на дороге. Ког-да я подошёл к нему, он, повернулся ко мне и с дрожью в голосе сказал: — До нашего выхода в тайгу, я часто думал о том, насколько опасными могут быть дикие звери, но я ни-когда не задумывался, насколько всегда опасен человек. Те-перь я твёрдо убеждён, что самый опасный зверь — это че-ловек.

И если хищник убивает жертву в силу необходимости, чтобы съев её — выжить, то человек убивает жертву ради своего тщеславия, удовольствия или просто ради забавы, без всякой причины… Так, кто же страшнее и опаснее: тигр или человек?

Раньше я как-то над этим не задумывался, но Властелин

 

Следы Властелина на заснеженной дороге. О размерах его следов можно судить по линейке транспортира: она равна четырнадцати сантиметрам.

 

Таким мы запомнили Властелина навсегда…

 

заставил меня это сделать…

Виктор повернулся, долго и внимательно посмотрел на лежавшего в завалах Властелина. Он хотел ещё что-то сказать, но заскрипев зубами, отвернулся, в его глазах блес-нули слёзы. Резко развернувшись, не сказав мне ни слова и не оглядываясь, он пошёл по дороге.

Спрятав фотоаппарат под куртку, я, оглянувшись, ещё раз посмотрел на Властелина и пошёл вслед за Виктором…

…Там, у жарко горящего костра мы всего этого ещё не знали. Мы много ещё не знали. Как не знали, каким жесто-ким образом осуществится заветная мечта моего друга на-всегда остаться в этой, так полюбившейся ему, хорской тайге….

Ранним солнечным утром октября 3 года Виктор с Геннадием Паршаковым поехали ловить ленков на реку Кафэ.

В это время года, когда с деревьев уже осыпались все листья, рыба скатывается с верховьев таёжных речушек в крупные реки, скапливаясь на тихих и глубоких плёсах.

Это замечательная пора, когда можно «потешить душу» и на поплавковую удочку, на «донку» и на спиннинг. В тай-ге пересвистываются рябчики, охотно отзываясь на манок охотника и становясь его лёгкой добычей. А холодными звёздными ночами ночная тайга разрывается изюбринным стоном.

Обнажённые деревья украшены лианами лимонника китайского с ярко-розовыми ягодами, а где-то в лесной ча-ще, красуясь красными листьями и синевато-чёрными яго-дами, свисают лианы винограда амурского.

Поэтому, это золотое время манит сюда рыболовов, лю-бителей сбора дикоросов и охотников как из числа местных жителей, так и из Хабаровска.

…При не острожном обращении с заряженным ружьём одного из присутствующих там приезжих городских охот-ников, прогремел случайный выстрел, оборвавший жизнь моего друга. Виктор получил смертельное пулевое ранение в голову и через несколько минут, не приходя в сознание,

умер на руках Геннадия.

…Кажется ещё совсем недавно, в тесной конторе лесни-чества, в кругу своих друзей Виктор отметил свою двад-цать шестую весну. Двадцать шестую и последнюю….

Ко мне судьба оказалась более благосклонной, навсегда разлучив с тайгой, перечеркнув все мои мечты.

Длительные и утомительные скитания по тайге, ночёвки у костра в любое время года и при любой погоде спровоци-ровали осложнения травмы, полученной при тушении лес-ного пожара. Несколько лет регулярных посещений поли-клиник всех уровней, «отлёжки» в больницах, постоянное наблюдение врачей и их суровый приговор: — Или тайга, или….

Пришлось выбирать… И вот уже двадцать шесть лет я каждое утро вхожу в класс, вижу любознательные глазёнки мальчишек и девчонок. За окнами тёплого и уютного класса с цветами на подоконнике, я вижу заснеженные и заросшие лесом горбатые сопки, уходящие куда-то в манящую си-нюю даль к отрогам седого и сурового Сихотэ-Алиня.

Я здесь, в этом тёплом и уютном классе, а сердце моё там, за синими отрогами этих гор. Там, где петляя между каменистых россыпей, стремительно бегут таёжные ключи с чистой, как слёзы младенца, прозрачной и студёной водой.

Я сердцем там, где в дремучих и непролазных дебрях хорской тайги могучие кедры строго охраняют таёжный по-кой, цепляясь косматыми кронами за облака, и где под их тенью тянется ровная строчка круглых следов могучего и красивого зверя….

Кучум

… Погода стала меняться. Ещё совсем недавно сквозь обла-ка просвечивало скупое зимнее солнце, но подувший лёгкий северный ветерок зашторил небо непроницаемым покрыва-лом косматых туч, стыдливо прикрыв вершины гор серой пе-леной. Из этих туч, сначала как-то робко, а потом все смелее и смелее стали плавно падать первые маленькие снежинки, постепенно скрывая дальние сопки и размазывая контуры де-ревьев. И эти снежинки, плавно кружась под лёгким ветер-ком, осторожно опускались на заснеженные ветви елей, на кусты, на шапку и плечи идущего сквозь тайгу человека.

Идти было тяжело: на ещё не застывшую от первых замо-розков землю, рано выпал обильный снег, доходивший даже в ельнике чуть ниже колен. Снег скрыл тропу, наклонив к са-мой земле веточки кустов и траву, бахромой повис на ветвях деревьев, осыпаясь при малейшем прикосновении к ним. Этот снег, осевший пушистыми шапками на кустах, на ветвях деревьев надёжно прикрыл путик и теперь найти его можно было только ориентируясь по затёскам на деревьях.

Алексей, прорубая его, старался делать их как можно ре-же, чтобы не привлечь чьё-то внимание, и больше надеясь на свою память. Теперь ему приходилось часто останавливаться, вглядываясь в стволы деревьев, в надежде увидеть сделанную топором затеску или, напрягая память, отыскивать, различая под снегом знакомые валёжины и пни.

Особенно внимательно Алексей присматривался к корне-вой части деревьев, где в углублении между выпирающими наружу корневыми лапами были установлены капканы.

Для того, чтобы капкан не засыпало снегом, над установ-ленным капканом из кусков коры сооружался шалашик,

а в глубине шалашика, за капканом, прятали приманку. Такой способ ловли соболей у охотников называется «на хатку».

Медленно продвигаясь по путику, напрягая память, Алек-сей старался не пропустить ни одной «хатки». Из проверен-ных капканов большинство оказались пустыми, в одном бы-ли останки соболя объеденного мышами так, что он уже, кро-

ме как на приманку, никуда больше не годился.

Неудачно с начала сезона сложилась для Алексея и охота на копытных: появившийся в верховьях ключа Перевального крупный тигр взял «под свою опеку» табунок кабанов, кото-рых Алексей «пас» ещё с ранней весны, надеясь на удачную охоту осенью.

Вчера вечером, возвращаясь в зимовьё, он обнаружил ос-танки молодой самки изюбра, а вокруг останков — следы тиг-рицы и двух тигрят. Судя по следам, тигрятам ещё не было и трёх лет, поскольку пол тигрят можно определить только по достижению ими этого возраста.

Такое «соседство» Алексея не устраивало и очень трево-жило: похожие следы он видел за неделю до этого совсем близко от своего зимовья. Но, кому они принадлежали, Алек-сей определить не мог: следы были припорошены свежим снегом и выглядели, как глубокие ямки в снегу.

Алексей остановился, поправил на плече ремень караби-на и огляделся. Расстегнув ворот куртки, он снял шапку, при-гладил ладонью потные волосы и, ещё раз оглядевшись, по-смотрел на серое небо, просвечивающееся сквозь заснежен-ные ветки деревьев. Погода портилась и, видимо, надолго. Ещё каких-то пару часов назад тайга жила голосами птиц, а теперь она угрюмо притихла, затаилась.

Осторожно зачерпнув пригоршню снега, Алексей взял его в рот. Разгорячённый длительным переходом, он сразу почув-ствовал приятную прохладу во рту и тут же — как заныли зу-бы. Ещё раз, посмотрев на мутное небо и на падающий, кру-жащийся снег, Алексей понял, что добраться домой засветло он уже не успеет: слишком много времени было потрачено на откапывание капканов из снега и их настораживание. И по всему выходило, что это было сделано напрасно: после на-ступающего снегопада всё надо будет начинать сначала.

Алексей решал, как разумнее поступить — идти дальше, отыскивая в снегу и проверяя капканы и заночевать в зимо-вье, или вернуться домой.

Можно было, дойдя до развилки ключей, повернуть на ключ Ольховый и часа через полтора быть в зимовье. Но, кто знает, сколько дней будет идти снег, а сидеть в зимовье, просто пережидая непогоду, было бессмысленно. Значит, на-

до возвращаться домой и это было, пожалуй, самое разумное решение. Для этого надо вернуться и, пройдя около километ-ра от развилки, выйти на реку Кэу и, спустившись по ней, выйти на Катэн. От устья Кэу до посёлка не более километра. Весь этот путь был намного дальше, чем до зимовья, но по левому берегу Кэу была пробита лесовозная дорога, а по ней, даже в сумерках, можно было без риска выйти в посёлок.

Алексей осторожно снял с ветки ели небольшой клочок мха и, примяв его пальцами, заткнул в отверстие ствола кара-бина, чтобы в ствол случайно не попал снег. Закинув за пра-вое плечо ремень карабина, на ощупь убедился, что ремень надёжно зафиксирован: пришитая на куртку поперёк плеча палочка из тальника не даст ему соскользнуть при ходьбе.

Теперь, взяв висящий поперёк тела карабин за ствол, Алексей пошёл по свои следам к небольшой сопочке на раз-вилке ключей, что скрывалась где-то за стеной угрюмо стоя-щего леса.

Задувающий порывами осмелевший ветерок, всё усили-ваясь, раскачивал тонкие ветви деревьев, сбрасывая с них ещё не успевший слежаться снег. Падая, он рассыпался и подхваченный порывами ветра, кружился между деревьями, скрадывая их очертания и делая трудно различимыми.

Алексей не успел пройти и сотни метров, когда увидел, что ему навстречу между заснеженных кустов, сбивая с них снег, какой-то зверь прыжками шёл по его следам.

Сорвав с плеча карабин, Алексей передёрнул затвор и, прислонившись боком к стволу дерева, прижал приклад кара-бина к плечу. В прорезь прицела сквозь падающий снег он пытался разглядеть изредка мелькавшее в просвете между де-ревьями и кустами чёрное пятно.

Зверь приближался. Вот он, мелькнув ещё раз в просвете между деревьев, скрылся густых зарослях лещины и элеуте-рококка, и только по качающимся веткам и падающему с них снегу можно было определить, что зверь быстро приближает-ся.

С трудом сдерживая от нервного напряжение дыхание, Алексей через прорез прицела следил за качающимися кус-тами. Он ждал момента, когда зверь, выскочив из густых

кустов, окажется у большой валёжины, засыпанной снегом и лежащей не далее двух десятков метров поперёк тропы.

Выскочив из кустов, зверь неизбежно поднимется на ва-лёжину, став хорошей мишенью.

Зверь приближался… Вот ещё раз за валёжиной в просве-те ветвей и в вихре сбитого с них снега мелькнула его чёрная спина… И вот он выскочил и встал на валёжину, оглядываясь и нюхая воздух.

Алексей поймал в прорезь прицела его могучую грудь с белом «галстуком» и, уже нажимая на спусковой крючок ка-рабина, вдруг в последнее мгновенье увидел коричневый ошейник с обрывком цепи…

Через прицел карабина на Алексея смотрели чёрные бу-синки глаз, из открытой пасти свисал розовый язык…

Алексей тяжело опустил карабин и, поставив его на предо-хранитель, не сводил глаз с стоящей перед ним на валёжине огромной собаки. От пережитого волнения его руки и ноги стали наливаться свинцовой тяжестью, учащённо застучало сердце…

— Кучу-у-ум?! А-ах, ты ско-ти-на…, ах… ты-ы…, что-о-об… тебя…. — Алексей не находил слов, чтобы выплеснуть весь свой гнев, всю массу чувств на стоящую перед ним собаку.

Услышав голос хозяина, Кучум вихрем слетел с валёжи-ны и в несколько прыжков оказался рядом с Алексеем. Вски-нув обе лапы ему на грудь и, едва не сбив Алексея с ног, в не-описуемой радости он лизнул его в лицо, радостно взвизги-вая и виляя хвостом.

Алексей грубо оттолкнул Кучума и тот, приняв это за призыв к игре, отскочил в сторону, сбив с маленькой ёлочки снег. Кучум прилёг на живот, мотнул головой, стряхивая упавший на морду снег, и с радостным лаем снова кинулся Алексею на грудь, гремя обрывком цепи.

Не устояв на ногах, Алексей повалился на спину, шарк-нув рюкзаком по стволу и осыпая на себя с ветвей снег.

Кучум навалился на упавшего Алексея, радостно взвизги-вая и лая, старался лизнуть в лицо.

Алексей с трудом пытался встать на ноги, безуспешно от-талкивая от себя собаку. Но, все его старания Кучум прини-

мал за призыв к игре, всё больше увлекаясь ею.

Опираясь на руки и пытаясь подняться, Алексей старался оттолкнуть от себя Кучума, но тот, ещё больше и больше ув-лекался игрой и всё напористей нападал на Алексея, громко лая и осыпая его снегом.

Приподнимаясь, Алексей под снегом нащупал толстый сучок. Резко поднявшись и с силой оттолкнув от себя Кучу-ма, размахнувшись, он со злом ударил собаку.

Взвизгнув, Кучум отскочил в сторону и ещё не понимая, что произошло, стал смотреть на Алексея, виляя хвостом.

— Кучум! Пошёл вон, тварь! — зло крикнул Алексей и ещё раз размахнулся сучком для удара. Но, зацепив сучком ниж-ние ветви стоящей рядом ели, он сбил с них себе на голову снег.

Кучум преданно смотрел в глаза Алексею и, предчувст-вуя недоброе, отскочил в сторону и поджал хвост.

Алексей, ещё раз размахнувшись, бросил сучок в Кучума, но зацепившись за кусты, сучок не долетел до Кучума. Взвиз-гнув от испуга и поджимая хвост, Кучум прижался к земле и медленно, на полусогнутых ногах пополз за валёжину, искоса поглядывая на Алексея.

Алексей пытался вытряхнуть попавший за воротник снег, но в куртке и с рюкзаком за спиной сделать это было не прос-то. Он сбросил с себя рюкзак, снял куртку и, наклонившись к земле, насколько мог, стал руками вытаскивать из-за ворот-ника свитера снег.

Выглядывая из-за валёжины, Кучум молча наблюдал за Алексеем.

Разогнувшись, Алексей увидел наблюдавшую за ним со-баку и решительно шагнул к сучку, намериваясь ещё раз

ударить Кучума.

Кучум взвизгнул и тут же исчез в кустах. По качающим-ся веткам кустов и осыпающемуся с них снегу, Алексей ви-дел, что Кучум не пошёл по своим следам, а уходит в сторону от тропы.

Вернувшись к ели, Алексей поднял и отряхнул от снега куртку и сбитую с головы Кучумом шапку, вытряхнул из неё снег. Он торопливо оделся, взвалил на плечи рюкзак, поднял

карабин и тщательно снаружи протёр его от снега. Убедив-шись, что в ствол не попал снег, Алексей успокоился и огля-делся: не обронил ли случайно чего, барахтаясь с Кучумом в снегу.

Посмотрев на хмурое небо, навалившееся на кроны дере-вьев, на мутное и блеклое пятно солнца, едва просвечиваю-щееся сквозь тучи, Алексей поправил ремень карабина на плече, решительно шагнул в лесную чащу…

Он шёл, возвращаясь по своим следам, уже припорошен-ных снегом. Алексей продирался сквозь заваленные снегом густые кусты чубушника и цепляясь за колючки элеутерокок-ка, обходя заросли лещины и засыпанные снегом валёжины с торчащими кривыми сучьями, подныривая под пригнутые снегом ветви деревьев. На душе Алексея было очень скверно и тревожно.

Скверно от того, что незаслуженно обидел Кучума, не сдержался и беспричинно ударил его палкой. Алексей чувст-вовал, что Кучум предан ему, это можно было легко опреде-лить по его поведению. И за свою несдержанность и жесто-кость по отношению к Кучуму, Алексею сейчас было мучи-тельно стыдно перед самим собой.

Тревожно от того, что Кучум сейчас где-то один на один с тайгой. Вспомнив об обнаруженных следах тигра и тигрицы с тигрятами, Алексей особенно остро ощутил степень опас-ности, грозящей Кучуму…

… Вот также, шесть лет назад, Алексей охотился по ключу Сагды-Уэлэ, впадающей в Катэн километрах в пяти ниже по-сёлка.

В тот год кедровый орех уродил не везде, в отдельных урочищах, да и там его было мало. Встретить белку в тайге можно было редко, проходной белки не было совсем. Да и местная белка, по словам стариков-удэгейцев, ещё в конце осени ушла на Бикин. Поэтому, чтобы добыть белку прихо-дилось делать по тайге большие переходы.

Алексей решил пройти по ключу Сагды-Уэлэ, вывершить его и, перевалив урочище Правой Хуки, пройтись по кедров-нику, куда леспромхоз ещё не добрался.

… Алексей вышел на лесную прогалину, густо заросшую ле-

щиной, аралией, молодым дубняком. Он уже добыл несколь-ко белок, облаянных Матаем, и теперь старался ни на шаг не отставать от него, внимательно следя за его поведением.

Матай бежал впереди Алексея, часто останавливаясь и тщательно обнюхивая следы. Изредка, подняв ножку, Матай «метил» приглянувшиеся ему припорошенные снегом пеньки и стволики кустиков, объявляя пройденную территорию сво-ей собственностью.

Они уже поднялись на небольшой водораздел, когда Алексей заметил, что внимание Матая что-то привлекло. Он весь напрягся, нюхая воздух, шерсть на его загривке подня-лась дыбом. Сделав несколько крадущихся шагов, Матай по-смотрел на Алексея, как бы ожидая команды.

Такую стойку Матай делал всегда, когда чуял кабанов. Алексей переломил «Белку»[16], вытащил из нижнего ствола патрон с дробью и стал доставать из патронташа патрон с пу-лей.

Матай ринулся в заросли лещины, сбивая с кустов снег. Алексей ещё не успел перезарядить ружьё, когда снизу, из распадка, послышался лай Матая и визг испуганных кабанов.

Держа ружьё в руке, Алексей почти бегом, насколько позволяли ему кусты и снег, кинулся на лай Матая, стараясь на слух определить, преследует ли он табун, или ему удалось осадить одного кабана.

Вдруг, где-то впереди и выше по распадку взвизгнул Ма-тай и затрещали кусты, указывая бегство табуна вниз по рас-падку.

Сдерживая дыхание, Алексей остановился, стараясь на слух определить, что произошло.

Постепенно затихающий треск разбегающегося табуна говорил о том, что кабанов кто-то сильно напугал. Наступи-ла зловещая тишина. Матай молчал.

Алексей несколько раз свистнул, подзывая Матая, но притихшая тайга зловеще молчала. Подождав ещё немного, Алексей стал звать Матая, но тот не отозвался. Предчувствуя недоброе, Алексей снял ружьё с предохранителя и, взяв ру-

жьё наизготовку, пошёл по следам Матая.

Пройдя немного вниз по склону распадка по следам Ма-

тая, Алексей вышел на следы кабанов, их покопки. Кабаны поднимались вверх по руслу пересохшего ключа, вскапывая снег в поисках опавших желудей и орехов. Вспугнутые со-бакой, кабаны кинулись бежать на противоположный склон распадка.

Одного из них, бежавшего вверх по ключу, стал пресле-довать Матай, стараясь «обрезать» его сверху и завернуть вниз, на Алексея. Судя по следам и глубокой борозде в снегу, это был небольшой подсвинок[17]. Матаю на высоких и крепких ногах догнать подсвинка по глубокому снегу не составляло большого труда, и подсвинок уже был обречён. Вот он, отре-зая путь подсвинку, круто заворачивает вправо, к вершине распадка, к большому, занесённому снегом выво-ротню…

Дальше следы Матая обрываются. Взбитый снег, клочок собачьей шерсти и ещё не успешие замёрзнуть на снегу капли крови… И здесь же — отпечатки тигриных лап. Убив Матая, тигр схватил его и ушёл к вершине распадка, в густые заросли лещины и молодого дубняка.

Ещё не веря случившемуся и неожиданной потере верного и преданного друга, Алексей обо-шёл место разыгравшейся трагедии, пытаясь по следам установить то, что произошло всего здесь несколько минут назад…

…Поднимающийся вверх по руслу ключа табун кабанов обнаружил тигр. Зайдя против ветра выше по распадку, он залёг за выворотнем, подкарауливая табун. С левой стороны к распадку, между табуном кабанов и лежащим в засаде тигром подходил Алексей с Матаем. Матай почуял поднимающихся снизу вверх по распадку кабанов, но не мог почуять лежащего в засаде выше по распадку тигра. Погнав подсвинка и отрезая ему путь к вершине распадка, Матай круто взял вправо к выворотню, прямо к лежащему в засаде тигру…

… После трагической гибели Матая, с которым Алексей про-шёл не одну сотню вёрст по таёжным дебрям и которому

был многим обязан, прошло уже шесть лет. Нет и никогда

уже не будет у него верного и преданного друга. Друга, с ко-торым они вместе мёрзли и мокли, по-братски делили по-следний сухарь и глоток воды из фляжки; коротали такие, бесконечно долгие морозные ночи между двух костров, лё-жа на подстилке из пихтового лапника и тесно прижавшись спинами друг к другу, накрывшись суконной охотничьей курткой.

И вот теперь Матая нет… У Алексея запершило в горле, и какой-то горький ком застрял и перехватил дыхание….

Старый охотник Иван Пятаев, узнав о гибели Матая, как-то сказал, что хорошую охотничью собаку найти труднее, чем выбрать себе жену. При этом он добавил, что у собак есть то, что редко не найдёшь у людей: собаки всегда верны и никогда не предают. Это друг может предать, жена может из-менить, а собака — никогда…

После гибели Матая Алексей долго и настойчиво искал себе хорошего щенка, чтобы вырастить и воспитать из него хорошую охотничью собаку — верного и надёжного друга. Но, все предлагаемые ему щенки не могли сравниться с по-гибшим Матаем…

Три года назад, будучи в Хабаровске, Алексей купил на рынке у какого-то мужика щенка. По словам хозяина боль-шой плетёной из лозы корзины — все сидящие в ней очень ми-лые и симпатичные щенки — только охотничьей породы с «исключительно замечательной родословной». Однако, ника-ких документов, подтверждающих эту родословную, он не показал, но клятвенно заверял, что это могут подтвердить многие уважаемые и авторитетные люди города. В доказа-тельство, он вытащил из корзины щенка, открыл ему рот и показал тёмное нёбо, маленькие, как сапожные гвоздики, и такие же острые белые зубки.

Алексей долго не торговался: он давно мечтал о хорошей собаке. Не купить такого симпатичного щенка — было просто невозможно: тёмная спинка с рыжеватыми подпалинами на боках, светлая мордочка с чёрными блестящими глазками и белый «галстучек» на шее.

Алексей был счастлив. Всё дорогу, добираясь из Хабаров-

ска до Бичевой где автобусом, где попутными машинами, а дальше — маленьким трясущимся вертолётом до посёлка, он бережно прижимал к себе маленький тёплый комочек.

С трепетным волнением Алексей чувствовал, как он, при-гревшись у него под курткой, тихонечко посапывает своим чёрным носиком, как стучит сердечко маленького пушистого друга.

Сразу по приезду домой щенок долго неподвижно лежал под диваном, ни на какие уговоры не реагировал и казался за-болевшим. Но, на следующий день он сразу показал, кто в этом доме хозяин.

И первым убедился в этом любимец всей семьи кот Ти-мофей, лишившись права пользоваться своей мисочкой вмес-те с её содержимым. При этом этот маленький варвар ухит-рился съесть и свой обед, и отнять у Тимофея.

После обеда, чувствуя себя полноправным хозяином в доме, он залез в лежавший на полу портфель сестрёнки Ди-ны и, вытащив из него тетради, разорвал их в клочья.

Дина в слезах сказала, что этот маленький урод ведёт себя так же, как татарский хан Кучум. Так, неожиданно для себя и благодаря своему поведению щенок получил такое, истори-чески значимое, имя — Кучум.

Обладая завидным аппетитом и не особенно разбираясь в еде, Кучум быстро рос, превращаясь в красивую рослую со-баку, с развитой мускулатурой и сильными лапами.

Алексей уделял ему мало времени. Даже по выходным дням часто приходилось заниматься дома с документами лесничества: закрывать наряды на выполненные работы в лесничестве, до глубокой полночи определять запас леса на отведённых под рубку лесосечных делянах для леспромхоза.

Незаметно подкралась осень, щедро осыпав позолотой и багрянцем тайгу, ещё рельефнее выделив на золотистом фоне лиственных деревьев изумрудную зелень кедров, елей и пихт. Молодые рябчики уже робко пробовали свои голоса, пере-свистываясь где-то в зарослях молодого березника; прохлад-ными и звездными ночами звонким протяжным стоном пере-кликались самцы-изюбры, вызывая соперников на поединок.

Кучума пора было приучать к охоте, натаскивая его с

другими собаками.

В те немногие дни, что удавалось побыть с Кучумом, Алексей невольно вспоминал Матая. Он помнил, как посте-пенно приучал Матая сначала выполнять команды, прино-сить палочки, тапочки, брал с собой в тайгу, постепенно при-учая к выстрелам. Вопреки опасениям Алексея, Матай очень быстро понял, что от него требуется и легко поддавался на-таскиванию. Он уже очень хорошо облаивал белку, хорошо поднимал из зарослей на крыло рябчиков, находил барсуков. И с каждым днём Алексей всё больше убеждался, что владе-лец большой плетёной корзины на рынке его не обманул.

… Вначале декабря Алексей получил заявку на внеплано-вый отвод лесосек для лесопункта «Катэн» в урочище ключа Коломи. Но, прежде чем выполнить заявку, Алексей решил осмотреть в лесосечный фонд в натуре и предложил «соста-вить компанию» леснику Павлу Фёдоровичу Салатову.

Тот охотно согласился и, заодно, предложил пройтись по кедровникам и побелковать в верховьях ключей Коломи, Гнилой и Прохладный. Салатов взял с собой двух собак — уже хорошо натасканного Бельчика и молодого, но азартного За-дора.

По совету Салатова Алексей взял Матая, чтобы он «пе-ренимал опыт» у уже опытных собак.

Возвращаясь домой через старую вырубку, густо зарос-шую лещиной, чубушником и элеутерококком, они случайно наткнулись на свежий след крупного кабана-секача. В это время у диких кабанов начинается гон и секачи бродят по тайге отдельно от табуна.

Задор с громким лаем сразу кинулся по следу, увлекая за собой Бельчика и Матая.

Из густых зарослей послышались звонкие голоса собак, яростно облаивающих кабана, треск кустов и хрюканье сека-ча. Азартный, но менее опытный Задор кинулся на секача спереди, увлекая за собой Матая. Бельчик, нападавший на секача сзади, рванул его зубами за ляжку, и секач рванулся вперёд через заплетённые лимонником кусты, навстречу про-диравшимся через них Задору и Матаю.

Более подвижный Задор на какое-то мгновенье опередил

Матая и оказался перед мордой секача. Резким «кивком» го-ловы секач распорол клыками пах Задору и сильным ударом отбросил Матая на торчавшие сучки валёжины.

Раздевшись и разорвав на себе нательные рубахи, Алек-сей и Салатов, как могли, перевязали ужасную рану Задору, но донести его живым до посёлка не успели…

Матай получил хороший урок, который он очень крепко запомнил и никогда не повторял такой ошибки. В тоже время он был очень «вязким» и, выбрав жертву, он мог часами удерживать её, или, преследуя, всегда выгонял на Алексея. Станет ли Кучум достойным приемником Матая — Алексей не знал, но очень надеялся на это.

В начале сентября, проверяя участки с проведёнными рубками ухода, Алексей взял с собой Кучума. Бежавший впе-реди Алексея Кучум, рыская по кустам и кого-то постоянно облаивая, вспугнул выводок рябчиков. Ещё окончательно не сформировавшиеся, голенастые и нескладные, они, выпорх-нув из зарослей, тут же спрятались в кронах деревьев.

Высмотрев одного из них, Алексей вскинул ружьё и, при-целившись, выстрелил. Маленький комочек, падая по веткам и теряя перья, упал в кусты.

Вздрогнув и взвизгнув при выстреле, Кучум резко присел и обернулся на звук выстрела. Услышав шорох падающего рябчика, Кучум проследил его падение и тут же кинулся в кусты.

Алексей торопливо пошёл следом и, наткнувшись на Ку-чума, оторопел: Кучум с аппетитом поедал рябчика. При виде Алексея, он жадно схватил рябчика и грозно зарычал. Ещё раз, злобно покосившись на Алексея, Кучум медленно скрыл-ся в кустах, держа останки рябчика в пасти и поджав хвост. Из кустов послышалось чавканье и хруст костей. Покончив с рябчиком и тщательно обнюхав лежащие на земле перья, Ку-чум невинным и преданным взглядом уставился на Алексея, виляя хвостиком и всем своим видом выражая готовность принять ещё один такой «подарок».

Алексей несколько раз стеганул Кучума хворостиной.

Кучум припал к земле и злобно огрызнулся, обнажив свои

острые клыки, ощетинился, подняв ёжиком шерсть на загрив-ке. Поджав хвост и припадая к земле, Кучум медленно скрыл-ся в кустах.

Алексей решил повторить эксперимент: второго рябчика постигла та же участь. Алексей был в подавленном состоя-нии: получалось, что Кучум, на которого возлагались боль-шие надежды быть достойным приемником Матая, к охоте, пока, непригоден.

Алексей возвращался домой с тяжёлым чувством. Кучум бежал впереди, изредка оглядываясь на хозяина и по его по-ведению можно было без труда определить, насколько он был доволен прогулкой в лес и безмерно счастлив щедрым «подаркам» хозяина.

По возвращению домой, Алексей нашёл в кладовке ошейник, сшитый из солдатского ремня с «дембельскими» автографами своих боевых друзей по экипажу. Этот ошейник — светлая и добрая память верного Матая лежал в кладовке, дожидаясь достойного приемника, и теперь по наследству он должен был перейти Кучуму.

Застегнуть ошейник на шее Кучума было несложно, и Кучум не понимал, что делает с ним хозяин. Но, как только Алексей отпустил его, лая и взвизгивая от негодования, Ку-чум всеми силами пытался снять ошейник.

Ещё больше негодования и необузданной ярости проявил Кучум, когда Алексей привязал его на длинный обрывок бельевой верёвки. Упираясь из всех сил и натянув верёвку струной, он грыз её своими острыми зубками, пытаясь снять с себя такой ненавистный ему ошейник.

И только убедившись, что все его усилия вновь обрести свободу напрасны, а может быть от усталости, Кучум залез глубоко под крыльцо летней кухни и затаился.

На следующий день Кучум из своего укрытия не вылез, еда в его миске осталась не тронутой.

На призывы Алексея Кучум зло рычал. И кто знает, сколько бы ещё пролежал Кучум под крыльцом, если бы со-держимое его миски не привлекло внимание гуляющих по двору курей. Первой жертвой Кучума стала рябая курочка, осмелившаяся поклевать из его миски. Кучуму за это крепко

досталось и он два дня не вылезал из-под крыльца, ставшего для него таким надёжным убежищем.

Ни на какие призывы Кучум не отзывался и на все по-пытки извлечь его из-под крыльца, отвечал злобным рыча-нием. Все, даже самые щедрые подношения в миске остава-лись не тронутыми.

Бродившие по двору куры, соблазнившись оставленным обедом Кучума, подошли к его миске, и опять рябая курочка оказалась в зубах у Кучума. При этом, из всех курочек Кучум выбирал именно рябеньких, игнорируя белых. И на этот раз Кучуму всё сошло с рук, ибо достать его из-под крыльца ник-то не рискнул.

Дня через два Кучум, видимо считая, что безнаказанно съеденная им курочка — знак примирения со стороны хозяев, вышел на свободу и, виляя хвостиком, подошёл к отцу и стал с ним заигрывать.

Сидя на крыльце, отец вязал из берёзовых прутьев метлу, чтобы подметать во дворе опавшие листья. Схватив Кучума за ошейник, отец поднёс к его носу крылышко от съеденной им курицы и несколько раз стегнул Кучума берёзовым пру-тиком.

Кучум оскалился, зарычал и бросился на отца, намери-ваясь укусить его за руку.

Не ожидая от Кучума такой реакции, отец едва успел от-дёрнуть руку. На визг Кучума из дома выбежала Дина и, выр-вав из рук отца прутик, обвинила Алексея и отца в том, что именно они испортили Кучума. Алексей виновен в том, что взял Кучума без поводка в лес и позволил ему съесть рябчи-ков; отец — в том, что он не может сделать надёжную загород-ку для курей и позволяет им гулять по всему двору, везде, где им захочется.

Прижав Кучума к себе и обливаясь слезами, Дина гла-дила его по голове, спине, ласково трепала его за уши, что-то приговаривая. Уткнувшись мордочкой ей в колени, Кучум дрожал всем телом и изредка вилял хвостиком. С этого дня Кучум стал признавать только Дину и только из её рук при-нимал еду. Каждый раз он провожал её в школу громким ла-

ем и с нетерпением ждал её возвращения.

И сколько было радости, когда Дина приходила из школы. Отбросив портфель, она прижимала Кучума к себе, ласкала его, рассказывала ему о школе и, казалось, что он всё пони-мал, и в знак благодарности старался лизнуть Дину в лицо. Особенно счастлив был Кучум, когда Дина доставала из портфеля что-нибудь вкусненькое от своего школьного завт-рака.

… Готовясь уйти в тайгу на несколько дней, Алексей сидел летней кухне за столом и заряжал патроны. Он попросил Ди-ну сходить в магазин и купить ему кое-что из продуктов.

Через окно он увидел, как Дина, возвращаясь из магазина с полной сумкой продуктов, остановилась у калитке. В этот момент к ней подошли две большие незнакомые собаки и, об-нюхав сумки, преградили ей путь. Одна из собак, что-то по-нюхав в сумке, схватила её зубами и, рыча, потянула на себя.

Дина закричала. Не успел Алексей подняться из-за стола, как со двора, порвав верёвку, на улицу через открытую ка-литку стремительно выскочил Кучум и сразу же вцепился зу-бами в эту собаку. С налёту он сбил её с ног и, вцепившись ей в горло, начал ожесточённо трепать.

Собака вывернулась, вскочила на ноги, и ей удалось сбросить с себя Кучума, который был намного меньше и слабее её.

Теперь уже она вцепилась клыками в горло Кучума и стала его душить. Вторая собака вцепилась в крестец Кучума и, теперь уже вдвоём, они стали его трепать.

Алексей выскочил их кухни, растерянно искал глазами по двору какую-нибудь палку, но услышав отчаянный визг Ку-чума, уже не раздумывая, бросился ему на помощь. Ударом кулака он выбил из забора штакетину и изо всех сил начал бить собак.

Собаки, бросив Кучума, с визгом кинулись бежать.

Алексей наклонился над лежащим на земле Кучумом. Сильно покусанный собаками, не имея сил подняться, Кучум громко визжал от боли, его шея и задняя ножка были в крови.

Больше двух недель всей семьёй выхаживали Кучума, но больше всех с ним возилась Дина. Она постелила для Кучума

в своей комнате старенькую шубку, поставила мисочку с во-дой, кормила его с рук, выносила на улицу. Вернувшись из школы, Дина почти не отходила от Кучума, и он всё больше и больше привязывался к ней.

Алексей тоже старался найти время для общения с Кучу-мом, но только вечерами, когда вернувшись из тайги, ему не надо было писать контрольные и курсовые работы, закрывать наряды. Но, такие вечера удавались редко.

И всё же общение с Кучумом не проходило для обоих бес-следно. Постепенно оба они привязывались друг к другу и Алексей ему много прощал: погрызенные новые модные туф-ли, которые Алексей надевал всего три раза — на свадьбу дру-га и два раза — в клуб на торжественный вечер по случаю праздников; погрызенные новые ичиги, таинственное исчез-новение меховой рукавицы…

После выздоровления Кучум, уже достаточно окрепший, ни за что не хотел признавать верёвку и быть привязанным. Видя намерение отца посадить его на цепь, Кучум прятался под крыльцом летней кухни, откуда даже Дине выманить его было практически невозможно. Нередко Кучум просто убе-гал со двора и возвращался поздней ночью.

По посёлку стали распространяться слухи о том, что ста-ли пропадать куры. При этом кто-то заметил, что пропадают куры именно рябой масти.

Дошедшие до Алексея слухи насторожили всех: получа-лось, что это проделки Кучума. За Кучума заступилась толь-ко Дина, утверждая, что пока Кучум не пойман с поличным, обвинять его в похищении курей нельзя. При этом она как бы мимоходом обмолвилась, что Кучум почти постоянно убегает за Алёшей в тайгу.

Алексея это сообщение насторожило: он часто на своих охотничьих путиках обнаруживал пропажу приманок, причём капканы не срабатывали, а исчезновение приманок Алексей мог объяснить только появлением собаки, чьи следы он встречал на путике. Но, чья это собака — он так и не узнал.

Однажды в древесном капкане, прикреплённом невысоко на дереве, Алексей нашёл останки белки. Но, кто мог съесть белку — он так и не определил, так как следы около капкана

были запорошены снегом.

Прошёл ещё один год. Кучум для охоты явно не годился, и все попытки натаскать его были напрасны: Кучум рвал дичь. Все старания отучить его от этого были бесполезны — а усыпить его — было слишком жестоко: Кучум уже стал пол-ноправным членом семьи, и с этим необходимо было счи-таться.

Особенно настойчиво на защиту Кучума встала Дина, в слезах убеждавшая всех, что не все собаки должны быть обя-зательно охотничьи. Кучум, как будто чувствуя в Дине на-дёжного защитника, относился к ней с ещё большей предан-ностью.

Однажды, возвращаясь домой по путику, Алексей встре-тил Кучума, бежавшего ему навстречу. Кучум был несказан-но рад встрече и подбежал к Алексею, радостно виляя хвос-том. Видимо, он уже с аппетитом кого-то съел и теперь был в прекрасном настроении.

Прыгнув Алексею на грудь, он облизал ему руки и ухит-рился лизнуть в лицо.

Отстегнув от карабина ремень, Алексей прикрепил его к ошейнику Кучума и спокойно на таком поводке привёл его домой. Дома ружейный ремень он заменил на цепь. Но, по-могло это ненадолго. Купленная в магазине «Охотник» цепь для Кучума не годилась: он её часто рвал. И чем взрослей он становился, тем чаще и убедительней доказывал, что изгото-вители цепи о существовании Кучума просто не знали.

Порвав в очередной раз цепь, он стал бегать с обрывком цепи на ошейнике и посадить его снова на цепь без риска быть укушенным, никто не решился.

И теперь, отправляясь в тайгу, Алексей старался уходить так, чтобы спящий под крыльцом летней кухни, Кучум его не видел. На сей раз, видимо, Кучума обмануть не удалось…

… Алексей вышел на берег Катэна. В этом месте Кэу, впадая в Катэн, разбивается на два рукава и несколько мелких и узеньких проточек, пересыхающих летом и промерзающих зимой до дна. В месте впадения этих рукавов образовался глубокий залив с быстрым течением. Даже сейчас, сквозь сковавший залив лёд и толщу снега было слышно зловещее

клокотание воды.

Алексей достал из рюкзака топор и, вырубив жердь, по-пробовал прочность льда. Сразу, под самым берегом, где был бой воды и сильное течение, жердь легко пробила толстый слой снега слипшегося и вошла в воду.

Пройдя немного вверх по берегу, Алексей ещё раз испы-тал жердью прочность льда: жердь также легко проткнула слипшийся под берегом снег.

Алексей огляделся, пытаясь в наступающих сумерках найти подходящее место для перехода реки. Не далее полуто-ра километров ниже по течению сквозь снежную мглу при-зывно и маняще просвечивали огни посёлка, и где-то среди этих огней светятся огни родного дома….

Алексей прошёл ещё немного по берегу и дошёл до зало-ма — хаотично нагромождения деревьев, принесённых водой с размытых берегов и перегородивших протоку. По залому осторожно, боясь оступиться и упираясь палкой в лёд, Алек-сей перешёл протоку. Также осторожно, простукивая впере-ди себя лёд жердью и выверяя каждый шаг, он перешёл и вторую протоку.

Алексею оставалось перейти Катэн и он, отбросив жердь, смело ступил на лёд. Сделав несколько шагов, Алексей оста-новился, посмотрел на противоположный берег, на светящие-ся огни посёлка, потом вернулся и, подняв жердь, стал осто-рожно переходить реку. Катэн в этом месте не широк, но ко-варен: отмели и перекаты, промерзающие до дна, чередуются с глубокими ямами с быстрым течением и водоворотами, лишь слегка прихватываемые тонкой корочкой льда даже в сильные морозы. Пока Алексей переходил Катэн, его жердь несколько раз, пробив тонкий и ещё неокрепший лёд, уходи-ла в воду.

Теперь, оказавшись на своём берегу, Алексей передох-нул, похвалив сам себя за осторожность и предусмотритель-ность, и удерживая жердь в руке, направился к посёлку.

Идти по берегу через кусты с жердью в руке было тяже-ло, и Алексей взял её на плечо, придерживая рукой. Ему оста-валось пройти совсем немного: пересечь небольшую, про-мёрзшую до самого дна проточку, да узкую, как лезвие ножа

и заросшую редким и чахлым кустарником косу, а там и до дома доплюнуть можно.

Сразу за косой, с правого берега в Катэн впадает река Ко — быстрая и коварная, берущая своё начало из распадков од-ной из самых высоких и красивейших гор Сихотэ-Алиня — горы Ко. В месте впадения реки Ко в Катэн — неширокий, но глубокий плёс, который Алексей в расчёт не брал: в этом месте летом мальчишки постоянно купались, соорудив из до-сок нырялку, прикрутив её проволокой к наклонной вербе. Эту нырялку, с белеющей в сумерках шапкой снега на отпо-лированных детскими ногами досках, уже было хорошо вид-но.

А как только плёс затягивало льдом, сюда устремлялись эти же мальчишки и, пробив лунки, ловили ленков на личи-нок жуков-короедов. Даже сейчас, в сгустившихся сумерках, прошиваемых насквозь снежными вихрями, угадывались не-глубокие ямки, запорошенные снегом.

За плёсом, на подмытом быстрым течением обрывистом берегу, с наклонившимися к самой воде тальниками — отгоро-женный штакетником и примыкающий к конторе лесничест-ва лесопитомник с укрытыми снежным покрывалом сажен-цами.

Почти рядом с конторой лесничества — дом лесника Сала-това, с которым Алексея связывала не только совместная ра-бота, но и тёплые, дружеские отношения, не смотря на боль-шую разницу в возрасте: Салатов относился к Алексею, как к сыну.

А от лесничества, не далее как в десяти минутах ходьбы — типовой двухквартирный бревенчатый дом, с двором, обса-женным принесёнными из леса кустами жимолости, калины, барбариса и двумя раскидистыми рябинкам по обе стороны калитки.

Каждое утро, выходя из дому, Алексей любовался гроздь-ями припорошенных снегом оранжевых ягод на ветвях, сог-нутых под их тяжестью.

Предчувствуя тепло родного очага и домашний уют, Алек-сей прибавил шаг и широко размахнувшись, отбросил в сто-рону жердь, ставшую уже ненужной.

С каким-то, по-детски радостным чувством, он предста-вил себе, как распахнёт дверь, войдёт в дом и увидит сидя-щую за столом маму. Перед мамой, в большом блюде, накры-том вышитой салфеткой — горку вкусных пирожков, которые мама пекла каждый раз, когда Алексей уходил в тайгу.

Алексей представил отца, сидящего на диване с газетой на коленях и не отрывающего глаз от телевизора, показываю-щего «Новости»; сестрёнку Дину за письменным столом над учебниками; избалованного кота Тимофея, блаженно спящего на кровати Дины…

Широко и смело шагая, Алексей вышел на лёд плёса.

Где-то под ногами, скованная льдом бурлила вода, и даже дующий ветер, смешанный со снегом, не заглушал её глухого рокота.

Алексей успел пройти не больше десятка метров, когда под ним внезапно затрещал лёд и Алексей, не успев опом-ниться, одной ногой провалился в воду. Потеряв равновесие, он упал на лёд и, пытаясь подняться, упёрся на руки. В этот момент, глухо захрустев, лёд проломился и Алексей почувст- вовал, как стал медленно проваливаться в воду.

Напрягая силы, он судорожно пытался выбраться из по-лыньи, но руки скользили по обломкам льдин, вставших на дыбы, и Алексей всё больше погружался в воду.

С замиранием сердца, он чувствовал, как ледяная вода медленно просачивалась сквозь одежду, огнём обжигала те-ло и намокающая одежда камнем тянула вниз.

Алексей отчаянно пытался вырваться из этой западни, упираясь локтями в края полыньи и стремясь нечеловеческим усилием вытолкнуть из воды своё тело, но под его тяжестью лёд с предательским хрустом ломался, превращаясь в кашу из мокрого снега и осколков льда.

Холодея от охватившего его ужаса, Алексей чувствовал, как промокшая отяжелевшая одежда, тяжёлый рюкзак и кара-бин неумолимо тянули в клокочущую пучину, а упругие струи воды, клокоча в полынье в диком водовороте, били его в спину и с силой толкали под лёд…

Уже почти не контролируя себя, Алексей дико закричал и, судорожно растопырив пальцы, пытался зацепиться за не-

ровности льда, но его пальцы, сгребая такой чистый и пу-шистый снег, медленно скользили по льду, оставляя на снегу глубокие борозды.

Оцепенев от ужаса неизбежной трагической развязки, он медленно погружался в ледяную воду, когда кто-то сбоку рванул его за воротник куртки, и стал с силой тянуть на лёд и чье-то горячее дыхание обдало затылок.

Резко повернув голову, Алексей прямо перед лицом уви-дел крепкие лапы Кучума.

Скуля, Кучум дрожащими от напряжения лапами упирал-ся в такой ненадёжный край полыньи, рискуя оказаться в ле-дяной воде вместе с хозяином.

Собрав последние силы, Алексей рванулся вперёд и вбок, в сторону, куда тянул Кучум и, упершись локтями в край по-лыньи, навалился грудью на лёд. Лёд под ним треснул, не вы-держав веса человека и собаки, и Кучум, взвизгнув, сосколь-знул в воду, навалившись всей тяжестью своего тела на Алек-сея и погружая его в воду.

Бурлящий водоворот с кусками битого льда подхватил Кучума и закружил в полынье.

Судорожно работая лапами, Кучум пытался вылезти из полыньи, и в какой-то момент, ему это удавалось, но каждый раз лапы его соскальзывали, и он снова погружался в воду, в мессиво мокрого снега и кусков льда.

Кучум ещё раз рванулся к краю полыньи, и в бурлящем водовороте он на какое-то мгновенье оказался за спиной Алексея.

Сделав отчаянный рывок, Кучум упёрся лапами в рюкзак и висящий за спиной Алексея карабин и, напружинив тело, с плеском выскочил из полыньи на лёд, едва не утопив Алек-сея. На какое-то мгновенье Алексей с головой погрузился в воду и, вынырнув, сделал отчаянную попытку вырваться из смертельной западни.

Выскочив из полыньи на лёд, Кучум резко развернулся и мёртвой хваткой своих клыков схватил рукав куртки Алексея и, упершись лапами в смерзающийся снег полыньи, сделал сильный, отчаянный рывок. Оборванный конец цепи ошейни-ка оказался под рукой Алексея, и он крепко ухватился за не-

го.

Почувствовав в руке надёжную опору, Алексей локтем свободной руки навалился на край полыньи и, помогая Ку-чуму, сделал сильный рывок вперёд.

Лёд предательски затрещал, но выдержал. Кучум, как бы предчувствуя грозящую опасность, стал с ещё большей си-лой тянуть Алексея. Теперь, имея под рукой слабую, но хоть какую-то опору, Алексей ещё раз попытался взобраться на лёд, но висящий на поясном ремне подсумок с патронами за-цепился за край полыньи и предательски мешал вылезти на лёд.

Кучум, словно читая мысли хозяина, отпустил рукав и, крепко схватив Алексея за воротник куртки, из всех сил стал тянуть на себя и вверх.

— Кучум, родненький! Ну, ещё чуть-чуть…, ну…, ещё… — дрожа от холода и нервного напряжения, шептал Алексей.

И Кучум, слыша невнятное бормотание хозяина, стал с ещё большей силой тянуть Алексея, взвизгивая и дрожа всем телом от страшного напряжения. Алексей навалился грудью на край полыньи и, вытянув вперёд руки, сделал отчаянное усилие подтянуться на руках.

Почувствовав, что он уже лежит грудью на льду, Алексей стал энергично, стараясь изо всех сил, упираться локтями, за-дубевшими на морозе пальцами цепляться за неровности смерзающегося снега.

Кучум, крепко стиснув зубы и дрожа от напряжения, про-должал с силой тянуть Алексея.

Алексей чувствовал, как Кучум, сантиметр за сантимет-ром, вытаскивает его из полыньи. Подтянувшись на локтях, Алексей пытался перевернуться на спину, стараясь откатить-ся как можно дальше от полыньи, но с рюкзаком за спиной и карабином это сделать было не возможно, а промокшая и пропитанная водой одежда сковывала движения.

Алексею удалось встать на колени, и он стал отползать от полыньи, ещё не веря в своё спасение. Он попытался встать на ноги, но Кучум снова схватил его за воротник куртки и с силой рванул на себя.

От сильного и резкого рывка, замерзающий и обессилив-

ший Алексей упал лицом в колючий, смерзающийся снег, по-чувствовал солоноватый вкус крови на разбитых губах.

 

 

Упираясь руками в лёд, Алексей пытался подняться, но Кучум, взвизгивая и дрожа от напряжения, продолжал та-щить его, уже почти совсем обессилившего, к берегу, не да-вая подняться на ноги.

Теперь Кучум уже не помогал Алексею, а мешал. Опер-шись на локоть, Алексей, насколко ему позволяли силы, не глядя наотмашь ударил Кучума по морде.

Взвизгнув, Кучум отскочил в сторону, не понимая, за что его ударили.

Опираясь закоченевшими и уже теряющими чувстви-тельность руками, Алексей с трудом поднялся на ноги. С про-мокшей насквозь одежды стекала вода, превращая под нога-ми снег в жидкую кашицу, которая почти сразу же смерза-лась.

Взвизгнув, Кучум одним прыжком подскочил к Алексею, рванул его за куртку и, громко лая, отскочил в сторону бере-га.

Едва устояв на ногах, Алексей посмотрел на Кучума. Мокрый, весь залепленный снегом, который на пронизываю-щем ветру уже начал смерзаться комками, Кучум громко ла-ял, то прыжками бросаясь к берегу, то снова возвращаясь к Алексею.

Подбежав к Алексею и дёрнув его за покрытые ледяной коркой штаны, Кучум с громким лаем бросился к берегу и скрылся в сумеречной снежной круговерти.

Алексей, напрягая последние силы, неуверенными ша-гами направился к берегу. Идти было тяжело: намокшая одежда, замерзая и хрустя, сковывала движения, в ичигах при каждом шаге хлюпала ледяная вода, обжигая холодом ноги.

Где-то впереди, за стеной падающего снега, неистово за-ливался громким лаем Кучум.

Алексей успел дойти только до лесопитомника, когда уви-дел, что во дворе Салатова зажёгся свет, и в снежном вихре появилась тень.

Алексей ускорил шаги, насколько позволяла ему задубев-шая на морозе одежда. Кучум на какое-то время замолк, по-

том снова громко залаял.

Лай Кучума приближался. Вот он выскочил из снежных вихрей и, подбежав к Алексею, громко заскулил. Громко гавкнув несколько раз, он снова рванулся вперёд и скрылся в вихрях снега, громко и с остервенением лая.

Лай Кучума перешёл на взвизгивание и к его голосу доба-вился лай Бельчика. Теперь обе собаки лаяли дуэтом и их го-лоса стали приближаться.

Алексей напрягая силы ускорил шаги, уже совсем не чув-ствуя окаменевших от холода ног.

Из снежной мглы появились силуэты бегущих навстречу собак и за ними — тёмный контур быстро идущего человека. Когда человек приблизился, Алексей узнал в нём лесника Са-латова.

— Дя-дя-дя П-п-па-ша, — Алексей пытался объяснить Сала-тову, что с ним произошло, но губы, ставшие на холоде каки-ми-то деревянными, его не слушались, зубы стучали и весь он дрожал от пронизывающего до костей холода и нервного напряжения.

— Молчи, Лёша! Молчи, сынок… Всё понятно… Давай дер-жись и бегом! Только бегом! Слышишь? — и, подхватив Алек-сея под руку, с силой потянул его к дому.

Последние метры Алексей прошёл как в бреду. Он пом-нил, как громко стучали по полу коридора обледенелые ичи-ги, как поскользнувшись на крашеном полу, он едва не упал, но был подхвачен на лету сильными руками дяди Паши и вы-шедшим по его зову сыном Сергеем. Вдвоём они втащили Алексея в дом.

— Рая! — крикнул дядя Паша своей жене, хрупкой и, не по го-дам подвижной, женщине — Давай скорее водку… или само-гон…, что там у нас есть! И… одежду сухую, что там… най-дёшь! Серёжа, сынок! — обернулся он к сыну — бегом к Смоля-ковым и скажи дяде Степану, чтобы он срочно пришёл к нам. Что Алёшка провалился — не говори: у тёти Зины сер-дечко слабое, не надо, чтобы она расстраивалась. Просто ска-жи… скажи, что Алёшка у нас, пришёл с охоты и надо помочь донести домой дикое мясо. Понял? — выжидающе посмотрел на Сергея и, не дожидаясь от него ответа, скомандовал: — А

коли понял — дуй!

Сергей быстро накинул на себя куртку и, уже на ходу на-девая барсучью шапку, шмыгнул в дверь.

Поставив на стол бутылку водку и большую банку само-гона, тётя Рая кинулась в другую комнату и вернулась с воро-хом одежды ля Алексея.

Дядя Паша стал раздевать Алексея. Сняв хрустящие лед-ной коркой куртку и штаны, он стал ножом разрезать обмот-ку на ичигах. И пока он ножом разрезал ледяную корку, уже сковавшую ичиги, тётя Рая заставила Алексея выпить стопку водки и стала растирать ему грудь, руки и спину самогоном, надела на него тёплую рубаху и толстый вязаный свитер.

В тепле Алексею стало особенно холодно, его колотил страшный озноб, зубы стучали и Алексей, как ни пытался рассказать, что с ним произошло, ему это не удавалось.

Когда с ичигами было покончено и они, гулко стукнув, отлетели в угол, дядя Паша схватил Алексея, как мешок картошки в охапку, усадил его на диван и приказал тёте Рае выйти из комнаты. Сорвав с Алексея всё, что ещё осталось из его мокрой одежды, он стал растирать ему ноги самогоном, приговаривая, что бывает ещё хуже. Теперь, растерев Алексея, он помог ему надеть тёплое бельё, шерстя-ные носки и уложил на диван, накрыв толстым одеялом.

Алексей дрожал от сильного озноба и, ощущая приятное тепло сухой одежды, укрытый тёплым одеялом, он никак не мог согреться. Дядя Паша сходил на кухню, принёс в стакане водки и что-то из еды в миске. Алексей выпил водку как воду и только теперь почувствовал, как внутри разливается прият-ное тепло и необычную лёгкость в теле.

Во дворе залаял Бельчик, в коридоре послышались то-ропливые шаги и в широко распахну-тую дверь, опережая от-ца, вбежала мама.

— Алёша! Что с ним? — она поджала губы и на её глазах вы-ступили слёзы — Я же чувствую, что с ним что-то случилось! — она увидела на полу кухни горку мокрой одежды Алексея, растекающуюся лужу на полу и ещё не растаявший лёд на ичигах.

— Успокойся, Зина — дядя Паша взял её под локоть и пытал-

ся успокоить — ничего страшного не случилось… Ну, прова-лился…, немного промок. Сейчас вон лежит — дядя Паша при-открыл занавеску на двери — под одеялом… Оттаивает — и лу-каво улыбнувшись, подмигнул Алексею.

В комнату, где на диване лежал Алексей, вошла мама. Она присела на краешек дивана и, поправив одеяло, положил ему руку на лоб. По её щекам потекли скупые слёзы. — А я как чувствовала, что с тобой что-то должно было случиться. — Она кончиками пальцев украдкой вы-терла слёзы. — У меня сегодня всё из рук валилось, как ты ушёл… Никогда такого не было раньше… — и она прикусила губы, что не расплакаться.

— Мам…, да успокойся… не надо — Алексей как мог, старался успокоить маму. Он взял её за руку и нежно поцеловал ла-донь — Всё хорошо, мама, теперь уже всё хорошо…

В комнату вошли отец и за ним — дядя Паша.

— Ну…, что сынок…, нырнул… говоришь, немного… — отец, как всегда, пытался пошутить.

— Это тайга, сынок, там всё возможно, но не всё возможно и предусмотреть… Главное — не раскрывать «варежку» — отец хотел сказать что-то ещё, но в комнату вошла тётя Рая.

— Хватит, Степан, его уму — разуму учить! Он теперь второй раз на грабли уже не наступит и сам любого научит! — она взяла отца за локоть — Давайте к столу, а то всё остынет. А ты Павел, — она обернулась к мужу — Приглашай гостей за стол! Там от Алёшкиного лекарства ещё осталось…, надо за его здоровье, а не то выдохнется…

Подмигнув Алексею, дядя Паша вместе с отцом прошёл на кухню.

Ощущая приятное тепло, разливающееся по телу, Алек-сей слышал, как они садились за стол, как тётя Рая упрекнула маму в том, что они с отцом совсем их забыли и редко захо-дят в гости, и только благодаря Алёшке, к худу или к добру, они, наконец-то, зашли.

Потом дядя Паша попросил отца быть «разводящим» и наливать всем по полной за Алёшкино здоровье, и за то, что всё благополучно закончилось. И, уже засыпая, Алексей ус-лышал, как дядя Паша рассказывал о том, как Кучум разбу-дил их своим громким лаем и как неистово скрёбся когтями в

дверь, как дядя Паша вышел на улицу в нижнем белье и Ку-чум, схватив его за штанину, потянул к калитке, а потом от-пустив штанину, кинулся в калитку и с громким лаем вернул-ся обратно. И снова, схватил дядю Пашу за штанину, потянул его в калитку…

Веки Алексея становились всё тяжелее и тяжелее и он, уже проваливаясь в сломивший его сон, услышал о том, что поздно выпитая вторая стопка — это зря испорченная пер-вая….

… Алексей проснулся от приглушённых и невнятных раз-говоров, доносящихся из кухни. Открыв глаза, он не сразу со-образил, где находится и только осмотревшись и узнав голоса дядя Паши и тёти Раи, вспомнил всё, что с ним произошло.

В комнату осторожно вошёл дядя Паша и, увидев, что Алексей уже проснулся, улыбнулся: — Ну, доброе утро, Алё-ша! Как чувствуешь себя? Как отдохнул? — услышав голос мужа, в комнату заглянула тётя Рая: — О-о! Уже проснулся! Павел, чего пристал к парню с расспросами, зови его к столу, а то уже время обеда, а он ещё и не завтракал… Вчера как вы-пил и не закусил даже, еда в миске осталась не тронутой…

Алексей встал, быстро одел на себя, всё, что приготовил ему дядя Паша, не спеша умылся. Сели за стол. Тётя Рая до-стала из-за стола не начатую бутылку водки и на удивление дяди Паши ответила, что у неё было своя «заначка». Выпили за здоровье Алексея, а потом — за всё самое хорошее.

Сложив просушенную одежду в свой рюкзак, Алексей от души поблагодарил Салатовых за своё спасение и помощь и, попрощавшись, вышел на крыльцо.

Тётя рая, в накинутом на плечи пуховом платке, вышла на минутку проводить Алексея и тут же вернулась в дом, ру-гая непогоду. Прощаясь с дядей Пашей, Алексей крепко по-жал ему руку и ещё раз поблагодарил за своё спасение.

— Ты, Алексей, не меня благодари. Ты уже был готовый полуфабрикат…, свежемороженый, как селёдка или навага в нашем магазине… Ты, Алёша, Кучума, Кучума благодари! Если бы не он, то — ловили бы тебя или то, что от тебя оста-лось где-нибудь на косе по Хору… около Бичевой… Это — если бы нашли… Вспомни, сколько человеческих душ уже

забрали и наш Катэн, и Кафэн… Про Хор я уже и не говорю… Так, что ты, сынок, не меня, а Кучума благодари…, это он твой спаситель и ты ему жизнью обязан… Ну ладно, бывай, а то ветер… — и крепко пожав руку Алексею, дядя Паша вошёл в дом, на прощанье дружески подмигнув Алексею.

Слова Салатова оттянутой веткой больно хлестнули Алек-сея и где-то под сердцем тревожно заныло. Только сейчас он вспомнил про Кучума и как будто вновь увидел его промок-шего, всего залепленного мокрым снегом и превратившегося в сплошной снежный ком…

За ночь метель разбушевалась. Снежные вихри, нанизан-ные на леденящий ветер, били в лицо колючим снегом, сме-тали с крыш домов снег, закручивались в диком танце за по-стройками, заборами. Такие метели были всегда, когда север-ный ветер, врываясь между сопок как в коридор, дул вдоль русла Катэна.

Алексей спешил домой, не замечая злых колючих снеж-ных вихрей, хлеставших в лицо и думал о Кучуме, спасшим его от неминуемой смерти. Он чувствовал, как стучит сердце, сжатое тисками тревожного, нехорошего предчувствия.

Каким же долгим и трудным казался ему к дому…

Алексей спешил по заметённой за ночь снегом улице, не замечая ничего, оставшись наедине со своей болью и трево-гой…

Распахнув широко двери, он не вошёл, а скорее, влетел в дом. Не обратив внимания на удивление и радостные воз-гласы родных, Алексей, не сняв рюкзака и карабина, прямо с порога, едва сдерживая дыхание, тревожно прохрипел: — Ма-ма, где Кучум? Вы его вчера видели? Где Ку-чум?… Вы…, что… оглохли? Кучум… где?

По тому, как растерянно переглянулись родители, как побледнела Дина, Алексей понял, что Кучума они не видели, и что он, весь промокший, залепленный смерзающимся сне-гом, мог спрятаться от разбушевавшейся непогоды под крыльцом….

От нехорошего предчувствия Алексею стало жарко.

Круто развернувшись и не закрыв за собой дверь, он вы-скочил на крыльцо. Холодный пронизывающий ветер ударил

в лицо Алексея. Он растерянно оглядел двор: за ночь метел повсюду намела сугробы и уже успела замести прочищенные утром дорожки к калитке, дровянику и сараю… Крыльцо лет-ней кухни, под которым всегда прятался Кучум, занесло сне-гом выше колена…

— Кучум! Кучум! — крикнул Алексей — Кучум! Кучум!

— Кучум! — стали звать вышедшие на крыльцо отец и Дина.

Кучум не отозвался, и только злой колючий ветер охапка-ми бросал им в лицо холодный снег.

Отбросив карабин в снег, Алексей побежал к крыльцу и, встав на колени, стал голыми руками разгребать утрамбован-ный ветром снег. Набитый одеждой рюкзак мешал Алексею.

Разогнувшись и, не поднимаясь с колен, Алексей сбросил с себя рюкзак и снова, наклонившись, с каким-то злым ожес-точением, не замечая холода и леденящего ветра, стал руками разгребать снег. Жарко дыша, в сбившей набок шапке, он всё грёб и грёб…

Вот под крыльцом, освобождённым от снега, показался небольшой просвет.

Алексей заглянул в него и с ещё большей энергией при-нялся разгребать снег, с каким-то диким остервенением от-брасывая его в стороны.

Отец стал помогать ему, разгребая снег лопатой. Нако-нец, проход под крыльцо был расчищен, и Алексей, стоя на коленях, заглянул под крыльцо….

Алексей замер в оцепенении, каким-то неестественным дрожащим голосом позвал Кучума, потом лёг на живот и, рывком сбросив с головы шапку, полез под крыльцо…

— Кучум… Кучу-ум… как же… так… Кучу-у-ум…. Дружок ты мой, как же…так…. Кучу-у-у-ум!

Медленно вылезая из-под крыльца, Алексей с трудом вы-тащил тяжёлое, всё облепленное ледяной коркой и уже зако-ченевшее тело Кучума…

Северный ветер, врываясь во двор из-за построек и закру-чиваясь спиралью в диком неистовом танце, осыпал снегом непокрытую голову Алексея. Но, он не замечал этого….

Алексей стоял на коленях и прижимал к себе бездыханное тело Кучума. Дрожащими пальцами Алексей гладил куски

льда, покрывшие густую шерсть Кучума, тщетно надеясь, что там, под этим ледяным панцирем ещё теплится искорка жиз-ни, что ещё бьётся верное сердце преданного друга, ценой своей жизни спасшего его, Алексея…

Алексей прижал к груди голову Кучума с уже невидя-щими и остекленевшими глазами, гладил его залепленную снегом мордочку с белой лысинкой на лбу и, не стыдясь сво-их слёз, громко, по-бабьи в голос, заплакал навзрыд…

 

Примечания

1

путик — отмеченная затёсками на деревьях и вырубленным кустарником тропа, по которой охотник ставит капканы и самоловы;

(<< back)

2

солонцы — искусственные подкормки из минеральных солей, необходимых диким животным для роста и укрепления костей;

(<< back)

3

лабаз — хранилище для продуктов, сооружаемое невысоко над землей для предохранения их от грызунов;

(<< back)