Оглавление

Чёрный кот Шрёдингера

[Майра, прости меня, что использовал твое имя в этом рассказе]

За окном стал доноситься мелодичный звук, который он слышал каждый день. Ему хорошо была знакома эта мелодия. Она была из песни «Бабочка», которую он хотел сочинить в юности.

Он долго слушал эту прекрасную мелодию в своей постели. Майра еще не проснулась. Она лежала, отвернувшись лицом к стене; она всегда так спала. Ее спина всегда была открытой. «Пусть спит, сегодня якшанбе[1]», — подумал он. Укрыл спину Майры краем одеяла.

«Да, пора вставать», — выскользнул он из постели, не измяв одеяла. Сев на колени, сделал несколько движений для растяжки и поднялся. С семнадцатого этажа открывался божественный вид на море. За окном пара белых голубей, вытянув клюв, ждала еды. Осторожно открыв затвор окна, он вдохнул морской воздух в свои легкие.

Кашель начал душить его. Он, обняв живот руками, несколько раз сильно закашлял. «Черт побери… Слава Богу, прошло». Он подтолкнул куски пищи, оставшиеся с вечера и сложенные в пластиковую коробку, к черному коту, который царапал окно с уличной стороны.

Встал перед зеркалом. «Скоро весна!..» — приятная дрожь прошлась по нему. Одеяло опять соскользнуло со спины Майры. «О, Боже, эта девушка простудится…», — подойдя к ней, взял ее в охапку вместе с одеялом, прижал к себе. «Хорошо, Майра, снова встретимся сегодня вечером», — он, сложив одеяло, положил его на курпачу[2]. Свернув постель, прислонил её к углу стоймя. Умывшись, прошел на кухню. Он всегда готовил себе завтрак сам. На этот раз тоже так сделал. На самом деле, что сложного в этом? Достаете все, что хотите из холодильника, кладете на стол, нажимаете кнопку электрочайника, бросаете ломтики хлеба в тостер и жарите…

— Испортился, не трогай! — старуха Садбарг, высунув голову из отверстия для дымохода, которое приходилось дверью подвала, хриплым голосом накричала на него. — Газ пропускал, не могла дышать дома, вечером поставила баллон на веранду, полностью опустел, вернула на место.

Он не ответил. Ногой откатил газовый баллон в угол комнаты. Спеша свернул дюрмек[3] из лаваша, купленного вчера в узбекской столовой, схватив свои малярные инструменты, которые он положил под лестницей, вышел из подвала.

— Боякчи[4], сегодня пора платить за аренду, не забудь!

Старуха Садбарг называла его «боякчи», вместо «Албая» или, как все говорят, «Албайджона», и каждый раз думала, что так его долг становился еще больше. А он морщил лицо, чтобы старуха Садбарг могла насладиться своим унижающим обращением. На самом деле, если бы старуха Садбарг называла его «боячи[5]», а не «боякчи», он бы питал меньше ненависти к этой женщине, которая годилась ему в бабушки.

                                     * * *

Он завел кабриолет и дождался прогрева двигателя. Вытянув шею, посмотрел на двух голубей у окна: «Невидно их, наверное, улетели… Самые счастливые среди птиц– это во́роны. Представьте, сколько раз в жизни они видели, как расцветал кизил!»

Сел в машину. «Поехали!» — у него это было слово, заменяющее «бисмиллях[6]». Повернув руль, вышел на дорогу Нурек. Погода была прохладной, но он не захотел поднимать покрытие машины.

Мужчина с редкой бородой силой впихнул огромную корзину через дверь автобуса и встал рядом с ним:

— Есть свободное место, додарджон[7]?

— Есть, ака, проходите, — он встал и уступил место редкобородому.

Выйдя из машины, он зашагал в сторону магазина. Сегодня будет совсем другой день! Он наконец-то смог завершить свою новую работу, которую писал масляными красками. Художник позвал своих друзей на первый показ. Был уверен, что им понравится его работа. Если бы только и Майра смогла прийти. Он накроет стол для своих гостей: «Немного леденцов, чая и арахиса, три или четыре горячих самбус[8] на каждого. Если не хватит, возьму еще».

— Это я не советую вам, акаи-Албай, — приподняв запястьями свои отвисшие груди, сказала женщина, у которой он делал покупки через день, разломала одно из печений, на которые он указал рукой, понюхала его и бросила обратно в коробку, — отсырели, заплесневели.

Достав из кармана ключ, вставил его в замок. Дверь была открыта: «Может быть, они пришли раньше меня. Хорошо бы, если б меня первой встретила Майра!»

— Что это за цвет, зачем ты этим цветом вымазал здесь?! — как только он вошел в дверь, заорала хозяйка квартиры. — Разве я не говорила тебе, покрась в синий цвет?! А я-то не могла понять, что он мешает там несколько часов, сидя в углу! И какую же мебель мне выбрать для сочетания с твоей цыганской желто-красной стеной?! Сдохни, но покрась заново. Пусть будет синий! Я даю тебе деньги, чтобы ты делал то, что я говорю!

— Будет сделано, апаи-Дилрубо, я покрашу в синий, — он опустил голову.

Сняв куртку, повесил ее в шкаф в углу мастерской, сел на качающуюся табуретку, посмотрел на картины, которые развесил на стене. Обнаженный портрет Майры был накрыт белой тканью. Вспомнив странное поведение своей невесты за два месяца до того дня, когда она сбежала с другим, он улыбнулся. Он не мог завершить груди Майры.

— Кажется, ты не видел эту девушку голой, — сказала его невеста и, расстегнув блузку, обнажила свою грудь, — хочешь, я полностью разденусь, а ты смотри и рисуй.

— Чтобы было готово к вечеру! — сказала хозяйка квартиры упрямым тоном. — Завтра придет посмотреть моя сестра, — она пальцем пригрозила ему, — понял?! Моя сестра человек искусства, узнаешь, что будет, если ей не понравится! Дырку от бублика получишь, а не свои деньги.

Он переоделся. Надел свой чекмень. Посмотрел на себя в зеркало, которое было прикручено к двери шкафа изнутри. «Твоя одежда похожа на луг!» — если бы Майра увидела его чекмень, испачканный разноцветными красками, обязательно так сказала бы. Он убрал из мастерской все, что мешалось под рукой, и унёс в заднюю комнату. Переложив леденцы в блюдце, выставил их на стол, самбусы завернул в полотенце, чтобы они оставались теплыми. Поставил чай.

«До прихода ребят вставлю „Цветы“ в рамку». Насыпал гвоздей в карман чекменя. Достав молоток, несколько раз рассмотрел картину с разных сторон. Поместив изображение в рамку, заколотил. «Позже закреплю клеем».

Постучали в дверь. С радостью рванул к двери. Художники всегда заходят в комнату по росту — сначала низкорослые, а потом длинные. Он не знал почему, но не сомневался, что в этот раз будет то же самое. Майра, у которой улыбка не сходила с губ, зайдёт в самом конце. Не было смысла уступать ей дорогу, все равно пропустила бы всех вперед.

— Мастер, потише стучите в стену, в доме больной ребенок, — сказала дама в возрасте тридцати пяти-сорока лет, теребя воротник своего халата, у которой под глазами появились мешки из-за бессонницы.

— Простите, апа, я скоро закончу, — он запнулся, — я крашу стены апаи-Дилрубо, должен закончить к вечеру, если не успею, она не заплатит мне.

— Да чтоб твое лицо покрылось кара-яра[9]! –он не смог уловить, было ли адресовано это проклятие соседки ему или апаи-Дилрубо.

Проведя рукой по периметру рамы, проверил, не было ли заноз. «В порядке. Рамочник — умелый парень, в его работе не к чему придраться». Нашел петлю рамки, повесил ее на гвоздь в стене. «Цветы» озарили вид стены, от них исходил свет. «Интересно, за сколько пойдут? Смогу с легкостью продать, иншаллах[10]! Как продам, сразу проложу дорогу к своему дому в Дангаре!»

Его друзья с шумом ввалились в мастерскую.

— Покажи-ка, что ты создал?!

— Вот это мне нравится! А почему написал со спины? Можно было бы и лицо показать.

— Ааа, самбуса! Запах сводит человека с ума. Для нас взял или будешь писать натюрморт?

— Это то, что ты недавно написал? Хммм…

— Странно, Албай-ака, как будто не ты писал. В других картинах цвета играют, а здесь… И с каких это пор ты влюбился в синий цвет?!

— Как ты ее назвал? Что это за буква? Да, это «Д». «Дьявол очищается»?!

Если не принимать во внимание звук льющегося время от времени чая, в комнате наступила тишина.

— Майра не смогла прийти… Она хотела прийти, но… ты же знаешь, она тяжело переносит беременность.

— …

— Акаи-Албай, почему ты так сделал? Не смог найти другого дьявола? Зачем тебе это? Тебя выдвигают, приглашают на выставки, вскоре получишь приглашение из «Хизби-Халг»[11]. Еще говорят, что тебе предоставят дом на проспекте Рудаки. Да, да, я так слышал. На прошлой неделе акаи-Рахматулло обронил в кафе перед Оперой… Ты знаешь ведь, с кем акаи-Рахматулло водится? Ты не боишься клейма «Нахзати-Исламии»[12]?

— Очень похож? — спросил Албай с грустью в голосе.

— Не сомневайся! Все черты его — смотри, нос, брови, подбородок, ухо…

— Я же изменил его глаза. Точнее, взгляд…

— Как ты изменил?! Думаешь, то, что ты покрасил его зрачки в красный цвет и пропитал кровью, сделает его неузнаваемым? Тебе кажется, тем, что ты создал его отображение в воде, смог отвлечь внимание? Нет, не получилось, акаи-Албай.

— …

— Спрячь это, чтоб не видели.

— Может я смогу продать это русским? У российских военных есть хорошие деньги. Это они контролируют «Афганский маршрут»… Они купят и продадут его европейцам по отличной цене.

— Нет, ака, нет, спрячь, зачем европейцам азиатский дьявол?!

— Хорошо… Спрячу… Заверну и брошу в подвал, не буду держать на виду.

                                     * * *

В коридоре послышался голос хозяйки квартиры. Он остановился. Быстро закрыл окно, чтобы сквозняк не захлопнул двери. Хозяйка квартиры пришла с несколькими гостями.

«Да, вероятно, та симпатичная дама и есть сестра апаи-Дилрубо… но если не считать элегантного шарфа, которым она обвязала шею, по ее полосатой одежде нельзя сказать, что она человек искусства».

— Это и есть твой мастер? — симпатичная дама направила на него указательный палец, на который было надето сразу несколько колец, украшенных сверкающими камнями.- Посмотрим, что он сделал? Кажется, он не здешний, да? — она посмотрела на свою сестру.

— Да, ападжон, я туркмен, — сказал он робким голосом, — мои предки из Дашогуза.

— Что, в ваших местах не нужны маляры, что ты добрался до наших краев?

— …

Гости, расхаживая по комнатам, разговаривали о чем-то, перебивая друг друга. Среди смешанных голосов он пытался различить, о чем говорила апаи-Дилрубо с сестрой.

— Твой мастер очень хорошо нанес цвета. Видишь, нигде не остались следы от кисти, — все другие одобрения прекрасной дамы, за исключением этих слов, напоминали больше выставление напоказ своих знаний, нежели просто оценку работы. — Мне больше нравится цвет этой комнаты! Синие стены наполняют комнату воздухом.

Он поднял с пола кисть, которую уронил. С искусственной любезностью посмотрел на даму. Хозяйка квартиры, радуясь словам сестры, сунула руку в сумку, вытащила оттуда пачку купюр в пятьдесят сомонов[13].

— Но… — ее сестра хотела что-то сказать. Хозяйка квартиры быстро вернула деньги на место, со стуком закрыв круглые защелки сумки.

Он хотел сказать, что «надо было покрасить эту стену в тон цветущего кизила», но промолчал, чтобы не разозлить хозяйку квартиры.

— Дилрубо, — сказала ее сестра, — я должна сказать тебе кое-что, напомни, попозже скажу, — это была последняя фраза, которую симпатичная дама сказала перед тем, как повернуться и выйти за дверь.

Дверь захлопнулась. «Не понравилось, — опустившись на колени, нанес на лицо синюю краску, оставшуюся на кисти. — Будь ты проклят, теплый цвет!»

                                     * * *

Он спустил «Дьявола…» вниз, в подвал. Сюда не ступала чья-либо нога, кроме него самого и Майры. Его самые сладкие беседы с Майрой происходили здесь, в этом полумрачном подвале. Он несколько раз пытался поцеловать Майру в темноте, но она закрывала лицо руками, затем, прислонив голову к стене, печальным голосом, запинаясь, сказала: «Албайджон, я ведь замужем».

«Нет, эта картина не для подвала. Пусть, кто что хочет, то и говорит, я повешу прямо на входе, на самом видном месте. И буду показывать каждому клиенту, который придет».

Он вернулся в мастерскую. Стоя у входной двери, стал смотреть на стены. Карандашом отметил самое заметное место, прибил туда гвоздь. Встал, долго поглаживая рамку рисунка. «Интересно, сколько дьяволов видели во́роны?»

— Албай Кушан? — мужчина в черной тюбетейке, которая была вышита белыми бута, положил руку ему на плечо.

— Да, я, — вздрогнул он.

Гость, который был одет в черный плащ, как правительственные чиновники, вытянув шею, захотел посмотреть на картину, но он спрятал ее за спиной.

— Проходите, пожалуйста, — он позвал гостя зайти. — Хотите чаю?

— Албай Кушан … — гость прошел и, скрестив ноги, сел на курпачу, — Ал-бай Ку-шан… я пришел купить картину, что у тебя есть?

— Есть, у меня есть хорошие картины, пейзаж, натюрморт, портрет… что вас больше всего интересует, акаи…?

— Хакимджон Шопаев! — гость произнес свое имя с особой торжественностью, сунул руку в нагрудный карман, убедившись, что то, что он положил, на месте, быстро вытащил руку оттуда.

«Шопаев!? У Майры такая же фамилия», — приятное тепло прошлось по нему. Он улыбнулся гостю как дорогому человеку.

— Меня интересуют портреты, — гость, прислонив пиалу к губам, сделал полный глоток чая.

Он поставил портреты, которые рисовал для продажи, перед гостем. Гость брал картины по одной и внимательно рассматривал их, приближая к глазу. Затем пробурчал под нос что-то невнятное и отложил в сторону.

— А больше нет, Албай Кушан?

— Нет, акаи-Хакимджон, больше нет.

Гость встал и прошелся по комнате.

— А что за картину вы выдержали в руках?

— Эта? — он показал ему картину, которую, отвернув, прислонил к стене. — Это не портрет.

— Ничего, дай посмотрю.

Гость перевернул картину:

— О Боже! Даже рога поставил… — он снова прислонил картину к стене. — Сколько мне дать за нее?

— Сможете дать две тысячи сомони? — чтобы переубедить гостя, он намеренно назвал высокую цену.

— Договоримся, — ответил гость многозначно, — а это почему ты накрыл?

— Это не для продажи, акаи-Хакимджон, — это — семейная картина, я нарисовал для себя.

— Посмотрим? — гость, не дожидаясь ответа, протянул руку и снял покрывало с портрета Майры. Часто моргая глазами, он смотрел на картину и, скомкав покрывало, бросил его в угол комнаты:

— Так… Хммм… Кто-нибудь видел это?

— Нет, только я сам смотрю, акаи-Хакимджон, — ответил он мягким голосом, чтобы подавить смущение, вызванное поступком гостя.

— Женщина всегда подобна белому холсту, замажь ее скорее всем тем, что у тебя в душе! — сказал гость с нескрываемой злобой. — Только постарайся, чтобы краска быстро высохла, Албай Кушан, иначе ее коснутся черные руки, душа сильно защемит. Я покупаю это, — гость, развернувшись по-военному, схватил картину «Дьявол очищается». — Пришлю деньги попозже.

«Слава тебе Господи, — он задвинул затвор двери, как только вышел гость, — две тысячи сомони!» Улыбнулся. «Кажется, ему понравилась картина Майры. Нет, приятель, ни за какие деньги я не продам ее».

Он снял портрет Майры со стены: «Нет, я никогда больше не закрою твоё лицо… но я должен защищать тебя от посторонних глаз. В темноте, но на свободе!»

Поддерживая раму, спиной вперёд спустился в подвал. Повесил картину на один из старых крючков.

                                     * * *

В дверь снова постучались. Хозяйка квартиры прошла и еще раз посмотрела на комнаты.

— Завтра принесут мебель, соберись и уходи. Я заплачу тебе после того, как будет установлена мебель.

— Вечером… я должен заплатить за квартиру сегодня вечером, апаи-Дилрубо, пожалуйста…

— За день или два Земля не сойдет со своей оси, потерпишь…

— Я потерплю, апаи-Дилрубо, но старуха Садбарг не потерпит. Меня не пустит домой…

— Пусть, — хозяйка квартиры пожала плечами, — на свете много подвалов, арендуешь один из них.

Он собрал инструменты для покраски, попрощался, не называя имени хозяйки квартиры, и закрыл за собой дверь. Спустившись по лестнице, стал у входа в блок. Ему не хотелось возвращаться домой. Не хотелось встречаться со старухой Садбарг… Он сунул руку в карман. «На чай хватит, — засунул несколько сомони еще глубже в карман, — может быть…» Он вспомнил слова, которые однажды ему сказала его бывшая невеста. «Албайджон, — сказала его невеста, — ты плохой человек, моя мама насильно обручила нас, а ты обрадовался. Насильно можно сорвать плод, но цветок насильно не распустится. Я выбрала место, где я могу расцвести». Затем сказала: «Когда у тебя будут проблемы, дай мне знать, я помогу тебе». Ни тогда, ни сейчас он не понимал, произнесла невеста последние слова, чтобы утешить его, или хотела ослепить его глаза светом своего будущего счастья. «Нет, мне не нужна помощь! — он произнес эти слова громко, чтобы убедить себя. — Я сам найду выход!»

Бросив сумку через плечо, вышел из блока.

                                     * * *

Погода намного смягчилась. Стал расхаживать в мастерской. «Я соберу своих друзей, отвезу их в Ховалинг. В Бадахшане тоже хорошо, но в тех местах все еще очень холодно. Может быть, пойти в Ходженд? Хмм… А как Курган-Тепе? Две тысячи сомони хватит как минимум на пятерых. Неделю подышим чистым горным воздухом».

Внезапно погас свет. «Ничего, — подумал он, — включат попозже».

В соседних дворах матери звали своих детей домой. Больше всех матери боятся, когда выключают свет в сумерках.

Из подвала донесся звук. Навострив уши, прислушался. Зажег спичку и поднял ее над головой. Носком своей обуви нашел лестницу и осторожно спустился в подвал. Снова зажег спичку. Одна из картин на стене сорвалась с крючка и упала на бетонный пол.«Боже мой! Портрет Майры!» — он бросил угасающую спичку, сел на пол, по наитию нашел картину и поднял ее. Прямо в темноте стал водить рукой по картине.

— Жалко, повредилась. В нескольких местах даже краска отвалилась.

— Албай Кушан, акаи-Албааай!

— Пожалуйста, заходите, я здесь, в подвале. Уже выхожу. Свет отключили. Скоро включат.

— Албай Кушан, мы принесли деньги за картину, мы люди Хакимджона Шопаева, днем он сам приходил. Брат апаи-Дилрубо, сын тети Садбарг, — постепенно, находясь в подвале, он мог более отчётливо слышать голос, — мы говорим о муже Майры, генерале Шопаеве. Не выходи, мы сами идем.

Лестница, спускающаяся в подвал, осветилась ручным фонарем, а затем раздались звуки тяжелых ботинок.

Под мостом сидели двое мужчин. Перед ними был расстелен картон, на котором была еда. Свет уличного фонаря, просачиваясь через ветки тополя, падал на них.

— Угощайся, путник, — один из мужчин, схватил бутылку водки за горло, ударив щелчком по стеклу бутылки, показал ему, — подойди, согрей душу.

Ему протянули кусок картона. Постелив под себя, он сел.

— Почему у тебя лицо посинело, ако? Тебя избили? — другой мужчина, спросив с ходжендским акцентом, протянул ему пластиковый стакан полный водки.

— Нет, я боячи, — он залпом выпил водку, — крашу стены. Я крашу черные стены розовой краской. Иногда заказывают синий цвет, — взял из консервной банки кильку, бросил в рот.

— Да, прибыльная профессия, ты, вероятно, хорошо зарабатываешь. Купишь нам выпить?

Он, сунув руку в карман, бросил несколько купюр в один сомони на стол. Самый молодой среди мужчин, хватив купюры, побежал за водкой.

Какой-то черный кот, помяукав, стал тереться хвостом об его ногу. Он взял полную горсть хвостов килек, сложенных в кучу в углу на картоне, и положил их перед котом.

— Прогони его, очень наглая морда, с утра сколько раз кормили его.

— Пусть ест, все равно выбросим хвосты, — он погладил голову кота.

— Освежить тебе водку, акоджон? — не дождавшись ответа, мужчина наполнил его стакан.- Как тебя зовут?

— У меня нет имени. Просто можете звать меня боячи или боякчи, если вам угодно.

— Не стесняйся нас, акоджон, — мужчина рукой ударил его по колену, — все, кто приходит сюда ночевать под мостом, являются нашими братьями.

— А вот и я! — мужчина, который ходил за водкой, поставив бутылку на картон, занял свое место. — На пол-литра не хватило, купил чекушку.

— Дай Бог здоровья боячи, возьмет еще одну в рассрочку.

— Кстати, о боячи… девушки в магазине говорили, что какой-то боячи по имени Албай Кушан покончил с собой. Его тело нашли в подвале.

— Не сказали, почему покончил? — спросил пренебрежительно другой мужчина.

— Нет, не сказали, просто сказали, пустил пулю в сердце, а затем, чтобы не мучиться, пустил еще одну пулю себе в затылок. Говорят, что все его тело было синим.

                                     * * *

Издали донеслось мяуканье кота. Он оглянулся. В темноте ничего не было видно.

Шум проезжающей по мосту автомобильной колонны, заглушил голос кота…

Ташкент -Душанбе, 2005

 Якшанбе — воскресенье

 Курпача — узкий, длинный хлопковый стеганный матрас

 Дюрмек — бутерброд в виде трубочки

 Боякчи — маляр

 Боячи — художник

 Бисмиллях — «во имя Аллаха» (на арабск.)

 Додарджон–брат (младший)

 Самбуса — (также: самса́) — самостоятельное блюдо, схожее с пирожком, произвольной (квадратной, треугольной или округлой) формы с начинкой

 Кара-яра — заболевание, характеризующееся развитием острого зоонозного инфекционного серозно-геморрагического и некротического воспаления.

 Иншаллах — «если на то есть воля Божья» (на арабском.)

 «Хизби-Халг» — «народная партия» (пропровительственная)

 «Нахзати-Исламии» — Партия исламского возрождения. Террористическая организация, запрещенная на территории РФ

 Сомони — национальная валюта Республики Таджикистан

Мятные конфеты

Свернув на дорогу в сторону лагеря беженцев, я остановился. Мне хотелось запечатлеть в зрачках сердца зрелище, открывшееся передо мной: изношенные крылья палаток, истонченные от ветхости паласы, беспорядочные как надгробные камни мусульманского кладбища, ряды бесчисленных шатров, покрытые выцветшими полосками хлопковых дорожек… Возле водовозной машины очередь женщин с пластиковыми ведрами в руках… Мужчины со скрещенными на груди руками, безмолвно застывшие под навесом, сквозь щели которого сочились солнечные лучи…

Воздух был недвижим. Каждый мои шаг рождал в нем клубы густой пыли.

Дядя Осман стоял передо мной такой же, как и на фотографии. В тени своей лачуги он протирал украшенный перламутровыми кольцами руль, оставшийся от «Виллиса».

Я подошел к нему. Он приставил правую руку козырьком к глазам и долго разглядывал меня. Но не узнал. Протер толстые очки, всмотрелся в мое лицо снова…

                                     * * *