Все русские – философы. Это самая думающая нация, после древних греков, разумеется.
Если считаешь, что Микеланджело писал свои фрески в Сикстинской капелле по приказу папы римского, то ты – делец. А если уверен, что это – великое послание гения человечеству, тогда ты, возможно, небезнадежен.
Дети богачей – несчастные люди. Они всегда выступают неким эквивалентом интеллигентности в семейном кругу, будто бы затем, чтобы оправдать количество денег, которыми владеют их родители. Меня готовили стать художником, потом – управлять аукционным домом. А это бесконечные переговоры с иностранцами по всему миру.
Если из вас кто-то дернется, урою всех, мазафака, завалю всех на месте, твою мать!
Ее ошарашенный взгляд опустился к полу, и она увидела лежащего на спине Эмиля. Он прижимал руки к боку и тихо подрагивал от смеха.
– Всегда так хотелось произнести эту фразу, – извиняющимся тоном сказала она. Эмиль повернулся на бок, сложился пополам и пытался не смеяться, кровь толчками выливалась у него между пальцами. Вера добавила, не зная, что еще сделать:
– Эт-то из «Криминального чтива».
– Тебе идет, – выдохнул Эмиль, глядя на нее снизу вверх.
– Что?
– Ты… одуванчик такой… и «HK416». Тебе идет, можешь идти грабить банки.
Вера виновато улыбнулась, глядя, как он прижимал к телу красные от крови пальцы. Где же Зоя
Я интроверт и социопат, люблю провести вечер с книгой или за просмотром любимого фильма. На самом деле, если носить маску в обществе, то уж делать это полноценно. Меня никто не придет убивать из-за моих денег и моей коллекции, никто не будет хотеть моего наследства и ждать, когда я напишу завещание.
До чего же искусные маски порой носят люди! Она так не умела. Если ей было плохо, она грустила, если хотела кого-то убить – тоже, а радовалась, только когда на душе было по-настоящему светло. И никак иначе
Пейзаж за окошком джипа становился все холмистей. У побережья росли пальмы и средиземноморские сосны, по обочинам появлялись небольшие поселения с аккуратными домиками, выкрашенными в желтый цвет, белыми ставнями и красной черепицей крыш. Вера точно попала на открытку, но радоваться такому счастью не могла. Ее душила неопределенность – то, что мозг воспринимал как наивысшую опасность.
Память призвана служить защитным механизмом, но в случае с Даниелем что-то пошло не так. Порой мы забываем страшное, наслаиваем на правду вымысел, который потом становится для нас другой правдой. Мозг так устроен – для него не важно, случилось ли что-то на самом деле, он может принять любую яркую иллюзию за истинную информацию и хранить ее в голове до конца жизни.
Я боюсь, что-нибудь еще произойдет… и не успею сказать. Я хочу… просить тебя стать моей невестой. Ты выйдешь за нищего сына миллиардера, у которого за душой только этот старый книжный?
Вера опешила, выдернула руки, отстранившись, а потом машинально схватила Даниеля за локти.
– Но мы знакомы четыре дня!
– Для того чтобы понять, твой человек или нет, достаточно одного взгляда, одного слова. Сильные чувства… в нашу эпоху клише и сплошных симулякров – это большая редкость, почти невозможное явление. Я никогда прежде ничего похожего не испытывал. Это именно то, о чем говорила мама, – сила, что заставляет творить. Но мать ошибалась, она может рождаться не только из страданий, а еще и из всепоглощающего счастья, слепого и необъяснимого. И ты, Вера, причина этих чувств, мыслей, внезапного открытия, которое явилось мне в стенах Нотр-Дам-де-Виктуар… той ночью, когда мы сидели в тишине церкви. Я боюсь опошлить всю эту прекрасную магию, продолжив свои дурацкие объяснения… – на одном дыхании проговорил