Кети Бри

Небесные всадники

Пролог

Новая жизнь Кириты началась с того, что из глубин её худого тела вырвалось нечто. И теперь, дрожащая, покрытая с ног до головы чужой кровью, она с ужасом взирала на тела своих сверстников, которые не прошли испытания, не пережили перехода из тела смертного в тело творца.

Несколько суток подряд её унижали, пугали, пытали, заставляя выйти на поверхность спрятанную в глубинах души и сознания суть. Наконец, жрицам это удалось.

Одна из них, отбросив окровавленный нож, подошла ближе — осторожно, как к неприрученному зверю.

Кирита зарычала, и её голос, низкий и хриплый, отразился от каменных стен подземного святилища. Жрица растянула зелёные от краски губы в улыбке. Глаза её, подведённые чёрной жирной линией, оставались холодны.

— Тихо, малышка, тихо. Мы тебя не обидим…

Кирита послушалась — она тогда так плохо соображала. Оскальзываясь на чужой крови, она подошла к жрице, протянула руку… И, как все до неё и после неё, попала в рабство.

— Только боль и страх пробуждают силу, — громко сказала жрица. — Боль и страх…

Стало светло, будто тысячи свечей зажглись в огромном, тёмном и сыром подвале Главного Храма.

Вышли из-за колонн жрицы, за ними послушницы — ещё в белом, с чистыми лицами, без вживлённых с помощью магии рогов. Опустились перед Киритой на колени, запели ей хвалу:

— Вот она пришла! Небесная Всадница — властительница мира, одна из тех, кто его создал! Мы наденем на неё драгоценные одежды, умастим ароматными маслами, будем петь ей хвалу от рождения солнца и до его заката. От его заката — до нового рождения.

Они лгали… Больше никто не станет петь ей хвалу. Но впервые ощутившая, как трепещут за спиной новорожденные крылья, обуреваемая восторгом Кирита не видела обмана, не знала, что скоро ей захочется умереть.

Теперь крылья волочатся за Киритой тряпками — жрицы Казги выстригают из них маховые перья. И перья, и кровь, и волосы посаженной в клетку, лишённой полёта Небесной Всадницы нужны им для ритуалов, что дают силу. Силу отводить беды от своего и двух соседних вассальных княжеств. Но даже будь перья при ней, Кирите, она не смогла бы улететь. Ведь лететь некуда. Над маленьким двором, где Кирите разрешено гулять два часа в день, — железная решётка.

Иногда Кирита видит других Небесных Всадников из окна своей кельи. Они тоже гуляют, каждый в своем одиночестве. И каждого сопровождают две жрицы.

По утрам, после завтрака Кирита сидит, как статуя, в храме на золочёном троне, жрицы и простые люди целуют её умащённые драгоценными маслами ноги. А в полдень Всадницу ведут во внутренние покои, выстригают перья, берут кровь, несущую великую силу, делают с её телом что-то ещё, но Кирита не знает, что именно.

Потом Кириту возвращают в её маленькую комнату. У Кириты есть кошка, но с кошкой нужно играть очень осторожно, чтобы на теле не оставалось никаких царапин. Кошка мурчит, вспрыгивает Кирите на колени, и она гладит единственное живое существо, прикосновения которого дарят ей радость.

Глупые люди верят, что поклоняются творцам мира, но это не так. Они поклоняются рабам. Низшим из низших, слабейшим из слабейших, никчёмным рабам казгийских жриц. У Кириты есть крылья, но они не способны поднять её в воздух. У Кириты есть сила, которой она не умеет управлять. У Кириты есть разум, но он слишком слаб, чтобы помочь ей выбраться из западни. У Кириты ничего нет.

Кириту кормят обедом, сытным и вкусным, она гуляет в сопровождении приставленных к ней жриц. Одна из них очень улыбчивая, постоянно предлагает Всаднице то одну игру, то другую. Они играют в мяч или в догонялки. У смешливой жрицы лицо раскрашено в синий цвет, на лбу и на висках золотые круги.

Вторая жрица постарше, ей не нравится проводить время с Киритой. Её яркие алые губы на выбеленном лице сжимаются в полоску. Она считает унизительным развлекать Всадниц, чтобы те не зачахли от тоски. Смешливая жрица так не считает и думает: она добра к Кирите. Так же, как Кирита добра к своей кошке. Она ведь тоже играет со своей кошкой, чтоб та не скучала, вычесывает ей шерсть, кормит и гладит.

Небесной Всаднице неприятно чувствовать себя животным, но она благодарна жрице с золотыми кругами за эти игры, за хоть какое-то участие. Потом Кирита возвращается в свою комнату. Здесь её постель, стол, два стула без спинок, чтобы было удобно сидеть с крыльями, шкафчик с посудой и медным кувшином. На стене круглое зеркало с тонкой трещинкой посередине.

У Кириты есть несколько книжек с яркими картинками и десяток листов бумаги, на которых она может рисовать красками. Когда листы заканчиваются, жрица приносит новые. А использованные пересчитывает и забирает. Им строго запрещено писать или иным способом пытаться общаться с кем-либо, кроме жриц. До того, как Кирита стала Всадницей, она писать и не умела. Потом научилась, будто бы сама по себе.

Жрицы сказали ей, что все Всадники и Всадницы умеют это. Что многие знания возникают из глубин разума, но эти знания не во благо. Что они насылаются Бездной, чтоб сломить душу. Кирита не стала спорить. И не стала рассказывать, что, лазая под кровать за кошкой, она обнаружила на стене оставленную предыдущей хозяйкой комнаты надпись:

«Меня звали Фелиция, теперь зовут Багра. Я родом из Гелиата, я была магом, теперь я Небесная Всадница. Я здесь против своей воли».

Чем была нацарапана эта надпись? Может быть, острым когтем? У Кириты тоже острые длинные когти, она умеет их прятать, как и крылья. Но крылья прятать неприятно и больно.

Кирита тоже не всегда здесь жила. Жрицы выбрали её по им одним известным признакам, когда ей исполнилось двенадцать. Избрали для испытания не одну её, конечно. Только из её деревни выбрали четырёх девочек схожего возраста и шестерых парней. Из них всех выжили трое: Кирита, еще одна девушка, ставшая жрицей, и парень. Его она больше никогда не видела.

До двенадцати лет Кирита жила в маленькой деревеньке на берегу моря. Её родители друг друга ненавидели. Их поженили жрицы в надежде, что кто-то из детей от этого брака сможет пробудить в себе силу создателей мира. Родители Кириты совпадали по тридцати девяти священным признакам, и эти признаки себя оправдали: одна Всадница из десяти детей. Великое счастье. Одного сына и одну дочь родителям разрешено было оставить себе. Остальные мальчики отправились в армию, девочки — в прислужницы при многочисленных храмах.

Некоторое время назад мать приезжала к Кирите. Говорить им не разрешили, но она, неожиданно постаревшая, сухая и седая, целых семь дней приходила в храм, целовала дочери ноги и кончики её крыльев. Кирита ничего не чувствовала. Мать положила к её ногам большую ракушку, которую жрицы потом не стали отбирать. Они часто отдавали своим подопечным ненужные безделушки, если с их помощью нельзя было сбежать или покончить с собой.

Однажды получить благословение пришли двое мужчин. Один — наёмник, из «недостойных» — так в Казге называли выходивших за пределы княжества мужчин. Женщины не покидали его никогда. Другой — и вовсе иноземец, из Багры, с тяжелыми золотыми браслетами, закрывавшими руки от запястья почти до самого локтя, запечатанный маг по имени Иветре. Из обрывков разговоров Кирита поняла, что он известный художник, который будет расписывать новый храм, и что ему в виде великой милости разрешили посмотреть на живую Всадницу.

Среди многих дорогих даров, принесённых мужчинами, была простая кукла, сшитая изо льна, с очень красивыми нарисованными глазами, в зеленом платье с оборками.

— Благослови меня, — громко произнес художник, целуя кончики перьев. Это щекотно немножко. И тихо шепнул: — В кукле записка, Всадница.

А его спутник так же шёпотом добавил:

— Я тебя не сразу узнал.

Тогда Кирита окинула недостойного взглядом. Сероглазый и рыжий, он кого-то ей напоминал.

— Ты не помнишь меня? — быстро спросил он. — Я твой брат! Вайонн. Наша мать умерла, а ведь ходила к тебе за исцелением!

Она покачала головой. Неправда! Вайонн был младше неё! А этот уже стареет! Вот, морщины у рта, мешки под глазами. В волосах видна седина. Он должен быть ещё совсем мальчишкой!

Недостойный только быстро, почти незаметно улыбнулся.

— Ты здесь почти сорок лет. Прощай.

Кирита не поверила ему. Какие сорок лет? И десяти не прошло, как она стала Небесной Всадницей. Не может быть, чтоб она прожила сорок лет взаперти… Неужто здесь так бежит время?

Кукла очень нравилась Кирите. Она знала, что иногда Небесных Всадниц сводят с Небесными Всадниками для получения потомства, но детей им растить не позволяют. Иногда она играла с куклой, будто со своим ребенком, кормила и пеленала её, иногда беседовала — как с подружкой. Она плохо помнила, о чем говорят люди там, за стенами храма, но старательно и очень обстоятельно рассказывала о ценах на ткани и морковь, о болезнях детей, о корове, дающей мало молока…

А потом околела Чернушка, её кошка. Кирита долго плакала, даже когда ей принесли нового котёнка. Даже когда её отругала строгая жрица. Так плохо и больно ей ещё никогда не было.

Распуская ночью нитку на шве куклы, она думала, как горько и обидно будет, если записка окажется лишь шуткой иноземца-художника…

Записка была. Написанная на языке, понятном лишь им, Всадникам! Это был необычный язык: в каждом из слов были спрятаны тысячи смыслов, и ещё тысячи — между ними…

«Здравствуй, — писал ей неведомо кто. Она лишь нечетко чувствовала его образ, встававший перед глазами смазанной картинкой. Будто на испорченном кристалле, передающем изображение. Будто картинка взмывает над кристаллом и тут же, не обретая до конца ни цвета, ни формы, падает вниз, — сестра или брат. Через время и расстояние я слышу твой зов, твою боль и отчаяние. И ничем не могу помочь… только дать тебе умереть».

Кирита прижала бумагу к груди крепко-крепко, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

— Как он добр, как он добр, — шепнула она.

Картинка, чуть более яркая, вновь встала перед глазами. У него юное, ещё безбородое лицо, яркие, как пожар, волосы и синие глаза. Всю жизнь он прячет крылья… а это больно… так больно.

Он живёт среди людей, среди смертных, скрываясь от магов и жрецов… Но всё же живёт! Говорит с людьми, ходит по улицам, и нет над ним железной решётки.

«Вот что тебе следует сделать, — Кирита читает и слышит скрип пера по бумаге. — Выучи написанные далее слова и повторяй их как можно чаще. Однажды, повинуясь магии, они остановят твоё сердце. Записку уничтожь. И куклу тоже».

Дальше шли не слова — просто набор букв.

Она умерла через две недели, шепнув, когда свет перед глазами стал меркнуть:

— Ты так добр! Моя сила с тобой!

Часть первая. Тот, кто желает мира

Ночью долгой, ночью длинной
Слышишь стоны над долиной?
Плачет здесь земля.
Кровью алой, кровью тёплой,
Нашей кровью, знай и помни,
Плачет здесь земля.
Отзовись ты, коли слышишь,
Её болью вечной дышишь.
Слышишь? Отзовись.
Отзовись на боль и горе,
Пусть одна ты капля в море.
Слышишь? Отзовись!

Багрийская народная песня

Глава I

Вечера в летнюю пору в Рассветных горах чудесны и нежны. Медленно опускается сумрак на дома и деревья, на поля и леса. Синий густой воздух вкусен и пьянит, будто молодое вино. Рассветные горы соединяют материки. Ледники лежат, как серебряная, самая крепкая в мире спайка. Не было дня, чтобы Аче не рисовал их. Хмурыми в непогоду, сверкающими в яркий полдень — неважно. Рассветные горы всегда прекрасны.

Вечером слишком темно для рисования, и Аче со вздохом откладывает работу на завтра и ждёт: не расскажет ли что интересное учитель. Учитель Иветре — известный на всю Багру художник. Это он написал и знаменитого Уго, полководца, разбившего войско камайнского халифа, и покойную царицу, такую прекрасную, какая только в сказках и бывает, и даже самого царя…

Аче прибился к учителю случайно, когда тот по заданию гатенской княгини прибыл вместе с помощниками в деревню, где мальчик жил с матерью. Именитому художнику была доверена реставрация одного из старейших в стране храмов, посвящённого Всаднику Ветров — одному из Небесных Всадников, покровителю стихий.

Вездесущие деревенские мальчишки, в числе которых был и Аче, в первый же день разузнали, где обосновались приезжие. Удовлетворив любопытство, разбежались они по обычным мальчишеским делам и больше не показывались под сенью храма. Один только Аче каждый день приходил сюда и подолгу наблюдал за живописцами.

Из-за работ в храме школу временно закрыли, и ученики занимались теперь прямо дома у жреца, в большой комнате. Жрец, молодой, высокий, был родом из низины и ничего в горской жизни не смыслил. Все дома в деревне цеплялись за небесный подол башнями — сооружениями, которые в первую очередь были защитой от селей и врагов. А ещё на крышах башен могли, не привлекая внимания, отдохнуть пролетающие мимо Небесные Всадники. Так, по крайней мере, говорили старики. Жрец называл это суеверием и напоминал, что от селей деревню защищают дамбы, построенные ещё предыдущим князем. И прятаться в башнях во время войн между мелкими княжествами давно уже нет нужды. Оттого и дом себе он выстроил без башни, как в долине, — большой, просторный, двухэтажный.

Жрец постоянно спорил обо всём с коренными гатенцами, уверенными, что тот ничего не смыслит в Небесных Всадниках, даром что жрец. Ведь родился он не здесь, под сенью крыл основательницы страны — прекрасной Багры, супруги первого багрийского царя, урожденного гатенского князя. Здесь, на самом краю земли, где до неба рукой подать, начиналось и заканчивалось так много легенд.

Жрец тоже считал, что необразованные горцы ничего не смыслят в вопросах веры, ругался и называл свою паству еретиками. На него не обижались, ибо был он человеком добрым и о деле своём радел. Старики примирительно хлопали жреца по плечам и предлагали распить мировую. И пока дети занимались чистописанием, прямо под окнами накрывался стол. Супруга жреца, полненькая, добрая и отзывчивая, как и её муж, выносила миски и блюда, а тот бегал от стола к ученикам, проверяя, как они справляются с заданиями. Потом, после уроков, детей тоже угощали чем-нибудь со стола: орехами, уваренными в меду, сладкой кашей из кукурузы и виноградного сока, сушёными фруктами, печеньем.

Храмовый двор был очень хорошо виден из новой комнаты для занятий, и Аче, вполуха слушая учителя, подолгу смотрел, как входят и выходят из храма работники. Если же учитель, заметив его отсутствующий вид, делал замечание, Аче отрывался от окна и принимался рассматривать висевшую рядом с грифельной доской роскошную карту континента. Алое пятно у самых гор — Багра, а на самом краю её, среди скал, притаилось Гатенское княжество.

Гелиатская империя очертаниями напоминала Аче раскрывшего крылья пегаса. Крыло прикасается к Багре, граница проходит по полноводной реке, на карте выглядящей тонкой синей лентой. Задними копытами гелиатский пегас упирается в Рассветный хребет, передними — в одно из трех Тарнийских княжеств. С другой стороны от Багры — Камайнский халифат, похожий на огромный щит с отколотым краем, где расположено Внутреннее море. И Камайн, и Гелиат раскинулись от хребта и до великого океана, полного самых разнообразных чудищ. За ними другие страны, прекрасные и далекие. И по ту сторону хребта тоже.

Если у Аче не было дел после школы, если матушке не требовалась помощь, он бежал к храму, вертелся рядом, подмечая каждый жест художников. Те тоже приметили любознательного парнишку, подозвали и расспросили, откуда он и как зовут. Потом один сказал:

— Слушай, мальчик, принеси-ка мне из ручья холодной воды.

Аче охотно исполнил поручение.

— А теперь вымой вон те кисти.

На другой день Аче уже растирал яркие краски. На третий — старшина живописцев Иветре протянул мальчику кисть:

— Возьми, попробуй.

Аче подхватил кисть, окунул в краску и замер в нерешительности. Тогда мастер взял руку мальчишки и помог провести несколько первых линий. Так, без всякого договора, Аче стал учеником знаменитого художника. Теперь в деревню он бегал только ночевать, а весь день ни на шаг не отходил от учителя.

Медленно, но истово трудился Иветре. Под его кистью одно за другим возникали лица Всадников и Всадниц. Держал Всадник Жизни за руку Всадницу Смерти, деву в одеждах белых и длинных, с печальным лицом. Нежно глядел на нее. Боролись друг с другом близнецы Правда и Ложь, с волосами из чистого золота.

Аче дивился тому, как незаметно оживали линии, которые мгновение назад были ещё мертвы, как начинали говорить краски, которые мгновение назад ещё молчали.

Теперь Аче видел замысел художника, понимал его мысли и чувства. И тем удивительнее было ему наблюдать, как эти мысли и чувства на глазах воплощаются в краски и линии.

А у самой двери, в самом темном углу появился портрет княгини Этери, юной властительницы Гатенского княжества. Ей всего двадцать, она осиротела три года назад и заняла место своего отца подле трона молодого царя. Все знают, что князь Гатены — тень царя Багры.

Аче не заметил, как пролетели два года — очнулся он, когда работа подошла к концу. Странная привычка овладела художником Иветре. Часами он стоял на лесах — и не работая, и не спускаясь на землю. Он стоял перед Этери и безмолвно созерцал её.

В косах её, темных и длинных, был выписан каждый волосок, а смуглая кожа манила прикоснуться, ощутить живое тепло и мягкость. Казалось, сейчас княгиня сойдёт со стены и ласково улыбнется своим подданным, которые верят в неё не меньше, чем в Небесных Всадников.

Аче видел её однажды, когда она была ещё юной княжной, только вернувшейся из женского монастыря, где несколько лет постигала науки. Она приехала тогда сюда, в деревню, навестить свою старую кормилицу — тетушку Иасаман, соседку Аче.

В гатенском платье, с тремя десятками тонких косичек, она ничем не отличалась от горских девушек и с лёгкостью нашла с ними общий язык: напросилась в лес, собирать щавель.

Аче помнит, как деревенские шептались за её спиной: «Госпожа наша… спасительница…» И про крылья ещё говорили, как обычно, когда упоминали князей… Теперь Аче смотрел на портрет княгини и думал: мерещатся ли ему крылья за её спиной или нет?

Когда, наконец, сняли леса и молодой жрец пропел в храме первую молитву, Аче обнаружил, что учитель исчез. Только через четыре года объявился мастер Иветре на пороге дома Аче и сказал, будто они расстались вчера:

— Поедешь со мной, Аче? О том, чтобы тебя приняли подмастерьем в общество художников, я уже похлопотал.

Разве мог Аче отказаться? Все четыре года он об этом лишь и мечтал, тратя все лишние свободные гроши на краски и бумагу. К тому времени он превратился из мальчика в юношу, пошёл работать в кузню. Но кузнечное дело, пусть тоже вдохновенное и загадочное, не влекло его.

Они пустились в путь через неделю, когда учитель удостоверился, что Аче ничего не забыл из его науки. Долго рассматривал наброски, которые делал его ученик. Лица односельчан, незатейливые сценки из деревенской жизни. Кладбище, рассвет над горами, одинокий багряный лист на ветке, капли дождя на стекле, а за ними — радуга. Косой луч света в узкой бойнице башни, дождевые бочки, колесо телеги, привязанный к одинокому деревцу ослик, глиняные кувшины для вина, куст боярышника… Отдельно портреты матери: с распущенными волосами, с тяжелыми косами цвета мёда. Матушка за прялкой, матушка у очага… Иветре отобрал несколько листов.

— Это вот что?

Аче взглянул на рисунок. Здесь он запечатлел старый дом на краю деревни, у самой противоселевой стены. Он давно обвалился, и если встать сбоку, чуть наклонив голову, то поросшие мхом балки и молодой орешник на разваленном крыльце превратятся в крылатую человеческую фигуру.

— Занятно, занятно… — пробормотал учитель. — Ты умеешь смотреть на вещи под иным углом. Это хорошее качество для художника.

И даже сам сходил посмотреть на этот дом. Аче рассказал о деревенских легендах, связанных с этим местом. Будто когда-то жил здесь Небесный Всадник, и здесь же он умер…

Пришло время отправляться в путь. Аче обнял матушку, прощаясь, а та со слезами на глазах поцеловала единственного сына в лоб. Учитель оставил ей денег — достаточно, чтоб матушка жила несколько месяцев безбедно. Потом обещал прислать ещё.

Через всю Багру проехали они вдоль гелиатской границы; видели, как на том берегу реки разгоняют тучи маги погоды, как рыщут в небе гелиатские дирижабли. Ночевали они в придорожных корчмах или под открытым небом, и каждый вечер учитель после нехитрого походного ужина рассказывал Аче о том, что знал.

А однажды прервал сам себя на полуслове, когда рассказывал о битве при Золотом озере: Гелиат против Каймана, и между ними армия новорожденного царства Багрийского, маленькая, но сильная. Сильная потому, что само небо её защищало, а во главе армии стояла самая настоящая Небесная Всадница, от которой пошли род князей гатенских и род царей багрийских…

— Что же было дальше, учитель? — тихо спросил Аче.

Иветре улыбнулся. Потёр скрытые золотыми браслетами запястья — символ того, что когда-то он принадлежал к гелиатскому братству магов, а потом отрёкся от него. Или от него отреклись…

— Я знал её, Аче, очень хорошо знал. И иногда мне кажется, что она вернулась… Впрочем, не обо всём, Аче, можно рассказать. Ты согласен стать моим учеником?

— Учитель, я ведь и так ваш ученик.

Иветре покачал головой.

— Нет, Аче, нет. Что такое живопись? Лишь покрывало для моих тайн… Ты согласен идти дальше?

— Согласен, — шепнул Аче. — Согласен.

— Это древняя, забытая по обе стороны хребта практика, — сказал Иветре, доставая из чересседельной сумки банку с чернилами, иглу, ещё какие-то инструменты. — Ученик принадлежит учителю полностью. Телом и душой. Его приказы не обсуждаются. Верность не подлежит никаким сомнениям.

— А учитель? — шепнул Аче.

Иветре усмехнулся.

— А учитель дает ученику не меньше. Весь свой опыт и знания. И свою душу. Когда придёт время.

— Что я должен делать?

— Немного потерпеть. Давай свои запястья.

Аче растерянно смотрел, как учитель, сверяясь с каким-то рисунком, наносит на его костлявые мальчишечьи запястья какие-то знаки.

Через два дня они прибыли на ярмарку на самой границе трёх государств: Гелиатской империи, Казгийского княжества и Багрийского царства. Они пробирались сквозь пёструю толпу, ведя коней на поводу.

— Только здесь можно приобрести кое-какие редкие краски, — заметил Иветре, с насмешкой наблюдая, как Аче вертит головой.

Здесь было на что посмотреть. Так много людей в одном месте Аче еще никогда не видел. Крутят гончары свои круги, и постепенно из-под их рук появляются ровные сосуды. Так лепили когда-то мир Небесные Всадники, так лепят теперь учителя учеников… А рядом медники выбивают палочками дробь, ударяя по своему товару. Звук чистый, привлекает внимание. Пёстрые ткани морскими волнами падают на прилавки. Шёлк легкий и полупрозрачный, будто пойманный воздух…

В самом сердце базара на круглой площади дают представление канатоходцы, все как один темнокожие, из кочевого племени кшелитов. Страшно смотреть на то, как юная кшелитка в белом, непристойно коротком платьице бежит, будто едва касаясь кончиками пальцев каната, протянутого через площадь.

— Иди в чайный дом, Аче, — похлопал его по плечу учитель. — Поешь и жди меня. Потом можешь прогуляться по базару, но далеко от площади не отходи.

— Хорошо, учитель, — ответил Аче, ослеплённый и оглушённый красками, звуками и толпой.

Хозяином чайного дома оказался невысокий ханец с раскосыми глазами и почти полностью обритой головой. Только на макушке оставался небольшой хохолок, собранный в хвост. Чай здесь подавали в пиалах — несладкий, круто заваренный. А к нему маленькие, на один укус, пирожные. Зато похлебка была хороша! Горячая, густая, с большим куском мяса на кости, с маринованным перцем на отдельной тарелке, чёрным хлебом и чесноком.

Аче наелся, раза три прошёлся вокруг базарной площади. Праздношатающегося парня чуть было не приняли за воришку, и он решил пройтись другим путем, чтобы не привлекать внимания.

Уже давно стемнело, но базар и не думал сворачиваться. Аче, задумавшись, свернул куда-то между двумя палатками в медном ряду. Здесь не было ни факелов, ни магических шаров, похожих на маленькие солнца. Только неверный лунный свет освещал мелкие камешки под ногами, склады, тюки.

Аче повернул было назад, но вдруг споткнулся обо что-то мягкое и вздрогнул, когда это мягкое вдруг засипело и схватило его за ногу.

— Господин, господин… — прохрипело нечто, оказавшееся человеком. — Не желаете черной травы? Её отвар унесет вас в мечты… Свежая трава, прямо с грядки, хе, хе, хе!

Аче против воли опустился на колени, вглядываясь в лицо неожиданного собеседника. Тот провел рукой по маленькому осветительному шару, лежащему рядом. Сверкнули золотом браслеты на его запястьях. Такие же, как у учителя.

— Да, я бывший маг, — шепнуло существо.

Аче вздрогнул, заметив провалившийся нос.

— Пагубная страсть к веществам, расширяющим сознание, сгубила меня. Что я видел, что я видел, господин! — он вдруг осекся, махнул рукой. — Ай, ладно. Всё равно никто не поверит. Товар смотреть будете?

Против воли Аче кивнул. Он почти не слышал слов, борясь с тошнотой. Цепкие пальцы всё ещё держали его за лодыжку. Маг-изгнанник откинул покрывало, которым были укрыты его ноги.

Аче едва не закричал. Ноги до самых бёдер поросли маслянистой черной травой с широкими толстыми листьями. Маг откинул голову и захохотал:

— Прямо с грядки, прямо с грядки! Разве ты не знал, что черная трава растет только на человеческом теле? Отличная шутка, не правда ли? Я сам её придумал.

— Пустите, — сдавленно прохрипел Аче, вырываясь. — Пустите.

Он и подумать не мог, что существует на свете такая мерзость! Аче бежал, не разбирая дороги, натыкаясь на предметы и редких прохожих. Выбежал на берег реки, с разбегу бросился в воду, прямо в одежде, поскуливая и стискивая зубы. Его трясло, как в лихорадке.

Кое-как высушив одежду, Аче отправился на поиски учителя. Его всё ещё трясло. Он случайно услышал голос Иветре, доносившийся из глубин одного из неосвещённых шатров. Подошёл ближе, робко заглянул внутрь.

Учитель сидел на кошме, опираясь на узорчатые подушки. Перед ним стояла корзина, полная длинных перьев. Что за птице они принадлежали, сложно было понять. Иветре доставал одно перо за другим и поджигал, задумчиво вдыхая дым.

— Что скажете, почтенный? — спросил его сидевший напротив мужчина — скорее всего, казгиец, рыжий и с бельмом на глазу.

Лица учителя Аче видно не было.

— А что сказать, — вздохнул он, выдержав паузу. — Она тоже была здорова, пока не померла внезапно, без видимых причин, и ты прекрасно это знаешь, Вайонн. Здорова, не считая общего для них помрачения ума.

Одноглазый тяжело вздохнул и довольно зловещим тоном сказал:

— Слабым разумом проще управлять. Разве вы не так же поступали?

Иветре кивнул.

— Верно. Верно. А как дал ей волю, лишился всего. Мне пора идти. Прощайте. Надеюсь, не увидимся.

Одноглазый криво усмехнулся.

— У нас один господин. Ещё увидимся.

Иветре кивнул.

— Когда он прикажет нам воткнуть друг другу лезвия в глаза, как принято среди казгийских недостойных.

Одноглазый сложил руки на груди.

— Почту за честь выполнить этот приказ!

Иветре сухо рассмеялся и повернулся ко входу в шатер.

— Я выкупил её сердце у жриц, — сказал одноглазый в спину. — Я смогу сделать то же, что сделали вы?

Учитель, не оборачиваясь, пожал плечами.

— Кто знает, друг мой, кто знает. Заведи сначала детей, вырасти подходящий сосуд, а там посмотрим. Что еще есть у тебя из потрохов?

— Не много осталось — жрицы не хотят будоражить рынок. Две селезёнки, три литра крови. Что-то интересует?

— Покажи селезёнку.

Аче снова почувствовал тошноту. Он был уверен, почти уверен, что речь идёт о человеческих внутренностях. Учитель вышел через несколько минут, слава Небу, с пустыми руками. И столкнулся с застывшим у шатра Аче, — застывшим, усталым и испуганным.

— Учитель… — просипел он.

— Следишь? — усмехнулся он. — Ну-ну. Стоит научить тебя делать это более незаметно.

— Я ничего не понял, — пробормотал Аче.

— Ничего, потом поймёшь. Главное, помни, что мир вокруг — статуя, прикрытая покровом лжи. С правдой в лучшем случае совпадают очертания, детали не видны. Я могу сдёрнуть для тебя это покрывало. Если ты готов.

Аче хотел одного: рисовать. Но теперь его манили к себе и тайны.

Они пошли в сторону караван-сарая, и учитель Иветре достал из кармана маленький осветительный шар. Хотел зажечь, потом раздумал.

— Одного прошу: будь мне предан. Будь честен со мной, Аче. И тогда ты увидишь мир таким, какой он есть. Все вокруг лгут, Аче. Я тебе лгать не стану.

— Все-все лгут?

— Кто не лжёт, тот заблуждается, повторяя чужую ложь.

Аче рассказал о своих злоключениях, поделился страхом: не заразился ли он от этого мага, не порастет ли травой? Учитель его успокоил:

— Слава Небу, подхватить эту гадость совсем нелегко. Эта трава стоит больших денег, но достаются они не тем, кто выращивает её на собственном теле. Хотя и они получают своё: вечный дурман чёрной травы. Разлагаются заживо, смешиваясь с землей, но боли не чувствуют, только удовольствие. В здоровом теле, не принимавшем отвара чёрной травы, семена её не приживутся.

— Это так страшно, учитель, — поёжился Аче.

Иветре искоса взглянул на него.

— Ты хорошо держишься. Был у меня один знакомый юноша, примерно твоих лет, который однажды три часа кряду прорыдал над судьбами незнакомых ему людей. Это только при мне. А сколько слёз он пролил без меня? И туда же — мнит себя героем, стрелой, посланной разгневанными небесами против потерявшего стыд человечества… Считает себя непревзойденным интриганом, хитрым лисом. Что с ним будет, когда он, наконец, получит по носу?

Они вернулись в караван-сарай, и там, вытянувшись на соломенном тюфяке, Аче проспал до полудня.

— Я купил всё, что мне требуется, — сказал ему учитель, протягивая плошку с подогретым магией рисом. — Через час отправляемся в путь. Едем в столицу, Аче. Царь заказал свой портрет.

Есть Аче совершенно не хотелось. Он спросил испуганно:

— Это одна из тайн, учитель?

— В какой-то мере, дитя. Ешь.

Аче благодарно кивнул. Ели и собирали вещи в молчании. Когда базар остался позади, Аче спросил:

— Расскажите о царе, учитель. Как нам рисовать его, каким он хочет видеть себя?

Иветре усмехнулся — верно, вспоминая старую басню о кривом и хромом царе, который, с одной стороны, требовал от живописца правдивого изображения, а с другой — не хотел выглядеть калекой.

— Работа будет сложная, Аче. И тайная. Никто об этом портрете знать не должен.

— Почему?

Иветре пожал плечами.

— Царские причуды. Кто знает, о чём думает царь. Зато платит двойную цену.

Аче кивнул, удовлетворенный объяснением. Какое-то время шагали молча, а затем учитель проговорил тихо, словно самому себе:

— А может быть потому, что царь желает изобразить на портрете будущее Багры. Печальное будущее, Аче.

И запел — как ни в чем не бывало:

Хайде! Хайде!
Был влюблён, да не заметили меня.
Ай, твои косы хороши, длинны, как винная лоза.
Хайде, хайде!
Тонок стан, не замечаешь ты меня.
И грудь пробила не стрела — твои зелёные глаза!
Хайде!

* * *

Они въехали в столицу через ворота Семи лучников, и учитель кивком приказал Аче спешиться — толчея была невообразимая. Стояли первые дни осени, праздник урожая. Весь город превратился в один большой базар, текло рекой молодое вино. Общество виноделов выставило бочки вдоль дорог, и подмастерья угощали хмельным напитком всех встречных и поперечных.

Учителя не трогали — тяжелый блеск золотых браслетов будто отводил взгляд торговцев и зазывал. А вот Аче кричали со всех сторон:

— Эй, парень, иди и выпей за здоровье царя и благоденствие страны!

Кто-то ухватил Аче за рукав и потащил к бочке, где ему тут же вручили чарку. Учитель ничего не сказал, лишь бросил на ученика нечитаемый взгляд и перехватил повод его лошади. Аче растерянно посмотрел на рубиново-алую жидкость в высоком и узком сосуде, сделанном из коровьего рога. Такой не положишь на стол, не допив до дна:. Ввино разольется — оскорбишь угощающего.

— Пей, пей, парень, не бойся! Вино молодое, почти что сок, — похлопали его по плечу. — Ну, давай! За здоровье царя! Пусть благоденствие, что он принес, продлится подольше!

— Ещё бы женился он, — вздохнула какая-то женщина из толпы.

Стоявший рядом с ней мужчина, опорожнявший чарку за чаркой, крякнул и подкрутил ус:

— Хороший он государь, да будто и не багриец вовсе… Нет в нем доблести, одна гелиатская изворотливость…

Женщина дернула его за рукав, от стыда закрывая лицо прозрачной вуалью, спускавшейся на плечи из-под черной бархатной шапочки.

— Что говоришь, дурак, подумай, — сказала она громким и возмущенным голосом.

Её муж не унимался.

— Вот цесаревич Амиран — истинный багриец, сын своего отца! Вот он и вернет доблесть Багре! Испокон веков мы боролись и с Гелиатом, и с Камайном — и побеждали, а нынешний царь замириться решил! Да разве с двумя львами замиришься? Особенно если сам слабее?

— Если только ты сам не змея. Или лис, — усмехнулся Иветре. Аче удивленно посмотрел на молчавшего доселе учителя. Тот больше ничего не сказал.

Поднялся гомон. Большей частью мужчины были во хмелю, но на ногах держались крепко, а потому в драку лезли охотно. Визжали женщины, бились горшки, плакали дети.

Подоспевшая стража развела раскрасневшихся мужчин в разные стороны. Женщины хватали мужей за руки, что-то торопливо говорили. Начавшая ссору парочка будто растворилась.

— Это были люди царя, — шепнул Иветре. — Проверяют настроение в народе.

Аче поежился.

— Нечестно как-то.

Учитель пожал плечами.

— Что поделать. Народные предпочтения лучше отслеживать и пестовать или, наоборот, пропалывать, чем ждать, что вырастет само.

Они двинулись дальше, по мощённой камнем улице. Аче глазел на балконы домов, украшенные цветами, длинными лентами и яркими коврами. Даже на плоских крышах сидели люди.

— Жил за Рассветным хребтом, в Эуропе, такой замечательный политический деятель, который написал руководство правителям. Конечно, не всё из написанного стоит принимать на веру, а кое-что и вовсе принесёт вред… Но многие из его размышлений весьма годны. Например, что расположение народа — самый верный способ предотвратить заговоры. Наш с вами замечательный и умный царь стоит поперёк горла тем, кто желает воевать. Его замечательный и доблестный брат — наоборот. А вот и он!

— Где? — Аче завертел головой, поднялся на цыпочки и, вытянув шею, увидел наконец светловолосого юношу, с изяществом хорошего наездника сидевшего в богато украшенном седле. Он как раз наклонился к своему собеседнику, с трудом удерживающему гарцующего скакуна. Сквозь шум и гомон толпы до Аче донеслись обрывки разговора:.

— Он мог бы и разрешить мне участвовать в военных играх! Что там мне осталось до шестнадцатилетия? Всего ничего!

— Цесаревича окружают сыновья мелких дворян, которым не досталось ни наследства, ни ума, чтобы пробиваться самим, — заметил учитель. — Они не прочь повоевать, глупцы.

Цесаревич заметил их сам. Приветствуя, махнул рукой, одновременно останавливая свиту.

— А, Иветре! Ты вернулся?

Учитель поклонился.

— Кто это с тобой?

— Аче, сын охотника Грдзели, ваше высочество, — пробормотал Аче.

Иветре улыбнулся, мягко и смиренно.

— И он будет благодарен, если вы, ваше высочество, осените его своим покровительством.

Цесаревич посмотрел на Аче сверху вниз, протянул руку. Улыбка осветила его юное, безбородое лицо, придавая ему ещё больше обаяния. Он был почти на два года младше Аче, но выше ростом и шире в плечах.

— Разве вам не покровительствует мой брат?

— Однако и от вашего доброго расположения многое зависит, — ответил учитель.

Цесаревич тряхнул волосами.

— Мое расположение мало что значит, Иветре.

— Вам только так кажется, ваше высочество.

— Ну-ну, я ведь не дурак… Впрочем, быть по сему. Аче, ты знаком с военными играми?

— Я умею обращаться с кинжалом и малым щитом.

— Этого мало, — махнул рукой цесаревич и вновь взлетел в седло. — Как обустроишься во дворце, можешь приходить на мои тренировки, я тебя поднатаскаю. Я занимаюсь каждое утро в… Впрочем, мне сейчас недосуг объяснять, Иветре знает…

Юные витязи умчались так быстро, будто и не люди были вовсе, а духи из свиты Небесных Всадников. Люди расступались перед ними, махали руками. Кричали, приветствуя цесаревича:

— А-ми-ран! Амиран!

— Мальчишка грезит войной и славой полководца. Одна беда: пока жив его брат, Багра в войну не ввяжется.

— Мне кажется, он хороший человек, — ответил Аче, глядя вслед уже исчезнувшим из виду всадникам.

— Неплохой, — ответил Иветре. — И народ его любит. Народу нравятся такие государи: открытые, обаятельные. Им прощают многое: и проигранные войны, и высокие налоги.

— Разве нашего царя не любят, учитель?

— Эта любовь во многом искусственная. Рассудочная. Царь Исари умеет показывать, как сильно его следует любить и бояться. Хорошее качество на самом деле. Постарайся войти к цесаревичу в доверие. Меня мальчишка к себе не подпускает. А мне понадобится человек при дворе, когда нынешний царь умрет.

— Умрет? — удивился Аче.

— Это, кажется, знает каждый. Впрочем, такие хлипкие существа, как он, долго способны дышать на ладан и всё не умирать.

— Вы говорите о царе без всякого уважения, учитель, — пораженно прошептал Аче. Такие крамольные мысли были ему внове.

— Я видел, как из ничего рождалось царство Багрийское, и, быть может, увижу, как оно превратится в ничто. Мне почти четыреста лет — ты ведь знаешь, что маги, даже лишенные силы, живут очень долго. За что мне уважать царей, по сути слабых и никчемных, не будь у них поддержки свыше?

— Вы о Небесной Всаднице Багре, учитель?

— Разумеется. Вот тебе клочок правды, слишком безумной, чтобы в неё верили: без силы Багры, всё ещё служащей этому роду князей-выскочек, наше с тобой царство давно распалось бы. Впрочем, для разговора сейчас не время и не место. Пойдём.

Они двинулись к дворцу.

— Я покажу тебе свою первую работу, Аче — храм над её могилой.

Лёгкая паутинка коснулась лица Аче, едва они подошли к стенам дворца. Аче несколько раз провел рукой по лицу, пытаясь избавиться от ощущения липкости.

— Это магическая охрана, — бросил учитель. Ничем не примечательная калитка в высокой стене охранялась двумя стражниками, пившими чай из пузатого медного чайника, стоявшего на столике, прислонённом к стене сторожки.

При виде Иветре стражники поднялись и поклонились:

— Господин Иветре! Рады вас видеть!

Учитель кивнул, передал поводья подбежавшим откуда ни возьмись конюшим, обернулся к Аче.

— Идём.

К главному храму дворца они прошли через сад, по знаменитым цветным дорожкам. Покровительница страны по решению международного совета жрецов не считалась Небесной Всадницей, что не мешало багрийцам молиться ей и возводить храмы и домашние молельни. Ради соблюдения приличий её рисовали без крыльев, хотя и помещали за спиной безликую крылатую фигуру, намекая на настоящее положение дел.

Иветре повел ученика в закрытый уже храм, хлопнул в ладоши, зажигая осветительные шары, развешанные по стенам и на потолке, установленные на полу. Свечи были потушены и убраны, дабы не возникла опасность пожара.

Аче опустился на пол, провел пальцами по искусной мозаике. В быстрой воде, бликующей от яркого летнего солнца, плавали узкие серебристые рыбки, цвели кувшинки, видны были камешки на дне. На стенах, столь же прекрасно украшенных, изображавших берег реки, стояли босые Небесные Всадники, их ступни утопали в изумрудно-зелёной траве. С высокого потолка светило солнце из сусального золота.

— Моя первая большая работа, — учитель, раскинув руки, прошёлся, наступая только на широкие листы кувшинок. — Мне нечего было делать после её смерти. Совершенно нечего. Её сыновья предложили мне заняться постройкой дворца. К своему удивлению, я преуспел на ниве художеств и зодчества.

— Учитель, — робко спросил Аче, — какой она была?

— Она была не была человеком, — ответил Иветре. — Не по-человечески была умна, сильна, милосердна и жестока.

Он отвернулся, скрестил руки на груди, пробормотал:

— Впрочем, последнее заслуга не её, а окружения. Да… Пойдем, Аче, нам стоит отдохнуть. Завтра утром с нами встретится царь.

Комнаты придворного художника нельзя было назвать богато обставленными, хотя в первое время Аче считал удивительной роскошью почти всё: и ковры, и медную ванну, и тяжелую мебель тёмного дерева, и огромные, от пола до потолка, застеклённые окна.

Учитель с усмешкой следил за пораженным дворцовой жизнью гатенским простолюдином, подначивал его:

— Царь наш стремится к аскезе и того же требует от своих подданных.

«Если это аскеза, — думал Аче, проводя рукой по вышитому шелковыми нитками покрывалу, которым была накрыта его постель, — то что же тогда роскошь?»

На следующий день он узнал. Дворец был не менее роскошен, чем храм. Но если в храме великолепное убранство было на своем месте, настраивало на определённый лад, заставляло душу трепетать от высшего, небесного восторга, то здесь казалось почти неуместным, режущим глаз. И пёстрой толпой выглядели разряженные в парчу и шелк дворяне, визири и князья.

Никто из них не обращал внимания на Аче, и он пользовался этим, разглядывая и запоминая. Когда глаза его привыкли к яркости, он стал различать важные для художника детали: узоры тканей, сложность причесок, блеск драгоценных камней. Взгляд его скользнул по высокому худому дворянину, одетому в светло-серый кафтан с вышитым мелким жемчугом стоячим воротником. Самой яркой чертой его внешности были рыжие, почти красные волосы.

Он полуобернулся, отвлекаясь от разговора, улыбнулся:

— А! Иветре! Ты уже прибыл. Я подойду чуть позже, готовьтесь.

В улыбке его, в том, как он говорил, было что-то знакомое. Потом Аче понял: этот человек напомнил ему цесаревича Амирана.

Учитель сделал почти неуловимое движение во время поклона, и Аче успел заметить, как дворянин в сером передаёт ему крошечный флакон. Иветре кивнул в сторону Аче, призывая идти за собой. В комнате, служившей ему мастерской, волнующе и терпко пахло красками, вдоль стен стояли недописанные картины, прикрытые тканью. Учитель запер дверь и показал флакон, который держал в руках.

— Величайшая драгоценность, мой милый ученик. Кровь Небесного Всадника. Не спрашивай, — прервал он собиравшегося выразить недоумение Аче, — откуда он её взял — тебе это знать не обязательно.

Он прошел в соседнюю комнату, оборудованную под магическую лабораторию.

— Пока тебе стоит знать одно: снадобье на крови, смешанное с определёнными травами, помогает видеть суть вещей.

— Суть вещей, учитель? — переспросил прошедший вслед за ним Аче.

— Да, — ответил Иветре, ставя на огонь медный сосуд с широким горлышком и длинной ручкой. — Был в Гелиате такой философ, Аристон Неанф. Он предполагал, что весь материальный мир — лишь тень идеального мира. А его современники изыскивали способ увидеть этот идеальный мир, постигнуть его суть, увидеть, что же отбрасывает тени…

Он замолк, считая капли алой жидкости из флакона. Последнюю поймал пальцем и облизал его, блаженно жмурясь. Добавил отвар горько пахнущих листьев, какой-то порошок, вино.

— Не думаю, что я первым нашел этот рецепт. Однако, Аче, он поможет нам увидеть суть того, какой должна быть идеальная картина, заказанная царем.

— О, — только и смог сказать Аче. — Мы сможем написать такую картину, которая точно понравится заказчику?

— Понравится? — хмыкнул Иветре. — Настоящие предметы искусства создаются не для того, чтобы нравиться. Они создаются, чтобы говорить о важном. Мы просто сделаем её настолько близкой к идеалу, насколько это возможно.

Он снял сосуд с огня, разлил по двум высоким и тонким бокалам.

— Пей, Аче. Я поднимаю тост за искусство!

Горькая, горячая, терпкая жидкость полилась по пищеводу, как отряд штурмующего войска по улице только что взятого города. Какие-то образы замелькали перед его лицом, неясные, неявные и волнующие. Учитель положил руку на плечо, тихо сказал:

— В первый раз это кажется неожиданно наступившим безумием. Пойдем. Поговорим с заказчиком.

У окна на стуле с высокой спинкой сидел тот самый рыжий дворянин, и солнечный свет детально освещал черты его лица. Несмотря на молодость, выглядел он очень болезненно.

Мужчина улыбнулся, слегка склонив голову на бок.

— Вы доверяете своему ученику, Иветре?

Учитель снова низко поклонился.

— Как самому себе, ваше величество. Мой срок подходит к концу, для запечатанного мага я и так непозволительно долго живу.

Свежие татуировки на запястьях Аче при этих словах неприятно заныли.

— Хорошо. Я рад, что ты всё же прислушался к моим словам о недопустимости продолжения жизни неприемлемыми способами.

— Вас сложно не послушать, ваше величество.

— Что ж, я думаю, пора приступать, господа художники. Что я хочу увидеть, ты знаешь, Иветре.

— Мой ученик впервые увидит суть вещей. Быть может, он не сумеет воспроизвести то, что требуется.

— Я посмотрю, что он сделает, и решу, — дворянин, оказавшийся самим царём, достал из кармана часы на цепочке. — Не будем тратить время, у меня его не много.

Учитель кивнул, приказывая браться за работу. Видения вновь замелькали перед внутренним взором Аче. Вот нечто нечеткое, алое, сверкающее, как драгоценность, издающее низкий гул. Это похоже на сердце — живое, бьющееся, такое, каким его можно было бы увидеть изнутри грудной клетки. Сердце исчезает. Рыжая, очень красивая женщина лежит на постели, череп её вдруг становится прозрачным, и в розовом мозге видны темные, пульсирующие сгустки… Тонкая детская рука тянется к ним, но не успевает дотянуться, коснуться… Образы мелькают, всё быстрее сменяя друг друга. Столб синего цвета резко, ослепляя, вздымается в небо. И горе, — такое сильное, что дышать невозможно… А потом — пожар, треск объятого пламенем дерева, страшная боль в спине, чей-то крик: «Константин, не…»

И вдруг — огромные, будто нет в мире ничего, кроме них, полные слёз синие глаза, и голос учителя:

— Убийство — единственный выход?

И ломающийся, подростковый голос отвечает:

— А они разве живут?

Слёзы капают на бумагу, испещренную непонятными знаками.

А затем чётко, словно бы в камере-люциде, Арче увидел то, что желал видеть на полотне венценосный заказчик.

Глава II

Шпиль причальной башни царского дворца сверкал на солнце серебром. Этери ступала по узкой лестнице медленно и осторожно, глядя под ноги и высоко поднимая подол широкой тяжёлой юбки зелёного бархата.

Несколькими ступенями выше, так же медленно и осторожно поднимался её господин, царь Исари, властитель Багрийского царства. Они вышли на причальную площадку как раз вовремя: их накрыла тень швартующегося дирижабля, чьи округлые бока украшал сияющий золотой герб Гелиата. Ореол защитных заклинаний создал вокруг него искусственную радугу, преломляясь в солнечных лучах.

Исари обернулся к Этери, приложив руку к заходящемуся от волнения и долгого подъёма сердцу, и прошептал:

— Я не уверен, что не совершаю сейчас глупость.

— Отступать уже поздно, твоё величество, — усмехнулась она в ответ. — Послы уже прибыли.

Исари собрал пальцы щепотью, прошептал заклинание, помогающее его больному сердцу биться спокойнее.

— Этот мир нужен не нам, а им, почему же они упрямятся? — спросила Этери, запрокидывая голову и наблюдая за огромной гондолой, зависшей над площадкой.

— По той же причине, что и утонувшие два барана из детского стишка, — ответил ей Исари. Его лицо тут же изменилось и засияло самой дружелюбной улыбкой: на площадку вышли долгожданные гости, гелиатские принцы.

Все трое высокие, широкоплечие, с одинаково тёмными волосами и белой кожей. Старшему, Максимилиану, уже около сорока лет, и он давно мечтает о престоле.

Средний, Валериан, очень красив и знает об этом. Младшему принцу лет двадцать, не больше. Корона Константину не светит, он хорошо это понимает и потому пошёл по иному пути: на нём форменная мантия Гелиатской академии высокой магии.

Исари сделал шаг вперед, произнес:

— Добро пожаловать, мои царственные братья! Я рад принимать вас в моём доме.

Мужчины обнялись, обменялись рукопожатиями. Принцы по очереди поцеловали руку Этери, восхитились её красотой, назвали «главной драгоценностью Багры».

У Константина нашлось письмо от её кузена Икара, сбежавшего из дома три года назад и теперь учившегося всё в той же академии. Этери присела в реверансе на гелиатский манер.

Валериан подошёл к краю площадки, облокотился на перила, взглянул вниз на столицу Багры и на сам дворец. Они стояли в самом центре раскручивающейся спирали из дворца, хозяйственных построек, садов и казарм, составлявших резиденцию багрийской царской династии.

Стояла тёплая весна, и сады утопали в зелени, но здесь, на причальной башне, было достаточно холодно из-за ветра. Этери подошла к гостю, проследила за его взглядом. Она не боялась высоты, с детства привыкнув карабкаться по отвесным скалам и разорять птичьи гнёзда.

— О вас ходят странные слухи, прекрасная княгиня, — заметил Валериан. — Будто вы, следуя каким-то замшелым традициям, собираетесь принести обет целомудрия…

Этери прикрыла глаза, досчитала до десяти. Наверняка гелиатский принц был не прочь завести роман с девицей, на которой в случае чего не придётся жениться. В голове пронеслись сотни колкостей, но Исари рассчитывал на неё. Этери ответила серьёзно и просто:

— Я старшее дитя из рода князей Гатенских, Ваше Высочество. И приняла княжескую корону, в обход наследников мужского пола, не для того, что бы прясть, ткать и ожидать мужа. За всё своя плата. Я — честь и совесть царя, его тень, его страж, его преданный пёс. Будь я мужчиной, обрести семью мне не составило бы труда, но от женщины сохранение семейного очага требует больше сил и времени. Я выбирала между семьёй и служением. И выбрала.

— И всё же это жестоко…

— Быть может, — кивнула Этери. — Однако в каждой стране есть традиции, которые лучше соблюдать. Напомните, я расскажу вам одну легенду.

Они принялись спускаться. Этери и Исари шли последними, и княгиня с тревогой смотрела на своего господина. Он был бледен, на висках выступила испарина. На полпути царь остановился и, прислонившись к стене, собрался наложить на себя ещё одно заклинание.

Этери поймала его руку и вложила в неё пастилу, пахнущую кошачьим корнем. Оглянулась, рассеянно замечая несколько трещин в штукатурке и отцепляя подол платья от перил, украшенных коваными листьями винограда.

— Полегче с магией, твоё величество, — нарочито равнодушно сказала она. — Как бы не заработать иммунитет на это заклятие. Придётся искать что-то новое, посильнее.

Исари кивнул, прикрыл глаза.

— А если бы ты слушал меня, — продолжала Этери, чувствуя себя сварливой женой, — мы бы давно решили эту проблему.

— С помощью высших магов? Быть им обязанным?

— Сейчас не время и не место, мой господин.

— Мне не следует сейчас показывать своей слабости. Кто будет прислушиваться к человеку, который едва ли проживет ближайшие десять лет?

— Конечно, если ты упадешь замертво у них на глазах, они ничего не заметят, — ядовито ответила Этери, маскируя ужас, который испытывала каждый раз, когда Исари говорил о своей смерти…

Если делегация Гелиата продемонстрировала всю мощь магии и новейших технологий, то посольство Камайнского халифата прибыло подчеркнуто консервативным образом — верхом на самых обычных лошадях. Ни чешуи, ни рогов, ни клыков, которыми гелиатцы так любили украшать химерные породы. Камайнцы считали магию насилием над природой, а технологии — костылём слабых телом и духом людей, а потому по возможности старались обходиться и без первого, и без второго. Исключение делали лишь для войны, на которой, как известно, все средства хороши.

Камайнцы и гелиатцы смотрели друг на друга с едва сдерживаемой ненавистью. Их народы воевали уже больше тысячи лет — дольше, чем существовало маленькое, по сравнению с соседями-великанами, царство, получившее название по имени возлюбленной женщины основателя — Багра.

Краткие периоды перемирия сменялись долгими войнами, а Багра, зажатая между воинственными соседями, как между двумя жерновами, мучительно выживала. Багрийские цари метались от одного покровителя к другому, предавая, если это было удобно, то одну, то другую сторону. Это была хитрость слабого, единственно возможный выход, пока молодой царь Исари не решил что-то изменить.

Беда была в том, что сам Исари, с рождения одолеваемый тяжёлым недугом, боялся не успеть, а потому спешил. Этери считала, что спешил непозволительно, но поддерживала его безоговорочно. «Служим верно» — таков девиз её семьи, и каждый из князей Гатенских следовал ему буквально. Для каждого из них существовал только его государь, с которым наследник князя, первый и часто единственный, был близок по возрасту.

Когда двадцать семь лет назад у Лахи, отца Этери, вместо долгожданного мальчика-первенца родилась дочь, все сочли это знаком близкой кончины царевича, которому на тот момент едва исполнился год. Он появился на свет слабым и действительно не раз был при смерти, но продолжал упорно цепляться за жизнь.

«Тень царя» не обязана любить того, кому служит. Любить можно лишь по велению сердца, но никак не разума.

Любил ли отец Этери своего царя, а дед — своего? Вся вереница предков, похороненных в семейном склепе далёкого Зейского замка, могла любить своих правителей или ненавидеть, но всегда тяготела к ним и неизменно оставалась верна. Ещё ни один из князей Гатенского рода не предал своего государя, каким бы тот ни был.

От Камайна прислали, в числе прочих вельмож, и самого младшего из двадцати двух сыновей халифа. Он был довольно юн.

И хотя принц держался строго и мнил себя великим воином, мягкий, свойственный детям овал лица выдавал его возраст. Было очевидно, что мальчик ничего не решал. Звали его Салахад ар Джахир. Вместе с ним прибыла сестра. Такая же юная, сверкающая испуганными очами из-под вуали.

Лейлу, так звали девушку, препоручили заботам Этери, и они отлично поладили, болтая через переводчика и отдавая должное искусству дворцовых кулинаров. Лейла чудесно рисовала хной узоры на руках, и Этери отправилась на ужин, красуясь экзотическими цветами на ладонях.

У Исари был младший брат, единокровный, совсем еще мальчишка. Царь представил его гостям как своего наследника. Кто-то из камайнского посольства с благодушным смешком спросил, когда сам Исари собирается жениться. Тот, как всегда, отшутился, но Этери чувствовала, что это его задело.

Исари не собирался жениться и уже натаскивал брата, собираясь передать ему корону лет через восемь.

Этери метнула взгляд на Исари. На его бледный лоб, на голубую жилку на виске. Попыталась представить, что она почувствует, узнав о его смерти. Кроме очевидной тоски по другу детства, кроме спокойной и мягкой любви женщины к мужчине, привычной и тайной, где-то в глубине души таилось предчувствие грядущей пустоты и неизбывного горя, нечеловечески сильного, вечного.

Это её пугало.

Исари в тот вечер был возбуждён и избыточно весел. Он, как мог, изображал здорового человека, даже пил вино, хотя и более чем умеренно. Напрасно Этери сперва намекала, а потом уже и открытым текстом призывала отправиться отдыхать — Исари игнорировал эти обращения.

Он даже не мог усидеть на своём месте, то и дело спускаясь в зал и даже танцуя, чего давно не делал. Этери взирала на это показное оживление со всё нарастающей тревогой, отмечая всё сильнее проступающую бледность, лёгкую синеву над верхней губой, испарину на висках. Под конец вечера царя уже ощутимо покачивало.

Наконец, Этери вспомнила, что Исари зачем-то хотел показать гелиатским и камайнским принцам портретную галерею, и, использовав все женские уловки, уговорила и гостей, и Исари отправиться туда.

Слуги зажгли факелы, Этери накинула на плечи шаль. Они шли ярко освещёнными галереями, ступая по мягким коврам, вытканным лучшими мастерами Багры. Ковры были постелены специально для гостей. Рачительная Этери, взявшая на себя некоторые обязанности по управлению и подготовкой к приёму гостей огромной махины дворца, жалела пёстрые ковры. Особенно один, вытканный узором из золотых длиннохвостых птиц, похожих на павлинов. Он был постелен как раз в картинной галерее, длинный и узкий. Этери старалась не наступать на роскошные птичьи хвосты.

— Это мои предки, — сказал Исари, поднимая повыше факел. С картин на них глядели багрийские цари. Они были похожи: высокие, светловолосые и светлокожие, с тонкими губами и высокими скулами.

В одних из них выделялась камайнская кровь, в других — гелиатская. Приземистость и основательность камайнцев сменялась гелиатской утонченностью.

— Кастрин Кривой, мой прапрадед, воевал с Камайнским халифатом против Гелиатской империи, его ранили в голову в битве при Кренах. Он потерял глаз, но остался жив. Это мой прадед Киван II Смелый, воевал в союзе с Гелиатом против Камайнского халифата. Мой дед Тариэл Красивый, воевал то на одной стороне, то на другой. Мой отец — Исари ll поддерживал Гелиат. Думаю, из-за родственных чувств — моя мать была родом оттуда. Это прочие мои родственники: дяди, двоюродные братья… все они воевали против кого-нибудь из вас и за кого-нибудь из вас…

Он прошёл к самому краю галереи, к последнему портрету, осветил его своим факелом.

— А это я. Не знаю, кем меня наречёт народ: Исари Миротворцем или Исари Дурачком…

Этери не видела ещё этого портрета. Исари тщательно его скрывал, и было за что. На канонический парадный портрет намекала лишь царская мантия, да и та была потрёпана до состояния рубища, вместо роскошных драпировок на заднем фоне — город в руинах. Угадывалась разрушенная стена, сверкал на солнце покосившийся шпиль причальной башни. На переднем плане — озеро крови, а в нем изорванные, испачканные штандарты гелиатских и камайнских полков.

Сам Исари стоял на берегу озера, скромно сцепив руки в замок, улыбаясь загадочно и жёстко. Этери ахнула, зажав руками рот, представляя, какая буря сейчас поднимется. Исари меж тем продолжал, как ни в чём не бывало:

— Они воевали, а я воевать не буду. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на смерть, господа. Отныне мои люди не будут проливать кровь за чужие интересы, моя земля закрыта для ваших армий. Идите через Гатенский хребет или через Тарнийские княжества, теряя по дороге половину армии… Мне всё равно — отныне я не подпишу ни одного документа о союзе, если в нём не будет и третьей стороны.

Послы молчали. Им нечего было сказать: они не имели полномочий решать такие вопросы.

Исари кивнул им.

— Покойной ночи, господа. Встретимся за завтраком.

* * *

Когда Этери было шесть лет, она думала, что выйдет замуж за царевича Исари. Он был такой смешной: бледный и слабенький, невысокий, худой. Этери была выше него на полголовы и, наверное, легко сбила бы с ног, если бы захотела. Но драться с Исари было нельзя — больное сердце. И тогда Этери принялась его защищать. Она приносила ему яйца из гнёзд, которые разоряла вместе с двоюродными братьями, а он рассказывал ей о дальних странах, про которые читал в книгах. Сама Этери читать не любила…

Когда Этери исполнилось десять, она узнала, что Исари не может на ней жениться. Глупые взрослые придумали какие-то глупые законы и традиции: князья Гатена никогда не смешивали свою кровь с царской. Ни разу за триста лет существования царства Багрийского.

Но Этери уже любила. Любила неулыбчивого мальчика, которого его собственный отец, высокий, крепкий и громкий, никогда не обнимал — боялся раздавить. Хрупкое здоровье досталось Исари от матери, гелиатской аристократки, по собственной воле променявшей блистательный двор императора на провинциально-скучный багрийский.

Вместе с болезненностью она передала сыну и свою утончённую, болезненную красоту. «Красоту медленного умирания», — так сказал один художник, рисовавший царственное семейство, а Этери запомнила. И в семь, и в одиннадцать трудно постичь и понять, что жизнь твоего ровесника висит на волоске. А потом неразлучные друзья расстались на долгие шесть лет.

Этери постигала науки в женском монастыре, Исари — в Гелиате, при дворе своего троюродного дяди, императора Александра. Они вернулись в Багру одновременно.

Исари не узнал свою подругу по детским играм — она стала настоящей красавицей, с длинными косами, с тёмными лукавыми глазами молодой женщины, знающей себе цену. Этери лучилась здоровьем и жаждой жизни.

Она его узнала сразу. Исари вытянулся, обогнав Этери на две головы, и почти на всех при дворе взирал сверху вниз. Волосы он по гелиатской моде носил длинными, собранными в хвост, смотрел на мир всё так же серьёзно и без улыбки.

Этери ощутила, как при взгляде на Исари колотится её сердце, и как новое, незнакомое доселе чувство просыпается в ней. Она подошла, поклонилась, тихо сказала:

— Ваше Высочество…

Он улыбнулся, ровно и вежливо, продолжая думать о чём-то своём. От неловкости их избавил Икар, кузен Этери, ездивший вместе с цесаревичем на учебу в Гелиат. Этери знала, что осенью он вернётся назад, поступать в Гелиатскую академию Высшей магии.

Икар приобнял кузину за плечи и, обратившись к Исари, сказал:

— Друг мой, к чему такие условности? Неужто забыты те дни, когда моя сестрёнка воровала для вас на кухне сладкие сдобные булочки?

Только тогда Исари её узнал. Дружбу пришлось возрождать, но они справились. Как раз вовремя. Когда пришла беда, они вновь стояли спина к спине, как в детстве.

Когда Исари лишился отца, ему едва исполнилось восемнадцать. К этому времени он, наконец, перестал расти ввысь, и, к собственному огорчению, совершенно не раздался в плечах. Дни свои он проводил, как ему хотелось: среди книг и в неспешных прогулках по дворцовому саду.

Помогал отцу с делами, хотя ни они сами, ни окружение не верили в то, что Исари доживёт до дня, когда ему придётся надеть на голову царский венец. Царю было всего лишь шестьдесят, он был крепок и силён, и вполне мог бы прожить ещё столько же. Исари лекари обещали в лучшем случае дожить до тридцати.

Ночью он поднимался в башню звездочётов, к самому большому телескопу Багры, долго и бездумно следил за движением звёзд и комет. Это была дань памяти его матери, любившей звёзды, наверное, лишь чуть меньше мужа и сына.

Этери поднималась с ним в башню несколько раз, да так и засыпала там, на софе в углу, под бормотание про то, что нынче седьмая в их системе планида Верность — в созвездии Всадника Воды, а Жемчужный путь ярок.

Такой, безмятежной и размеренной, должна была быть недолгая жизнь цесаревича, которому не было предначертанно стать царем. Отец, мучимый любовью, виной и страхом перед потерей обожаемого сына, был готов исполнить любой его каприз. Но Исари ничего было не нужно, кроме книг, звёздных карт и общества Этери.

Исари любил отца не меньше, чем тот любил его, и ради успокоения царя иногда выбирался из своего добровольного полузаточения. Старался вести жизнь, приличествующую молодому человеку благородного происхождения. Посещал балы и даже танцевал, бывал на пирах и охотах.

И на ту самую, злополучную охоту он поехал ради отца, желая поддержать его — тот впервые взял в большой выезд своего младшего сына от второго брака, шестилетнего царевича Амирана.

Этери всегда любила охоту. Пышные выезды, лай собак, ржание коней, радостные крики загонщиков. Любила погоню в чаще за оленем, любила ощущение подрагивающей тетивы под пальцами — она неплохо стреляла из лука и из арбалета. Отец смотрел на её увлечения сквозь пальцы. Этери была его любимицей, единственной отрадой, наследницей. Ей была уготована роль Тени будущего царя. Князь Гатенский знал, как труден этот путь, как он тернист, как болезнен, и потому разрешал Этери всё… Или почти всё…

Исари тоже любил конные прогулки. Любил ощущение мощного лошадиного тела под собой, ощущение стремительного движения. Вместе с друзьями он вылетел из ворот замка: лошади истосковались по свежей траве, а в горах ещё лежит снег.

Голосам молодых витязей вторили рожки охотников, ведь сам царь ехал на охоту. Этери красовалась в лихо заломленном мужском берете, мелькала верхом на белой кобылке среди придворных дам, махала Исари рукой. Каждая весна для цесаревича драгоценна. Он не мог позволить себе расточать их, как это делают другие.

Они подъехали к подножью гор уже к вечеру, поставили шатры, приготовили свежую дичь на костре. Лагерь заснул далеко за полночь. С тем, чтобы в панике вырваться из забытья под утро, когда земля начала сотрясаться, а камни падать с гор…

В лагере было чуть больше полутора сотен людей. Залаяли собаки, зарыдали женщины, взбесились испуганные кони. Люди хватали лошадей за гривы, вскакивали в седла. Вырвавшийся из рук воспитателей, испуганно озирался вокруг маленький царевич.

— Спасайте царя! — хрипел отец Этери, князь Гатенский.

Спасать было некого. Камень размозжил царю голову. Оказавшуюся поблизости Этери от этого зрелища вывернуло, но спасительное забытьё не пришло. Исари стоял позади неё, крепко прижав к себе младшего брата и не позволяя ему повернуть голову.

Землетрясение вскоре прекратилось.

Они вернулись в столицу траурным шествием. Исари подвёл маленького Амирана к упавшей на колени мачехе, поднял её и обнял — кажется, впервые. Потом долго говорил с ней наедине. От пасынка вдовствующая ныне царица Тинатин вышла с красными глазами и сжатыми в нитку губами. Были те, кто пришёл к ней с предложением о помощи, о том, что хорошо и полезно было бы добиться отречения Исари от прав на престол. Что они считали: Амирану стоит быть царём…

Царица отмалчивалась. Быть может, она и была согласна с такими речами, но против пасынка не пошла.

На коронации Этери показалось, будто Исари похож на Небесных Всадников, покровителей людского рода, изображённых на витражах в храме царского дворца. И совсем немного — на изображенных рядом царей.

Его отец уже в склепе, под надёжным присмотром своих предков, навеки замерших в молитве. Свет, льющийся сквозь их прозрачные коленопреклонённые фигуры, расцвечивал воздух.

У Этери в руках горела свеча, обжигая воском пальцы, но девушка не чувствовала боли. Рядом плакала навзрыд женщина в тёмном покрывале — вдовствующая царица Тинатин, мачеха Исари. К ней прижимался Амиран, с этого дня — цесаревич багрийский. Он удался в отца: такой же крепыш, длинноносый, с близко посаженными серыми глазами, с непокорными волосами, которые, как ни стриги, всё равно торчат над ушами.

Едва Исари передал испуганного мальчика матери, он не пытался больше сблизиться с младшим братом — не видел в этом нужды. Он не хотел, чтобы мальчишке пришлось оплакивать ещё и любимого брата. Но в глубине души Исари понимал, что выстраивать отношения всё-таки придётся.

Новый царь Багры смотрел на ребёнка, цепляющегося за траурное платье матери, и сердце в его груди билось сильно, резко. «Не он ли? — вопрошало сердце, и каждый новый удар его ощущался все больнее. — Не он ли сможет заменить вас на троне, мой государь, когда наступит срок?»

Он не осознавал, что говорит вслух, пока не увидел расширившиеся глаза Этери, державшей в руках свечу и корзинку с дарами своего княжества: лечебными и пряными травами, шерстью и шерстяными нитками, самоцветами. И связкой перьев: голубиных, соколиных, лебединых, перевязанных алой лентой — символом преданности и верности князей царям и напоминанием о том, как было создано их юное, по меркам человеческой истории, царство.

— Я не позволю. Слышишь? — сказала она так тихо, что разобрал слова только Исари. — Я не дам тебе умереть!

Исари только усмехнулся, глядя, как упрямая красавица трясёт косами. Её отца тоже только что схоронили. Он просто вернулся с похорон царя в свой городской дом, лёг спать и не проснулся. Совершенно здоровый, совсем ещё не старый человек.

* * *

…Женщина, чёрно-белая, как снимок со старого магического кристалла, шла меж рядами могил, звонила в серебряный колокольчик. Там, где она проходила, мир терял цвета, становился блёклым, нечётким.

…Женщина остановилась, повернула голову к Этери, и княгиня почувствовала, что сама становится нёчетким чёрно-белым рисунком. Стало страшно. Мучительно страшно…

Этери проснулась и, не придя ещё в себя после кошмара, подскочила, роняя стул, на котором уснула.

Вчера она добралась до своих покоев только после полуночи. Отпустила заспанную служанку, едва та расстегнула крючки на платье, а сама так и уснула, положив голову на письмо Икара, которое собиралась, наконец, прочесть.

Она растёрла затёкшую шею и повела плечами, ноющими от сна в неудобной позе. Щелчком пальцев зажгла свечу на столе, разгладила смятые листы.

«Приветствую тебя, светлая княгиня гор Гатенских, властительница бесчисленных отар, валунов и снега.

Привет тебе, сестрёнка! Не обижайся. Это говорит во мне снобизм гелиатского мага, без пяти минут высшего по отношению к тебе, магу примитивному.

Мой наставник сейчас прочёл бы тебе лекцию о превосходстве высших над всеми остальными магами, ведьмами и шаманами, но, думаю, для тебя это не новость».

Этери усмехнулась и перевернула страницу. Высшие маги действительно любили задирать нос, ибо владели тайными знаниями, большой силой и контролировали половину всего золота, вращавшегося в цивилизованном мире.

Сама Этери, как и большинство людей, владела магией простой, «остаточной», «примитивной», как её ещё называли. Достаточной для комфортной жизни: для избавления от насекомых, уборки жилища, успокоения животных. Воины с помощью нехитрых заклинаний точили клинки и предотвращали отсыревание тетивы, женщины — консервировали продукты.

Исари, к примеру, тратил все свои невеликие силы на лекарские заклинания.

Этери потёрла слипающиеся глаза и продолжила чтение.

«Погода в стольном граде славной нашей империи чудесна. Под таким мокрым снегом особенно не пошатаешься, а потому я всецело отдаюсь наукам и собственным изысканиям. Даже неумеренные возлияния в компании сокурсников меня больше не прельщают. Особенно после того, как друг мой Константин покинул нас ради высокой посольской миссии.

Прилагаю чертежи прибора, над которым работаю. Сердце будет из серебра и стали — это единственные подходящие материалы.

Вместе со мной над ним трудятся лучшие артефакторы из тех, кого я сумел найти. Мне бы ещё денег, сестрёнка, на опыты. Хочу пересадить такое же сердце собаке и посмотреть, что да как».

Этери хмыкнула ещё раз. Что ж, письмо Икара внушало надежду, и княгине очень хотелось верить, что эта надежда не ложная.

Осталось только заставить упрямца Исари принять помощь. Он сражался с магами с ожесточением умирающего, намеревающегося дорого продать свою жизнь. И совершенно не видел, что для победы умирать не обязательно. А ведь его жизнь и жизнь Этери связаны напрямую. Но не только страх за себя заставлял ее бороться. Тень действительно любила своего царя.

В древнюю магию она предпочитала не верить или хотя бы не думать о ней. Этери любила Исари, верила ему без всякой сомнительной магической подоплёки, на которую намекали легенды. Она поддерживала его, была ему предана. Ему — человеку, другу детства, возлюбленному, с которым невозможно соединиться.

«Однако дел ещё немерено. Механическое сердце хоть и работает, но всё ещё не подходит для пересадки. Да, оно может бесперебойно гонять кровь ближайшие триста лет. Но что толку, если оно почти в четыре раза тяжелее сердца из плоти и крови? Этери, без высшей магии здесь не обойтись, это невозможно!»

Этери устало вздохнула. Потянулась к резной шкатулке на столе, достала трубку — длинную, тонкую, черного дерева. Набила табаком. Мужская привычка, также присущая излишне энергичным старым девам. Этери повертела трубку и, высыпав из нее табак, положила назад в шкатулку.

Не стоило травить себя — ей хватало проблем со здоровьем Исари.

«Неужели ты мне не доверяешь, сестрёнка? Пусть я и маг, и без пяти минут высший, и знаю, как относится к нам царь… Видишь, Этери? Я уже пишу: «к нам». Хочет — пусть заказывает артефакт инкогнито, ничего в этом странного нет.

Этери, дорогая, ну ты же понимаешь, что не было в том землетрясении магического следа? Ни в смерти старого царя, ни в смерти дяди Лахи нет магического следа. Как нет на тебе и Исари каких-то кровных уз и пут. Что бы там ни твердили вышедшие из ума сказители и старейшины.

Что плохого в том, чтобы вы были счастливы?»

— Ничего, — ответила она вслух. — Ничего.

Икару не понять — ведь он не чувствовал того, что чувствовала она… А вот ощущает ли эти путы Исари? Несмотря на доверительные отношения, они никогда об этом не говорили. Внезапно Этери подумала, что, даже не люби она Исари, все равно не вышла бы замуж ни за кого другого, не родила бы детей.

Просто потому, что не хотела, чтобы её дитя было привязано невидимой пуповиной к другому человеку. Пусть самому умному, смелому, великолепному властителю. Человек должен иметь право на выбор, даже если этот выбор — предательство своего господина. Пусть так, пусть это право никогда не будет реализовано. Пусть даже мысли такой не возникнет. Но оно должно быть.

Она усмехнулась, растрепала свои длинные косы. Тело — уставшее, затёкшее, требовало движения. Этери дёрнула за шнур, вызывая горничную, которая помогла госпоже облачиться в скромное чёрно-белое утреннее платье и убрать волосы в высокую прическу.

Этери любила гулять по дворцовому саду именно на рассвете, когда он пуст. Никто не стрижёт кусты, не метёт дорожки. Только птицы, только цветы, только ветер… Ничего больше.

Но сегодня не удалось насладиться одиночеством — уже в коридорах дворца она наткнулась на Константина. Гелиатский принц странно вздрогнул, улыбнулся, махнул рукой и размашистым шагом направился к ней.

Зевающая свита осталась позади.

Принц предложил ей руку, и они спустились в сад. Этери не опасалась шепотков и пересудов за спиной, соглашаясь на прогулку с мужчиной. Во дворце не спрячешься от острого взора нигде. Здесь не бывает и не может быть настоящего «наедине».

Багрийский двор, а значит и весь мир, знает, что Этери — одинокая старая дева, пусть пока молодая и красивая.

— У вас по дворцу призраки бродят, — заявил Константин. — Мне не спалось, глядел в окно, а там — чёрно-белая женщина, крылатая. У неё ваше лицо, Этери… Знаете, это жутко.

Они шли по широкой аллее, обрамлённой кустами роз. Огромные, ровно с две сложенные чашей ладони Этери, мерцающие, багровые цветы испускали головокружительный аромат. Константин подошел к кусту, сорвал цветок, протянул спутнице.

— Тяжёлые. Магический сорт?

— «Сердце Багры», — кивнула Этери. — Вывел один запечатанный маг в дар на двадцатипятилетие Исари. Он же создал и напугавшего вас ночью призрака. Иветре, нашему придворному художнику, приходят иногда в голову чудные вещи. Портрет, который вы видели вчера, тоже его работа.

— Запечатанный маг? — переспросил Константин и непроизвольно потёр запястья. В голосе его слышался ужас, смешанный с сочувствием. Запечатанный маг — большая редкость. Стать им — ночной кошмар любого мага. Лучше умереть, чем получить на запястья золотые браслеты, запирающие силу и низводящие высшего до обычного человека.

— Да, — кивнула Этери. — И поверьте, он по-своему счастлив.

— Вы тоже, как камайнцы, считаете магию извращением, насилием над природой? Мне казалось, что Багра развитая страна, а Исари не назовешь ретроградом.

— Я считаю странным, что некая община считает себя выше других в силу данных от природы свойств, — осторожно сказала Этери. Ей не хотелось ввязываться в бессмысленный спор.

Константин, почувствовав её настроение, галантно сменил тему:

— Кого же символизирует эта женщина с крыльями?

Этери улыбнулась. Она тоже испугалась, впервые увидев крылатого призрака. Да и сам Иветре её пугал. Было в нём что-то нечеловеческое — не злое, но и не доброе, равнодушное и мудрое. Он был гением, и, быть может, так проявлялась его гениальность.

Княгиня видела свой портрет, украсивший стену одного из деревенских храмов в Гатене. Портрет был хорош, почти не льстил, но сквозь знакомые черты проступал кто-то другой.

— Моя легендарная и никогда не существовавшая прабабка, конечно. Хотя какая прабабка — с тех пор минуло больше трех столетий, сменилось одиннадцать Багрийских царей, но, впрочем, неважно… Я обещала рассказать вашему брату эту легенду…

— Об упавшей с небес Всаднице со сломанным крылом? Родившей двух сыновей, один из которых стал первым Багрийским царем, а второй — Гатенским князем. Я слышал её от своего однокашника, багрийца… Вы ведь не верите в неё?

Этери с удовольствием не верила бы. Вот только это сложно, когда ты сама — часть легенды. И каждый твой вздох — напоминание о ней.

Они присели на скамейке, Этери положила на колени сорванный цветок.

— Этот договор о мире… — сказал принц, опираясь обеими руками о сиденье скамьи и откидываясь назад. — Как Исари собирается удержать стороны от нарушения договора? Что он может противопоставить двум империям?

Этери, сложив ладони чашей, обхватила цветок и поднесла его к лицу, вдохнула аромат.

— Своё сердце, — едва слышно пробормотала она. — Он противопоставит вам своё сердце.

Глава III

Исари вынырнул из мутного забытья, заменявшего ему сон, в которое он погружался под воздействием всевозможных лекарственных настоек, коими пичкали его Этери и придворный лекарь. Какое-то время он лежал, не шевелясь, глядя на сине-зелёный балдахин, вспоминая день вчерашний и готовясь ко дню сегодняшнему.

Он должен выдержать грядущее сражение, выиграть битву на словах, войну политических взглядов, недомолвок и столкновения интересов. А если проиграет, не за горами битва на мечах, где он заведомо слаб и беспомощен.

Вставать не хотелось, решать не хотелось, жить не хотелось. Но было нужно, а потому Исари откинул полог и вызвал слугу. Чуть позже, перед завтраком, он устроил смотр своим маленьким войскам — своим соратникам.

Этери, свежая, как роза, приколотая на манер аксельбанта к её плечу с помощью булавок и шарфа, сидела на подоконнике, покачивая ножкой в сафьяновой туфельке без каблука. Прямо у её ног расположился мужчина неопределённого возраста, с аккуратно подстриженной бородкой и широкими браслетами на запястьях. Рядом с запечатанным магом стоял юноша — темноглазый, небольшого роста, худой, с острыми чертами лица, явно не знающий, куда себя деть. Это были придворный художник Иветре со своим учеником.

На спинке царской кровати сидел, нахохлившись и ссутулив плечи, цесаревич Амиран. Исари смотрел на него с некоторой тревогой: Амиран придерживался совершенно противоположных взглядов на всё, что только можно представить. Только подкупающая честность и прямота не давали ему участвовать в заговорах или устраивать саботажи против решений Исари. Однако вслух он не стеснялся критиковать решения брата.

Они не были ни дружны, ни близки. Амиран просто ждал, когда престол освободится, чтобы переделать всё под себя.

«Когда я стану царем, — говорил он, глядя в глаза Исари и прекрасно понимая, что станет править только после смерти брата, — я буду править сильной рукой, мне не нужно будет улыбаться, глядя в глаза врагов, как тебе!»

Исари только надеялся, что Амиран к тому времени вырастет, и все начинания и победы на политическом поприще не пойдут прахом.

— Итак, — сказал Исари. — Все меж нами тысячу раз обговорено. Пути назад нет, хотим мы этого или нет.

Амиран в ответ фыркнул, Этери достала из поясной сумки свой вечный кривобокий шарф и принялась щелкать спицами. К рукоделию, которое она не особенно любила, княгиня прибегала лишь в минуты крайнего волнения.

— Не всё обговорено, — бесцветным, нарочито равнодушным тоном произнесла она. — Икар почти добился результатов.

— Не продолжай, Этери, — прервал ее Исари. — Я не могу рисковать: мы не знаем, насколько важно именно добровольное самопожертвование. Быть может, надежда на спасение опасна. Мы не знаем точного действия этой древней магии и…

— Если ваше величество позволит, — сказал Иветре, опуская голову в поклоне, — я могу сказать следующее: ваша болезнь, в нашем случае, — это дар Небес.

Амиран, снова не сдержавшись, фыркнул и так мотнул головой, что чуть не свалился со спинки кровати. Иветре строго посмотрел на него и продолжил:

— Я изучал жизнь ваших доблестных предков и могу сказать точно: способности к этой странной магии, магии крови, просыпались у них только перед лицом смерти. Всегда.

— К тому же, — заметил Исари, прикрывая глаза, — все они были здоровы, как быки, им не приходилось проливать свою кровь вне поля боя.

Этери и Иветре усмехнулись. Аче, ученик Иветре, снова переступил с ноги на ногу и плотнее вжался в стену. Амиран, внимательно разглядывавший свои ногти, добавил скучающим тоном:

— Будь ты здоров, братец, ты был бы самым бесстрашным полководцем. Мчался бы впереди армии, не разбирая дороги, лишь бы не увидеть, как за твоей спиной умирают люди. Твоя тяга к самопожертвованию сродни этому.

— Смейся, смейся над своим государем и братом, Амиран. Я не злопамятен.

— И потому мстить будешь со смирением, свойственным кандидату в святые, и скромно потупив глаза.

— Не мстить, а воспитывать.

— Лучше бы ты приказывал давать мне кнута за проступки, — не унимался Амиран. — Может быть, тогда я что-нибудь и запомнил бы из твоих нудных воспитательных речей. «Царь должен», «Царь обязан», «Стране нужно» — лучшая колыбельная из всех возможных.

— Начать пороть тебя никогда не поздно. Мне только жаль, что современные лекари не умеют ещё пересаживать мозги. Я бы с тобой поделился!

Братья усмехнулись совершенно одинаково. Они были гораздо более похожи, чем думали. «Когда я стану царём, — с неожиданной грустью подумал Амиран, — я буду тосковать по тебе».

За завтраком Этери обратила внимание Исари на камайнскую принцессу, сидевшую рядом с братом. Ей необыкновенно шло бело-сиреневое платье, сшитое с учётом как багрийской, так и камайнской моды. Свежее личико не портили даже излишки сурьмы и белил.

— Хорошенькая девушка. И не глупа. Прекрасно понимает багрийский, но предпочитает делать вид, будто не знает ни слова. Ты ведь догадываешься, зачем её привезли.

— Она станет хорошей женой для Амирана, — ответил Исари, выразительным взглядом окидывая тарелки, стоявшие рядом с ним. Мало сладкого, мало мучного, ничего жирного, острого, соленого. При дворе было принято делать вид, будто никто не замечает разницы между общим столом и тем, что ел Исари.

— Не смеши меня! — сказала Этери. — Кто будет выдавать дочь за младшего брата при наличии холостого старшего?

— Чтобы оставить её вдовой?

— Исари, мы оба прекрасно знаем, что для установления мира ты с таким же печальным выражением лица, как сейчас, принесёшь в жертву не только себя, но и меня, и Этери, — вклинился в разговор Амиран. — И даже эту девушку. Ты совершенно не ценишь отдельную человеческую жизнь.

— Вот совершенно согласна, — с невинным видом заметила Этери, надкусывая пирог.

— Злые люди, в чём ещё вы меня обвините? — спросил Исари, усмехаясь.

— В тщеславии, — отозвался Амиран.

— В гордыне, — ответила Этери.

— Меня?

— Разумеется, тебя, — в один голос воскликнули цесаревич и княгиня.

Этери продолжила:

— Ты любишь взваливать всё на себя и тащить, погибая под тяжестью груза, но отвергаешь помощь. А потом страдаешь.

Исари снова усмехнулся, но теперь уже грустно.

— Я настолько жалок?

— Глупости, — сказала Этери и взяла его под столом за руку, мягко погладила ладонь. — Ты не хочешь выглядеть слабым. Ни в своих глазах, ни в чужих. Это совершенно естественно и понятно.

Исари смотрел прямо перед собой, не мигая. Этери — на него, не отрываясь, подмечая ранние морщины у глаз и рта — признаки боли, которую он терпел. Тёмно-рыжие, расчёсанные на прямой пробор волосы только подчёркивали его бледность и синие круги под глазами.

— Мне не нужно понимания, — медленно сказал он. — Я не имею права на слабость.

— Врать нехорошо, — заметил Амиран. — Не забудь покаяться своему духовнику. Он обожает выслушивать твои надуманные грехи.

— Царю, может быть, и не нужно понимания; царь, может быть, и не допускает слабости, — сказала Этери. — Но человек не может и не должен быть совершенным механизмом, лишённым слабостей.

— Между прочим, механизмы мало того, что бездушны, так ещё и тупы. Всегда вычисляют кратчайший путь, не размениваясь на всякие там обстоятельства. Никого не напоминает?

— Не любите вы меня, я так погляжу, — заметил Исари.

— Мы-то как раз любим, — не согласилась Этери. — А ты себя?

* * *

Этери нравился малый кабинет Исари — большая и светлая, богато обставленная комната, чьи стены цвета слоновой кости украшала щедрая позолота. Нравились удобные мягкие кресла, большой полированный стол из драгоценных пород дерева, нескромного вида магический светильник в виде девушки в легком платье. Девушка держит над головой фонарь и, опустив голову, разглядывает точёную ножку, выглядывающую из бокового разреза полупрозрачной юбки. Искусно сделанная из меди фигурка может двигаться — наклонять или поднимать фонарь повыше. Икар все порывался добавить в основное заклинание ещё и принятие соблазнительных поз, но Исари не согласился.

Этери прошла к окну и опустилась в кресло, которое привыкла считать своим. Идеальное место для наблюдения: падающий из-за спины свет позволял княгине без стеснения разглядывать входящих в кабинет послов, тогда как её лицо оставалось в тени.

Принц Максимилиан пришел вместе со своим секретарём, оставив братьев развлекаться. Камайнского принца Салахада сопровождал наставник — умудренный жизнью старик, с белой бородой и очень молодыми, ясными глазами.

За столом их уже ждал Исари. Он рассеянно поглаживал резную крышку шкатулки для проецирования изображений, рядом лежали две одинаково пухлые папки, полные бумаг.

— Добрый день, господа, — Исари склонил в приветствии голову.

Вслед за его словами с глухим стуком захлопнулась дверь, за ней — окно. Юный камайнский принц испуганно вздрогнул, гелиатский — молча переглянулся с секретарем, оба одинаковыми жестами тренированных бойцов дотронулись до рукоятей коротких мечей.

— Помнится, один поэт сказал, что тот, кто желает мира, должен быть готов к войне…

Этери покинула своё кресло и обошла с кувшином гостей, наполняя стоящие перед ними кубки.

Исари взял свой, выпил до дна, объяснил:

— Двери закрыты, нас невозможно подслушать. В кубках — эликсир истины. Тот, кто выпьет его, в течение двух часов будет с трудом удерживаться от произнесения вслух своих истинных мыслей.

Этери выпила свою порцию, улыбнулась:

— Что у трезвого на уме…

Первым за своим кубком потянулся принц

...