автордың кітабынан сөз тіркестері Репортажи, которые потрясли мир: Самые известные события глазами женщин-репортеров
освобожден, но битва продолжалась: немцы продолжали
«Способ исправить несправедливость — это пролить на нее свет правды», — писала она. В некотором смысле Ида Уэллс изобрела форму журналистики расследования, служащей интересам чернокожего меньшинства, за что спустя 89 лет после смерти была удостоена Пулитцеровской премии «за выдающиеся и мужественные репортажи о жестоком и порочном насилии над афроамериканцами в эпоху линчевания».
Однажды в холле Grand Hôtel, где в основном останавливались иностранные журналисты, к ней подошла женщина и спросила, не видела ли она, как «красные кормят животных зоопарка телами заключенных». «Я ответила, что зоопарк пустует уже несколько месяцев, — вспоминала Коулз. — Ее тон сразу похолодел». Позже журналистка писала: «Мания опорочить врага почти превратилась в форму психического расстройства».
В сентябре 1917 года Флоренс МакЛауд Харпер покидает Россию и пропускает большевистскую революцию октября. На самом деле она больше не выдерживала ежедневного насилия, холода, дефицита и отсутствия пищи: «Мне надоела Россия, — писала она в «Сбежавшей России» (Runaway Russia) в 1918 году, — черный хлеб, пулеметы, бунты, убийства и раздор и вся эта ситуация в целом
Сюда почти каждый день приходила американская журналистка Луиза Брайант, чтобы быть в курсе событий революции. В книге «Шесть красных месяцев в России» она вспоминала: «Я часто обедала в большой столовой на первом этаже вместе с солдатами. В помещении стояли длинные, грубые деревянные столы, простые скамьи и царила удивительно теплая, дружеская атмосфера. В Смольном всегда были рады тем, кто беден и голоден. Мы ели деревянными ложками — такими, какие солдаты обычно носят в голенищах сапог, — и питались лишь щами да черным хлебом. Мы были безмерно благодарны, но в то же время нас терзала тревога: а вдруг завтра и этого не останется».
Страдания, выпавшие на долю жертв войны — военных и мирных, — всегда невыносимы. Об этом свидетельствует Мэри Райнхарт, описывая раненых в госпитале: «Мне хочется верить, что [этот] младенец без ноги вырастет и ни в чем не будет нуждаться. Хочется убедить себя, что [тот] молодой офицер, что умер, — погиб как солдат и патриот. Что парень, которого я видела умирающим наверху после ампутации — всего лишь пешка в великой шахматной партии империй. Хочется думать, что те две женщины внизу — одна без обеих рук, другая с искалеченной рукой и разорванной от снаряда спиной — являются законным плодом святой войны. Но я вижу лишь алчность, жажду разрушения, стремление к власти».
В январе 1915 года Нелли Блай публикует в New York Evening Journal страшную историю: раненного в окопе русского солдата везут в госпиталь в товарном вагоне. Его обмороженные ноги рассыпаются, словно стекло. Он смотрит на нее с мольбой — с безмолвной просьбой о помощи.
— Что он говорит? — с тревогой спрашивает она.
— Он зовет своих детей [16], — отвечает переводчик.
Через несколько минут он умирает. И Блай задается вопросом: «Как могут императоры, цари и короли смотреть на эту бойню — и спать спокойно?» [17]. Она возмущается: «Тысячи раненых, замерзших, голодных умирают в страшных мучениях — не сотни, тысячи! И пока они умирают, тысячи других бросают в окопы, кишащие паразитами, чтобы убить их так же; о, мы, христиане!» [18]. Этот крик отчаяния — женский ли он по своей сути? Или просто человеческий?
Травмированная пережитым во Франции, Дороти заболевает, и ни одна газета не хочет брать ее на работу. В 1925 году, находясь в депрессии, она рассказывает врачу, что в детстве была изнасилована своим опекуном, который уже умер. Приемная мать отказывается в это поверить и добивается ее помещения в психиатрическую больницу. Там она провела 39 лет — до самой смерти в 1964 году.
Согласно исследованию, опубликованному в Revue de revues в феврале 1893 года, во всей французской прессе насчитывается 237 женщин пишущих, из которых по меньшей мере 230 — только о моде.