ЛИЦА РАЗГОВАРИВАЮЩИЕ:

КРИТОН, СОКРАТ, ЭВТИДЕМ, ДИОНИСИОДОР, КЛИНИАС И КТИЗИПП.

 

Крит. С кем это, Сократ, разговаривал ты вчера в Ликее? Вы окружены были такою толпою народа, что, подошедши послушать вас, я никак не мог вслушаться в предмет вашего рассуждения; а когда приподнялся на пальцы, — мне показалось, что с тобою беседовал какой-то иностранец. Кто он такой?

Сокр. О котором иностранце спрашиваешь ты, Критон? Там был не один, а два.

Крит. Тот, которого я разумею, сидел третий по правую твою руку, а между вами — маленькой сын Аксиоха[1], который на мой взгляд, очень подрос, так что, по возрасту, как будто не многим отстает от нашего Критовула, только тот сухощав, а этот полон, красив и хорош лицом.

Сокр. Иностранец, о котором ты спрашиваешь, Критон, был Эвтидем, а по левую руку возле меня сидел брат его, Дионисиодор, и также участвовал в разговоре.

Крит. Я не знаю ни того ни другого, Сократ.

Сокр. Видно, какие-то новые софисты[2].

Крит. Откуда они? и в чем состоит их мудрость?

Сокр. Родом они, думаю, оттуда же, где и были, то есть из Хиоса[3]; потом переселились в Туриос, а из Туриоса ушли в нашу сторону и проживают здесь уже много лет. Что же касается до мудрости, о которой ты спрашиваешь, то чудеса, Критон; они все знают! До сих пор я не понимал, что такое всезнайка, а теперь — вот дивные атлеты! Это уже не акарнанские братья [4]: те были могучи только телесными силами; а эти во-первых — люди сильные и по телу, в таком роде боя, в котором можно побеждать всех[5], по тому что мастера не только сами владеть оружием, но за известную плату — научить и других тому же; люди сильные ходить и по судам, где лично подвизаются и наставляют охотников говорить и писать судебные речи. Доныне они были искусны только в этом, а теперь уже вполне увенчали свое все победительное искусство: доныне по крайней мере один род борьбы оставался у них не испробованным; а теперь и это так усовершено ими, что никто не в состоянии против них и заикнуться. Вот как сильными сделались они в устных состязаниях и в опровержении всякой мысли, ложная ли она, или истинная! И так я думаю, Критон, вверить себя этим мужам; потому что они обещаются в короткое время сделать и всякого столь же сильным.

Крит. Как, Сократ! разве не пугают тебя лета? Ведь ты уже стар.

Сокр. Нисколько не пугают, Критон. Я имею достаточную и утешительную причину не бояться их. Сами Эвтидем и Дионисиодор, можно сказать, уже в старости начали учиться этой мудрости, этому вожделенному для меня искусству состязаться. За год, или за два, они не были мудрецами. Одного только боюсь: не подать бы повода издеваться над этими иностранцами, как над Конном Митровийским, цитристом, который до ныне продолжает учить меня на цитре. Дети, сотоварищи мои в его школе, смотря на нас, и меня осмеивают, и Бонна называют учителем стариков: как бы не подвергнуть и их такому же поношению. Да может быть они и сами того же боятся, и не вдруг соглашаются принять меня. Я уже подговорил, Критон, некоторых стариков ходить вместе со мною на уроки Конна: других подговорю посещать уроки Эвтидема и Дионисиодора. Да почему бы и тебе, Критон, не быть моим товарищем[6]? А для приманки, поведем детей твоих: принимая их, они, знаю, будут учить и нас.

Крит. Не мешает, если тебе угодно, Сократ. Но прежде скажи о мудрости этих людей, что бы знать, чему мы будем учиться у них.

Сокр. Подожди, услышишь. Будто я и не могу сказать, как бы не понял их? нет, я очень понял, помню и постараюсь пересказать тебе все с начала. По внушению какого-то бога, там, где ты видел меня, то есть в раздевальнице[7] сидел я один и уже хотел встать; но вот вдруг — обычное мне знамение, гений[8], и я опять сел. Вскоре после того вошли Эвтидем и Дионисиодор со множеством, как мне показалось, учеников своих. Вошедши, они начали прохаживаться в крытой галерее, и еще не сделали двух-трех поворотов, как вошел Клиниас, который действительно очень подрос, твое замечание справедливо, а за ним толпа приятелей его и, между прочими, некто Ктизипп Пеанийский, прекрасный и добрый юноша по природе, но задорный по молодости. Клиниас, заметив при самом входе, что я сижу один, подошел прямо ко мне и сел по правую мою руку, как сам ты сказал. Дионисиодор и Эвтидем, увидев его, сперва остановились и разговаривали друг с другом, время от времени поглядывая на нас, — а я внимательно наблюдал за ними; потом подошли к нам, и один из них, Эвтидем, сел подле мальчика, а другой подле меня с левой руки, прочие же — кому где случилось. Я поклонился им, так как и прежде по временам видался с ними; потом, обратившись к Клиниасу, сказал: Клиниас! представляю тебе Эвтидема и Дионисиодора, мудрецов в вещах не маловажных, а великих. Они знают все, относящееся к войне, — все, что нужно знать человеку, желающему сделаться искусным полководцем, то есть, как располагать и весть войско, как сражаться оружием; они могут также научить, как помогать самому себе в судах, в случае какой-нибудь обиды. — Когда я сказал это, Эвтидем и Дионисиодор обнаружили свое неудовольствие; потому что, посмотрев друг на друга, улыбнулись. Потом первый из них примолвил: не этим уже мы серьезно занимаемся, Сократ; такое занятие у нас только между делом. — Тут я изумился и сказал: значит, ваше дело, должно быть, прекрасно, если подобное занятие для вас только безделка. Скажите же, ради богов, в чем состоит это прекрасное упражнение? — Мы признаем себя способными, Сократ, отвечал он, превосходнее и скорее всех преподать добродетель. — О Зевс! вскричал я, какое великое дело! Да где нашли вы это сокровище?[9] А я, думал о вас так, как сей час же говорил, что вы то есть с особенным искусством действуете оружием, да так и рассказывал о вас. Помнится даже, что и сами вы, в первое время прибытия к нам, объявляли о себе тоже. Но если теперь поистине обладаете и этою наукою; то умилосердитесь[10]; от души приветствую вас, как богов, и прошу у вас прощения в прежних словах своих. Впрочем смотрите, Эвтидем и Дионисиодор, правду ли вы сказали? Ведь не удивительно не верить, когда обещаете так много. — Будь уверен, Сократ, что правду, отвечали они. — Поздравляю же вас с таким приобретением гораздо более, чем великого царя с владычеством. Однако ж скажите мне: намерены ли вы объявить всем об этой мудрости, или думаете как иначе? — Для того-то мы и приехали сюда, Сократ, чтобы объявить о себе и учить, кто пожелает учиться. — О, ручаюсь, что все пожелают, кто не знает вашего искусства! Вот я первый, потом Клиниас, а там Ктизипп и все эти, сказал я, указывая на друзей Клиниаса. А они уже очутились вокруг нас: Ктизипп сперва сидел, кажется, далеко от Клиниаса; но когда Эвтидем, разговаривая со мною, наклонялся вперед, потому что между нами был Клиниас, и заслонял его от Ктизиппа, он, желая смотреть на своего друга и вместе слушать разговор, первый вскочил с своего места и стал против нас. Потом его примеру последовали и другие, обычные приятели Клиниаса и друзья Эвтидема и Дионисиодора. На них-то указал я Эвтидему и примолвил, что все они готовы учиться. В самом деле, как Ктизипп, так и прочие изъявили сильное желание и в один голос просили его показать опыт своей мудрости.

Тогда я сказал: Эвтидем и Дионисиодор! как хотите, а надобно и их удовлетворить, и для меня сделать это. Показать себя во многом дело конечно не малое; но скажите мне по крайней мере: того ли только, кто убежден, что должно у вас учиться, можете вы сделать добрым человеком, или и того, кто еще не убежден, потому что вовсе не почитает добродетели предметом науки, а вас ее учителями? то есть, к вашему ли искусству, или к иному какому-нибудь, относится также знание убедить человека, что добродетель изучима и что вы именно те люди, у которых можно научиться ей самым лучшим образом? — Точно к нашему, Сократ, отвечал Дионисиодор. — Поэтому вы лучше, нежели кто-либо из современников, можете расположить к философии и добродетели?[11] — Думаем-таки, Сократ. — Отложите же все прочие рассуждения до другого времени, сказал я; а теперь покажите себя только в следующем: доставьте мне и всем присутствующим удовольствие; убедите этого мальчика, что должно философствовать и любить добродетель; это к нему, по его возрасту, идет. Я и прочие, здесь находящиеся, сильно желаем, чтобы он был самым лучшим человеком. Перед вами сын Аксиоха, следовательно, внук Алкивиада старшего, и племянник того, который ныне здравствует; имя его Клиниас[12]. Так как он молод, то мы опасаемся, чтобы кто-нибудь, предупредив нас, не развратил его и, пользуясь его молодостью, не наклонил мыслей его к каким-нибудь другим предметам. Поэтому вы пришли весьма кстати. Если для вас не составит это труда, испытайте нашего мальчика, побеседуйте с ним в нашем присутствии. — Почти так говорил я. — На это Эвтидем решительно и смело сказал: какой труд, Сократ; лишь бы юноша согласился отвечать. — О, к этому-то именно он и привык, заметил я: друзья, то и дело, обращаются с ним, часто спрашивают его и заставляют разговаривать; следовательно в ответах он будет вероятно смел.

Но как бы лучше рассказать тебе, Критон, что за этим последовало? Дело немаловажное — уметь, при повторении, удержать такую необыкновенную мудрость. Приступая к рассказу, не призвать ли и мне на помощь Муз и Мнимосину, как призывают их поэты? — Начал Эвтидем и, помнится, следующим вопросом: Клиниас! Какие люди обыкновенно учатся: умные, или невежды? — Ребенок, так как задача была трудна[13], покраснел и в недоумении посмотрел на меня; а я, видя, что он смешался, сказал: не робей, Клиниас, отвечай смело: то или другое тебе кажется? может быть чрез это получишь великую пользу. — В ту же минуту Дионисиодор наклонился ко мне почти на ухо с комическою улыбкой, и молвил: предсказываю тебе, Сократ, что как ни ответит дитя, во всяком случае будет обличено в ошибке[14]. — Между тем Клиниас уже отвечал; так что мне более не нужно было возбуждать его к смелости: он отвечал, что учатся умные. — А называешь ли ты кого-нибудь учителями, спросил Эвтидем, или не называешь? — Называю. — Но учители не суть ли учители тех, которые учатся, как например, цитрист и грамматист были твоими и других детей учителями, а вы их учениками? — Согласился. — А учась чему-нибудь, вы конечно прежде не знали того, чему учились? — Не знали, сказал он. — И однако ж, не зная того, были умны? — Не так-то, отвечал он. — А если не умны, то невежды? — Правда. — Итак, учась тому, чего не знали, вы учились невеждами? — Мальчик согласился. — Значит, умные учатся невеждами, а не умными, как ты думал, Клиниас. — Лишь только он сказал это, как все последователи Дионисиодора и Эвтидема дружно, будто хор, по знаку капельмейстера[15], зарукоплескали и подняли смех. Потом, прежде чем ребенок успел порядочно вздохнуть, Дионисиодор обратился к нему и сказал: а что, Клиниас? как скоро грамматист говорит что-нибудь, которые дети разумеют слова его: умные или невежды? — Умные, отвечал Клиниас. — Следовательно учатся умные, а не невежды, и ты неправильно сейчас отвечал Эвтидему[16]. — После этого-то почитатели софистов, сорадуясь их мудрости, уже слишком много смеялись и шумели; а мы, как оглушенные, молчали. Заметив наше смущение, Эвтидем, чтобы еще более удивить нас, не давал ребенку отдыха, продолжал спрашивать, и как хороший орхист, предлагал ему об одном и том же предмете сугубые вопросы. — А что, Клиниас, сказал он: учащиеся тому ли учатся, что знают, или тому, чего не знают? — В ту же минуту Дионисиодор опять прошептал мне: Сократ! ведь и это такая же штука, как прежняя. — О Зевс! отвечал я, да и первый-то вопрос делает вам много чести. — У нас все равно неизбежны, сказал он. — Ио этому вы, думаю, пользуетесь высоким мнением у своих учеников? — Между тем Клиниас отвечал Эвтидему, что учащиеся учатся тому, чего не знают. — А Эвтидем спросил его опять, как и прежде спрашивал: как же так? знаешь ли ты буквы? — Знаю, сказал он. — Все знаешь? — Все. — Но когда человек говорит что-нибудь, разве не буквы он говорит? — Согласился. — А так как ты знаешь все буквы, то он говорит то, что ты знаешь? — И в этом согласился. — Что ж теперь? сказал он; значит, не ты учишься, когда что-нибудь говорят, а тот, кто не знает букв? — Так; однако ж я учусь, сказал он. — Но ты учишься тому, что знаешь, если только знаешь все буквы. — Правда. — Следовательно, ты неправильно отвечал, сказал он. — Эвтидем еще не успел порядочно кончить своего заключения