Оглавление

Дорогие читательницы!

Имеено для вас, таких разных, хрупких и нежных, неуверенных в себе и решительных, растерянных и целеустремлённых, я писала эти рассказы. В бурном водовороте событий, которые происходят вокруг, часто мы теряем сами себя. Силой писательского слова я старалась перенести вас в уютный знакомый мир, чтобы строки звучали бы для вас журчанием апрельской капели или потрескиванием поленьев в камине, шумом набегающей волны или птичьей трелью на рассвете… Пусть эти рассказы станут для вас той отдушиной, тем укрытием, в котором можно свернуться калачиком и расслабиться. Чтобы ничто не мешало заглянуть внутрь себя и удивиться, а может и восхититься тому, что там сокрыто.

И хотя героини моих рассказов и повести не имеют реальных прототипов, всё же они очень близки всем нам. Мы с лёгкостью можем узнать в них себя, соседку, бывшую одноклассницу, коллегу и т. п. Мы готовы распахнуть сердца для сопереживания им и от души порадоваться их удаче. Потому что мы — живые люди, которым свойственно испытывать различные чувства. И в этом наша главная ценность.

Пусть этот сборник даст вам возможность испытать настоящие высокие чувства: Любовь, Сочувствие, Удивление, Сопереживание, Гордость, Удивление, Восхищение…

Я надеюсь, что и Вы, в свою очередь, щедро поделитесь ими с окружающими. Давайте вместе творить нашу Реальность!

С уважением к моим читательницам,

маме и сестре.

С чистого листа

Повесть

Часть первая

Глава I. Нина

От Нины ушёл муж. Ушёл некрасиво, тайком, не сказав ни слова, не поздравив с выздоровлением, не пожелав ей на прощание, к примеру, счастливо оставаться. Просто оставил записку на кухонном столе: «Я подумал и решил, что так будет лучше для нас обоих».

«Долго же ты думал, Саша!» — по щеке Нины катились слёзы, оставляя мокрые бороздки. Они падали в пустую чашку, под которой и лежала злополучная записка. Слёзы почему-то катились только из левого глаза, видимо, правый просто отказывался верить тому, что прочёл.

Разговор о разводе Нина начала сама около семи месяцев назад, когда её терзали мысли о том, что она останется почти инвалидом на долгие годы, если не на всю жизнь. Представить себе Сашу, везущего её в инвалидной коляске, Нина не могла, поэтому первая предложила ему свободу от семейных обязанностей.

Тот разговор состоялся сразу же после операции. Врачи уже вынесли заключение: надеяться оставалось лишь на длительные тренировки и на то, что Нина оправится от психологической травмы. Нине было тяжело вспоминать первые недели после случившейся трагедии. Череда дней и ночей, пропитанных болью и осознанием своей беспомощности, словно тёмный омут, засасывала в бездонную глубину, и, казалось, не будет просвета. Надо отдать должное Саше, в этот сложный период он находился рядом, помогал, доставал нужные лекарства, в общем, поддерживал жену, как мог.

За пятнадцать лет совместной жизни они стали почти единым организмом, понимали друг друга без слов, вместе мотались по стране, жили в походных условиях в расположении военных частей, вместе ездили в отпуск, вместе работали на даче. Детей у них не было и это единственное, что омрачало семейную жизнь.

Только год назад Саша вышел в отставку, устроился на хорошую работу в местную администрацию. Они смогли купить квартиру в красивом уголке Подмосковья, на родине Нины. У неё тоже всё складывалось как нельзя лучше. Вернувшись к любимому делу, она тренировала ребятишек в секции легкой атлетики в местном спортивном клубе. И вот жизнь подвергла их новым испытаниям.

Был обычный рабочий день. Нина на маршрутном такси возвращалась домой после тренировок на стадионе. Внезапно перед маршруткой резко развернулась «Тойота», мчавшаяся по встречной полосе. Водитель затормозил, но не сумел увернуться от мощного удара. Двух пьяных парней спасателям пришлось вырезать из «Тойоты», кажется, они остались живы. Пассажиры маршрутки пострадали в различной степени, Нине не повезло, последнее, что она запомнила в тот злополучный день — окровавленное лицо женщины, сидевшей напротив, плач её малыша и тошнотворный запах гари. Позвоночник хоть и не был сломан, всё же из-за смещения дисков произошло защемление какого-то нерва, нарушилась проводимость нервных путей, врачи давали неутешительные прогнозы: пожизненный приём болеутоляющих лекарств.

Вот тогда Нина впервые заговорила о расставании. Саша, как порядочный человек и верный супруг, с возмущением отверг предложение жены о разводе:

— За кого ты меня принимаешь? Я что тебе — урод какой-нибудь, способный бросить жену в тяжелой ситуации?

В первые месяцы он навещал Нину ежедневно, приносил фрукты, соки, кормил с ложечки, нанял сиделку, помощь которой была просто необходима в первые послеоперационные дни, приглашал для консультаций лучших врачей. Однако со временем ноша, которую Саша поначалу тащил на своих плечах безропотно, оказалась ему не по силам.

Когда Нине стало лучше и она, превозмогая боль, встала на ноги и начала тихонько передвигаться с помощью костылей и палочки, Саша сразу как-то изменился. При встрече отводил глаза в сторону, говорил больше о своих делах, избегая темы обсуждения их дальнейшей жизни, да и приходил теперь не каждый день, а от случая к случаю, ссылаясь на частые командировки и занятость на работе.

И вот сегодня, в день долгожданной выписки, Саша обещал приехать за ней и отвезти домой. Нина с замиранием сердца представляла, как после долгих месяцев они окажутся дома вдвоём, накроют кухонный стол скатертью с яркими петухами, которую им подарила свекровь в день свадьбы. Тогда она сморщила нос и подумала: «Какой деревенский рисунок!». А сейчас подарок свекрови казался ей очень подходящим к такому случаю. «Непременно надо будет зажечь свечи» — думала Нина. Она представила, как поднимет бокал шампанского и наконец-то скажет Саше те слова, которые мысленно произносила не раз. О том, какой замечательный ей достался муж, о его преданности и верности, о том, что вместе им не страшны никакие невзгоды. Замечтавшись, Нина не заметила, как пролетел еще час. Напрасно Нина ждала мужа в вестибюле больницы так долго.

Его мобильный телефон молчал, и охранник в приёмном покое, пожалев женщину, вызвал такси и помог ей сесть в машину. Нина смущённо улыбалась, извиняясь за доставленные неудобства, а где-то в глубине души закралась необъяснимая тревога, не случилось ли что с Сашей. Оказывается, случилось.

«Что ж, видно, всё к этому шло!» — уговаривала себя Нина, оглядывая свою квартиру и не узнавая её. Без Саши всё здесь было чужим. Она вдруг остро ощутила и себя какой-то забытой, ненужной вещью. Мысли о предстоящей жизни в одиночестве пугали, и она их гнала прочь.

Почему-то некстати вспомнилась первая встреча с мужем. Это произошло в поезде Москва-Брянск. Молодой лейтенант ехал в отпуск к матери перед отправлением к месту прохождения службы. Нина ехала в том же поезде, ей после окончания пединститута предстояло отработать три года по распределению учителем физкультуры в одной из местных школ. Прогуливаясь на какой-то станции во время остановки поезда, молоденькой девушке страшно захотелось мороженого. Она встала в очередь к киоску и едва успела купить стаканчик пломбира, как поезд тронулся. Нина едва успела вскочить в вагон и в тамбуре с ужасом заметила пропажу кошелька, в котором находились все подъёмные деньги.

Молодой человек, вышедший в тот момент покурить, не мог пройти мимо рыдающей девушки. Узнав причину слёз, Саша, как настоящий мужчина, успокоил Нину и пообещал одолжить ей нужную сумму. Прямо с вокзала молодые люди отправились домой к лейтенанту, где их встретила радостная мать, принявшая Нину за невесту сына. Она сразу же усадила их за стол, пытаясь накормить, и стала расспрашивать о предстоящей свадьбе. Нина и Саша сидели пунцовые, сначала они пытались всё отрицать, но Сашина мама не отступала, и ему пришлось, подмигнув Нине, «назначить» день свадьбы. Так, с маминой лёгкой руки, молодой лейтенант увёз с собой на Дальний Восток новоиспечённую жену.

Просидев на кухне до вечера не шелохнувшись, Нина вдруг встрепенулась. С чего-то надо было начинать. Она машинально заглянула в холодильник, он был полон, Саша напоследок решил обеспечить Нину продуктами до конца жизни.

«Убрать бы не мешало…» — подумала Нина, — «Как пыльно кругом…». Но не хотелось даже двигаться с места.

Чтобы избавиться от надоевшего больничного запаха, она заставила себя принять душ, это далось ей с трудом. До смерти, до дрожи в коленях захотелось выпить чашку чая. Заварка, к счастью, была на прежнем месте, в шкафчике. В больнице она часто мечтала, как дома первым делом выпьет настоящего крепкого душистого чая из своей любимой чашки с ромашками. После чая её бросило в жар, приятное тепло разлилось по всему телу, боль в спине немного затихла. Она с трудом проковыляла в комнату, диван был разобран и постелено чистое бельё.

«Надо же, позаботился обо мне!» — присев на краешек одеяла Нина не заметила, как голова оказалась на подушке. Через минуту она уже спала. Ей приснился муж. Они стояли на вокзале у подножки вагона, он смотрел на неё жалобно и печально, но молчал. Она гладила его по голове, приговаривая, что ничего, она справится, что он все правильно сделал. У него, ещё не старого мужчины, вся жизнь впереди, ещё найдет себе молодую жену, которая родит ему детей. Она словно уговаривала мужа. Саша целовал её руки, но по-прежнему молчал. Тут поезд тронулся, Нина стала его тормошить, пытаясь добиться от него хоть словечка, но безрезультатно. Муж, словно каменный, смотрел в одну точку. «Саша, Саша, очнись! Поезд уйдёт без тебя!» — кричала Нина.

Она проснулась от собственного хрипа и от ощущения безвозвратной потери. Подушка была мокрая от слёз. За окном совсем стемнело, летний день догуливал последние мгновения. Нина потихоньку поднялась и поковыляла на балкон. С высоты девятого этажа открывался шикарный вид на озеро, они с мужем так часто любовались этой великолепной панорамой. Сейчас в фиолетовой темноте августовской ночи водная гладь, высокие заросли камышей по берегам, силуэты лодок, скрипящих и раскачивающихся на волнах, приобрели какой-то зловещий вид.

«Остается, как в дешёвых мелодрамах, броситься вниз» — шевельнулась в голове у Нины предательская мысль.

Нет, этого просто не может быть. Надо позвонить Саше, прояснить его планы, сказать, что она не против его ухода, ведь он, наверное, мучается, казнит себя, что не попрощался с ней. Нина набрала номер, и мобильный телефон в темноте зажегся огоньками, словно маленький светлячок.

«Аппарат абонента находится вне зоны доступа…» — неизменно звучала фраза, после десятого звонка, начавшая уже действовать Нине на нервы. Она с отвращением бросила телефон на диван и, уже не сдерживаясь, зарыдала в голос:

— Неужели это всё? Неужели вот так, как изношенную одежду, можно выбросить родного человека из жизни? Зачем тогда всё? Зачем были все эти годы? Нет, нет, не может быть, он вернётся! Завтра проснётся, с ужасом поймет, какую ошибку совершил, и всё встанет на свои места. Я буду стараться, ведь врачи говорили, что нужно тренироваться, и наша жизнь наладится! Саша, ну где же ты? Ну как же ты мог так со мной поступить? Даже словечка не сказал на прощание…

Проявления столь бурных эмоций ослабевший организм не выдержал. Прежде чем провалиться в забытье, Нине пришла в голову мысль, что жить в этой квартире, где каждая мелочь напоминает ей о Саше, она больше не сможет…

Глава II. Валентина Петровна

Наконец-то за окном появились первые признаки рассвета. Невидимый художник стряхнул кисть с водой и начал размывать черный фон окна, оно стало приобретать сначала темно-серый, а затем пепельно-жемчужный оттенок. Валентина Петровна вздохнула: впереди ещё один невыносимо долгий день, который нужно прожить. Сколько ей их осталось, кто знает? Восемьдесят четыре — возраст серьёзный, а через три месяца и вовсе, стукнет восемьдесят пять. За долгие бессонные ночи Валентина Петровна успевала мысленно проживать свою жизнь снова и снова.

Интересно, что в воспоминаниях разные периоды её жизни были окрашены в разные цвета. Вот взять, например, детские годы. В медово-апельсиновых тонах проявляются контуры покосившихся деревянных избушек в маленькой деревеньке на берегу Волги. Солнце в пушистом ореоле висит наверху ярким золотистым блином. Даже сейчас, вспоминая эту картину, Валентина Петровна щурит глаза и чувствует его тепло. Слышен голос матери, зовущий детей завтракать. Старушка с удовольствием вдыхает воздух и ощущает запах теплого хлебушка, испеченного матерью ранним утром и поджаренных на душистом подсолнечном масле карасей. Рот старушки непроизвольно наполняется слюной.

«Эх, надо бы рыбки сегодня пожарить, может, Славка-слесарь заглянет» — всплывает мысль. Молдаванин Славка, сантехник из местного дэза, не раз помогал ей справиться с непослушным душем. Денег за работу не брал, а только просился изредка на обед.

— Вот веришь, Петровна, так хочется иногда домашнего борщеца, аж скулы сводит! — жаловался он.

Валентина Петровна знала, что обитает он в мужском общежитии, пять человек в комнате, питаются всухомятку, да водку хлещут без меры. Славка, правда, не особо злоупотреблял, во всяком случае, к ней всегда приходил трезвый.

— Что ж ты, горемыка, не едешь домой, к семье? Всех денег ведь не заработаешь! — пеняла ему Валентина Петровна, зачерпывая щедрой рукой из кастрюли наваристого борща с чесноком и сметаной.

Славка посмеивался в усы, заглатывал первую ложку ароматного варева, зажмуривался от удовольствия, громко крякал и говорил:

— Вот прожила ты длинную жизнь, Петровна, а того не сразумела, что всему своё время!

Валентина Петровна снова окунулась в атмосферу воспоминаний. Словно наяву слышится ей лай собак в соседских дворах, крик петухов, горланящих на рассвете, остро чувствуется запах прелой ботвы свёклы в огороде. Она всегда задерживается именно в этих приятных мгновениях детства. Но, чаще всего, память не слушается и против воли скачет дальше, сначала в чёрную дыру голодных тридцатых годов, потом ненадолго пробивается тонкий бирюзовый лучик предвоенной поры, освещающий школьные годы, первую детскую любовь к соседскому Пашке. Женщина вздохнула и перевернулась на другой бок. Тут её и накрывает огромная тёмно-фиолетовая клякса: война.

Баба Валя каждый раз вздрагивает, когда доходит до этого момента и непроизвольно зажимает уши, настолько явно слышится невыносимый резкий звук разрывающихся немецких снарядов. После одного из таких взрывов, Валя осталось совсем одна. Сама она чудом спаслась, выбежав во двор за дровами. Мать, отец и два младших братика в один миг исчезли в огромной страшной глубокой воронке.

Валю, контуженную взрывом, подобрал и доставил в прифронтовой госпиталь санитарный обоз. Там, придя в себя, она увидела голубые стены палаты и белый потолок, поэтому этот период жизни так и остался в памяти светло-голубым в белую полоску. Старенький доктор, осмотрев Валю, озабоченно покачал головой и сказал, что она родилась в рубашке, значит, будет жить долго и счастливо.

«Ох, Арсений Палыч, Вы даже не представляете, насколько долгой оказалась моя жизнь», — горько усмехнулась про себя старушка.

После госпиталя была школа медсестёр, куда Валя поступила в надежде попасть на передовую и отомстить фашистским гадам за погибших родных. Красно-кровавые пятна на серым фоне — вот расцветка этого периода. Грязные бинты с засохшими каплями крови, запах карболки, вот что чувствует Валентина Петровна, добираясь в своих воспоминаниях до этого места. Она упорно училась, старалась присутствовать на операциях, делала перевязки и оказывала первую помощь раненым, всё поступающим и поступающим с фронта.

Когда Вале исполнилось шестнадцать, ее вызвал начальник школы и предложил выполнить ответственное задание. В партизанском отряде погиб врач, им срочно требовался человек, способный оказать первую помощь раненным. Для Вали это был реальный шанс посчитаться с врагом, о котором она так долго мечтала. Но она и представить себе не могла, с чем ей придется столкнуться. От этих воспоминаний защитно-болотного маскировочного цвета начинали противно ныть все кости, последствия холодных ночей в землянках. Несмотря на все лишения, физическую и душевную боль от потери близких людей, на постоянное присутствие запаха смерти, это время в памяти Валентины Петровны постепенно окрашивается лазурным цветом, цветом весеннего неба, под которым она впервые встретилась со своим Мишаней, прибывшим с большой земли на замену погибшему радисту.

Им повезло: они пронесли своё чувство через всю войну и сохранили его на все оставшееся послевоенные годы. Жили в бараке, бедно, но весело. Одна беда: в результате контузии, ночей в холодных и сырых землянках, Валя родила сначала мёртвую девочку, а потом через два года, мальчика, такого хиленького, что он не прожил и недели. Валя с мужем тяжело переживали, но не падали духом, хотели даже усыновить пару ребятишек, оставшихся после войны без родителей. Но не успели, всего-то десять лет прожили они счастливо, душа в душу- не выдержало Мишанино сердце. Так в тридцать три года, Валя осталась одна. С трудом проглотив тугой ком в горле и утерев навернувшуюся слезу, Валентина Петровна вспоминает дальше.

А дальше воспоминания снова становятся коричнево-болотного цвета, потому что жизнь без любимого мужа превратилась в болото, заросшее тиной. Она устроилась работать медсестрой в детский садик, чтобы гомон детишек отвлекал от мыслей о невыносимой утрате. Ей дали комнату в коммунальной квартире. С соседями, можно сказать, повезло: в одной комнате поселилась молодая интеллигентная семья педагогов местной школы, Василий Тихонович и Татьяна. В другой проживали в постоянном празднике Анатолий с Варварой, любители заложить за воротник по поводу и без. Валентина Петровна с улыбкой вспоминала, как разнимала Толю с Варькой, как они то ругались, то опять миловались, пока не ушли друг за другом, не выдержав бурных возлияний.

У Татьяны, с которой они крепко сдружились, вскоре родилась дочка, вот тут Валентина оказалась незаменимой помощницей для своей подруги. Она нянчилась с девочкой, когда родители были на работе, гуляла, играла, в общем, была для неё второй матерью. Но быстро бегут годы, похоронив мужа, Татьяна стала часто болеть. И здесь пригодилась Валентина Петровна, одним глазом присматривающая за страдающей от болей подругой, а другим за подрастающей дочкой. Эх, вот уж и дочка соседская институт окончила, уехала работать по распределению, где вышла замуж. И вот уже года два, как вернулись они с мужем в родной город, живут где-то в новом районе, но и она после похорон матери, сюда носа не кажет.

Валентина Петровна опять вздохнула, всё бы ничего, ходит она пока что на своих ногах и голова вроде работает нормально, да тошно жить стало, все, кто был ей дорог, уже ушли из жизни: родители, муж, дети, подруги, соседи, а она все живёт и живёт, никак не может попасть к своему Мишане.

— Залежалась я что-то, — сказала самой себе баба Валя и кряхтя слезла с постели, — вот уж и солнце встаёт, а я все валяюсь, перебираю, словно чётки, свои серо-буро-малиновые воспоминания. Ничего, Валюша, скажи спасибо, что пока сама себя обслуживаешь. Сердечко вот что-то покалывает, но ничего, мы ему сейчас валокардинчику накапаем.

Начинался ещё один долгий день. Внезапно в прихожей раздался звонок.

— Господи, кого это ещё принесло в такую рань? Разве что Славка пришел с утра борщом подзаправиться, совсем обалдел мужик, скоро ночью будет приходить! — бурчала себе под нос старушка, накинув на плечи халат и тихонько двигаясь в сторону входной двери. Не спросив, кто там, ей уже было на это наплевать, она открыла дверь. На пороге стояла, опираясь на две палки, пожилая, худая до невозможности женщина с заплаканными глазами.

— Нинк, ты что — ли?! — с трудом признала в ней соседскую дочку Валентина Петровна.

Глава III. Доктор Майя

Майя сидела на скамейке в парке и курила. Во рту было горько и противно, дым от сигареты поднимался вверх, раздражая и без того слезящиеся глаза, но женщина этого не ощущала. Она отстраненно смотрела на верхушки старых тополей, ветви которых напоминали ободранный хвост старого кота. Сюда, в дальний уголок старого парка, она приходила ежедневно с тех пор, как её попросили уйти из поликлиники. Главный врач долгое время относился к слабости женщины снисходительно, принимая во внимание сложное положение, в котором она оказалась после потери двух самых близких людей. Однако и его терпение лопнуло, когда к нему с очередную жалобой на нетрезвый вид участкового врача обратился очередной пациент. Валентин Аркадьевич вызвал к себе Майю и заставил написать заявление по собственному желанию. Вернее, сначала предложил перейти на должность сестры-лаборантки, однако, Майя сказала, что не для этого она шесть лет все ночи напролёт зубрила названия всех человеческих внутренностей.

Первые дни после увольнения у неё в квартире ещё раздавались телефонные звонки, коллеги стыдливо, будто Майя была прокажённая, выражали ей сочувствие и пытались предложить какую-то помощь. Но она в этих случаях резко прерывала разговор, бросала трубку и несколько дней потом лежала на кушетке с открытыми глазами с утра до глубокой ночи, тупо глядя в потолок. Там, на сероватом фоне штукатурки, Майя мысленно рисовала два родных силуэта: они шли к ней, держась за руки и широко улыбаясь.

Вот так же хохоча и держась за руки, Костя и Ванечка бежали к ней по берегу моря в Анапе, когда они впервые поехали отдыхать на Чёрное море. Отец и сын носились друг за дружкой по кромке моря, брызгались водой, смеялись над Майей, когда она, закрываясь от капелек воды, неуклюже плюхнулась в воду. Где-то в альбоме даже осталась фотография, на которой муж поймал именно этот забавный момент. Она замерла нелепой позе с вытянутыми вперед руками за мгновение до того, как приземлиться в воду, а рядом к ней протягивает руки сын, как будто старается удержать, не дать ей упасть.

«Господи! Ванечка, где же ты сейчас? Если бы я была рядом в тот момент! Я бы удержала!» — всхлипывала Майя, а потом торопливо шарила рукой под кушеткой, пытаясь нащупать прохладное горлышко бутылки. Водка не спасала, но притупляла боль, невыносимую, сверлившую душу и днем, и ночью и помогала провалиться в очередное беспамятство.

Константин, муж Майи, после нелепой трагической гибели сына, сломался первым. Сначала она его жалела, объясняла его запои невозможностью жить дальше без Ванечки, потом сдалась и она сама, её охватила апатия, а к виду вечно пьяного и грязного Кости, она притерпелась. Они продолжали жить в одной квартире, но с каждым днём, словно два бильярдных шара после удара опытного игрока, катились в противоположном направлении, каждый в свою яму.

Какое-то время Майя держалась, только ощущала странное равнодушие и к пациентам, и к друзьям. Но после того, как прошлой зимой Костю нашли замёрзшим в этом самом парке, Майе стало невмоготу. Она стала попивать, сначала в компании сердобольных подруг, а потом одна. Ночью, когда к горлу подкатывал жёсткий колючий ком, раздиравший все внутри, единственным спасением было приложиться к прохладному горлышку бутылки с водкой. От глотка крепкой жидкости, колючий жёсткий ком немного размягчался, а потом и вовсе пропадал. Но тупая саднящая выворачивающая внутренности боль оставалась.

А хуже всего она себя чувствовала после того, как во сне к ней приходил Ваня. Он гладил мать по голове и загадочно улыбался. Майя пыталась схватить сына за руку, убежать вместе с ним от надвигающейся беды. Но ноги во сне становились ватными, ладони сына выскальзывали из рук, и он снова и снова летел в пропасть, а она просыпалась с жутким криком. Вскочив с дивана, начинала метаться по комнате, как бешенная, натыкаясь на углы. Утром все руки были в синяках и ссадинах, под глазами, и без того опухшими от спиртного, чернели глубокие тени. Когда Майя заявлялась в таком виде на работу, коллеги отводили взгляд, понимающе переглядывались друг с другом, мол, что сказать -такое горе у человека.

Первое время после увольнения Майя как-то перебивалась, у неё были сбережения, но они очень быстро растаяли. Ежедневные выпивки и угощения случайных собутыльников требовали немалых средств. Когда деньги кончились, Майя распродала все свои драгоценности, оставив только обручальное кольцо. Оно для неё оставалось символом бывшей когда-то счастливой семейной жизни.

Костя купил его на небольшую зарплату звукорежиссёра и, делая Майе предложение руки и сердца, опустил в бокал с шампанским, как это делали в кино. Майя, красавица и модница, снисходительно смотрела на его смущение, ей нравилось ухаживание этого блондина, чем-то похожего на Пьера Ришара, популярного в то время французского актёра. Костя много рассказывал о «Мосфильме», его внимание льстило молоденькой докторше, только что окончившей мединститут. Их встреча произошла в местной больнице, куда Костя случайно попал с воспалением лёгких. Молодые люди сразу нашли общие темы для разговоров, их тянуло друг к другу. После выздоровления Костя не раз встречал Майю после дежурства с шикарным букетом цветов.

Майя была врачом от бога, стоило ей посмотреть на пациента, и она уже точно знала, как и чем его лечить. Больные просто надышаться на неё не могли. Костя поначалу ревновал, а потом стал гордиться своей невестой перед друзьями и знакомыми. Они весело проводили время, в выходные часто отправлялись за город, иногда на машине, иногда просто садились в автобус и ехали, куда глаза глядят. После свадьбы, красивой, пышной, на которой Майя была, по словам Кости, самой красивой невестой в мире, любовь разгорелась с новой силой, а через три года родился Ванечка. Сын рос и радовал родителей хорошими отметками в школе, в девятом классе они все вместе бурно обсуждали Ванечкино будущее, в какой вуз ему следует готовиться. Им везло во всём: была любимая работа, крепкая дружная семья, уважение среди коллег и знакомых.

Идиллию прервал трагический нелепый случай. После окончания одиннадцатого класса Ваня с ребятами в сопровождении учителей, решили пойти в поход. Лето стояло чудесное, ночи были тёплые, поэтому родители были не против.

Майя вспомнила, как перед уходом, Ваня взгромоздил на плечо набитый всякой всячиной рюкзак, а она, смеясь, сказала, что слишком тяжела ноша для двух дней похода. Сын чмокнул её в щёку и закрыл за собой дверь. Дверь в счастливую и беззаботную жизнь.

Из похода Ваню повезли сразу в больницу, спасти парня не удалось: многочисленные внутренние повреждения от падения с высоты оказались несовместимы с жизнью. Взбираясь на небольшую горку, ребята не заметили узкое ущелье, края которого заросли густым борщевиком. Когда Ваня исчез, они даже не сразу поняли, что он сорвался и упал вниз на самое дно. Было громкое разбирательство, учителям, сопровождавшим детей, пришлось несладко, но всё это Майя помнила довольно смутно. Друзья сына потом ещё долго приходили к ней, помогали ходить за продуктами, и в других делах, но ей было тяжело их видеть, она отказывалась от их услуг, и в последние месяцы, никто уже её не тревожил.

Она медленно и плавно опускалась на дно омута безразличия, ходила неумытая, непричёсанная, от неё вечно разило перегаром и несвежим бельём. Но Майе было уже всё равно, что скажут окружающие. Вот уже пять лет по утрам она ходила на могилку к сыну, а ближе к вечеру приходила сюда, в старый парк, где была знакома каждая тропка, каждый цветочек. Здесь ещё был слышен смех молодого Кости и лепет маленького Ванечки. Здесь на этой лавочке дворники обнаружили уснувшего Костю, умершего от переохлаждения.

Майя обвела мутным взглядом детскую площадку, молодые мамаши что-то кричали двум малышам, не поделившим игрушку. От громогласного рёва детей стреляло в висках, и подступала дикая злоба: «Вот ведь, не умеют воспитывать, а туда же, рожают, чёртовы мамаши!». Рядом на лавке сидела группа подростков, прогуливающих урок физкультуры. Кажется, пьют пиво.

«Подойти, что ли, к ним, попросить пивка, или, может, денег дадут?» — лениво подумала Майя, затравленно оглядываясь, не застанет ли её кто из знакомых за таким позорным занятием. Да нет, вроде нет никого, только старушенция какая-то сидит на лавке напротив, опираясь на палку. Эту старушку Майя заприметила ещё три дня назад, посидит, посидит, потом, тяжело поднявшись и неестественно выпрямив спину, поднимется и бредёт потихоньку вдоль дорожек, опустив голову.

«Проблемы с позвоночником, как пить дать, вон, как спина напряжена!» — профессиональным взглядом окинула Майя силуэт старушки, которая неуклюже поднималась с лавочки. Она загасила бычок сигареты об урну, медленно пригладила волосы, и уже было собралась подойти к ребятам поклянчить выпивку, как неожиданно рядом раздался молодой и приятный голос:

— Майя Ивановна, а я ведь Вас узнала!

«Тьфу ты, всё-таки застукали!» — недовольно подумала Майя и повернулась. Старушка, сидевшая напротив, уже стояла в десяти шагах от скамейки. Лицо у неё оказалось неожиданно молодым и смутно знакомым. Приглядевшись внимательнее, Майя с трудом узнала в «старушке» свою давнюю пациентку, кажется, её звали то ли Надя, то ли Нина.

Глава IV. Пропажа

«И где её нелегкая носит? Уже третий час пошел, как ушла гулять!», — начала тревожиться за соседку Валентина Петровна, не забывая при этом подливать добавку борща сантехнику Славке.

— Ой, Петровна, премного благодарен! Отвел душу, ей-богу! Твой борщ — всем борщам борщ! — не мог нахвалить старушку парень, с аппетитом откусывающий хрустящий зубчик чеснока.- Давай хоть кран в ванной подтяну, а то неловко как-то тебя объедать задаром!

— Да ладно, сиди, объедальщик нашёлся! Ты мне уже всё, что мог, подтянул, кран на кухне не течёт, душ работает исправно, что мне ещё надо для полного счастья? — утихомирила его Валентина Петровна. — А вот тебе жениться надо, парень! Ты что, совсем обалдел, до сорока лет будешь в женихах ходить?

— Эх, Петровна! Вот на тебе я б хоть сей момент женился, — отшутился Славка, — как найду такую, чтоб борщ варила вкуснее тебя, прямиком в загс!

— А ну тебя к лешему, тебе всё смешки, балабол несчастный! — замахала на него руками старушка. — Где ж ее носит, окаянную? То не выгнать было на улицу, а то пропала, уж три часа как ушла…

— Это ты про соседку свою, что ли?

— Про неё, а то про кого же? Веришь, парень, пришла вся бледная, худющая, еле на ногах стояла. Молчала три дня, только воду пила, да лежала, отвернувшись к стенке. Только попросила, мол, ты меня, баба Валя, не трогай, я тебе потом все объясню. А как не трогай, я в первую ночь, как она вернулась, глаз не сомкнула, всё боялась, что она руки на себя наложит, караулила под дверью, да прислушивалась. Вот ведь, Сашка, подлец, такой порядочный казался, а на тебе, потаскун оказался ещё тот! Закрутил шашни с приезжей фифой и укатил в Москву со спокойной совестью. Говорят, где-то в министерстве пристроился, уже и квартиру купил. Совсем вы, мужики, обалдели, где это видано, чтобы после стольких прожитых лет вместе, жену беспомощную бросать на произвол судьбы? — Валентину Петровну было уже не остановить.

— Ну-у-у Петровна, ты б это… не обобщала бы, что-ли! Мы ж не все такие, — попытался оправдать всех мужиков Славка и немного погодя добавил. — Да и среди баб тоже попадаются стервы, будь здоров!

— Молчи уж лучше! Я Нинку вот этими руками вынянчила, вырастила, была ей как бабка родная, а теперь она видеть никого не хочет, сломалась девка совсем, молчит и лежит целыми днями, в потолок глядя. Хорошо хоть есть начала, да выходить стала понемногу в парке гулять, сначала я её сама выводила, доведу до лавки и ухожу. А потом спрячусь за кусты и смотрю, чтоб чего худого не вышло. А сегодня она вроде как начала оттаивать, обняла меня утром и сказала: «Баб Валь, чтоб я без тебя делала?» и гулять поковыляла сама, обещала через часик вернуться, а уж четвёртый пошел. Волнуюсь я, Славка, чего ей ещё могло в голову прийти, странная она какая-то стала после всей этой котовасии с разводом.

— Петровна, да не драматизируй ты раньше времени! Счас пойду в парк, погляжу, где и как, — успокоил Валентину Петровну парень.

В дверь кто-то настойчиво зазвонил.

— Слава богу, явилась пропажа! — проворчала старушка и торопливо посеменила в прихожую.

Но радость оказалась преждевременной. На пороге стояла соседка, живущая этажом ниже. Она, задыхаясь от быстрой ходьбы, с порога затараторила:

— Петровна, беда! Нинка твоя напилась в стельку и валяется на углу в луже, а Майка, докторша наша бывшая, тоже пьяная, пытается её поднять, да сама еле на ногах стоит, ругается матом на всю улицу и палкой от себя всех отгоняет.

— Семёновна, ты что, совсем обалдела, за Нинкой такого греха отродясь не было, как она могла в стельку напиться и так-то еле на ногах держится? — Валентина Петровна почувствовала дрожь в коленках и оперлась на руку оказавшегося рядом Славки.

— Так, Петровна, спокойствие, сейчас сбегаю, приведу твою пропажу, — Славка уже на бегу натягивал куртку, — ты двери только не запирай!

Парень, чертыхаясь, спустился вниз и побежал к перекрёстку, где уже столпились зеваки, любители потешиться чужим несчастьем. Нина ничком лежала в луже, даже не пытаясь подняться, уставившись в одну точку. Было не очень понятно: плохо ей, или она действительно крепко выпила. Пьяная лохматая баба неопределенного возраста грозно размахивала палкой-тростью, никому не разрешая приблизиться к соседке бабы Вали. Славка с трудом признал в ней бывшую врачиху из поликлиники, как-то давно ему довелось чинить у неё дома лопнувший сливной бачок.

— Эй, дамочка, ты полегче палкой-то размахивай, так и покалечить недолго! — попытался приблизиться к Нине сантехник.

— П…й отсюда, пока цел! — рыкнула на него Майя, с трудом держась на ногах.

— Да ты посмотри, девка-то совсем замёрзла, сентябрь на дворе, холодно ей в луже лежать. Пойдем, я вас провожу домой, там, у баб Вали, чекушка припрятана, погреетесь — ответил Славка первое, что пришло на ум, и неожиданно это сработало.

— Вот, это другое дело… — заплетающимся языком ответила сразу подобревшая женщина, пытаясь помочь Славке поднять Нину.

Одной рукой парень поднял соседку Валентины Петровны, икающую, мокрую и дрожащую от холода, а к другой прицепилась шатающаяся докторша, которая ни в какую не хотела отставать от новой подруги.

Валентина Петровна только охнула, когда увидела, в каком состоянии доставил сантехник Нину. Но тут же взяла себя в руки и принялась командовать. Сначала они со Славкой её раздели, потом запихнули в горячую ванну, потом вдвоём уложили в кровать. Занятая Ниной, старушка не сразу обратила внимания на Майю А та бесцеремонно пристроилась в кухне к столу и уплетала за обе щеки остатки недоеденного борща.

— Ну чё, бабуля, гдеч екушка-то твоя, давай, за Нинкино здоровье по маленькой! — прищурив глаз, предложила она бабе Вале. Весь вид бывшей докторши, неопрятный, несвежий, да еще в совокупности с тяжёлым запахом табака и водки, вызывал у Валентины Петровны неприязнь.

— Эх ты, а ещё докторша! — пристыдила её баба Валя. — Сама уж почти спилась, мало тебе, теперь ещё и Нинку хочешь за собой утащить!

— Ты, старуха, не лезь не в своё дело! У меня горе такое случилось, ты не знаешь всего, так молчи лучше, — угрожающе привстала Майя с табуретки, но тут же опустилась обратно под тяжестью Славкиной руки.

— Да уж куда мне! Знаю я всё, и про сына, и про мужика твоего. Ты думаешь, я мало смертей на своём веку повидала? Думаешь, мне было легко, когда молодые ребята у меня на руках умирали в грязных бинтах? Думаешь, я детей не хоронила? Конечно, тебе одной тяжело, а мне легко было остаться одной в тридцать лет без мужа? Нет уж, милочка моя, нет тебе в моих глазах никакого оправдания! Про сына ничего не скажу, такая трагедия, не дай бог никому. А уж мужа своего ты сама погубила своим равнодушием, видела, как он катится в пропасть и не остано