Одно из них представляло собой русскую чайную с самоваром, половыми, пестрой посудой, извозчиками, пьющими с блюдца чай вприкуску. Гротеск, но талантливо очень.
Второе панно – в восточном стиле. Смесь Бакста и Судейкина. Но хорошо тоже. Третье – парижское кабаре с шикарной публикой в духе французского художника Тулуз-Лотрека
1 Ұнайды
Аверченко сказал: «Жестокий это боксер – Константинополь. Каменеет лицо от его ударов». Лучше не скажешь.
Почти в
1 Ұнайды
Здесь же у ехавшего с нами графа Сумарокова украли брюки. Он ходил завернутый в плед как в тогу. Пожилой, высокий, седовласый, импозантный человек. Так должен выглядеть председатель какого-нибудь аристократического фешенебельного клуба. Жена – миловидная, когда-то пепельная блондинка, недоуменно взирающая на окружающее, растерянная женщина, как будто ее прямо из кареты с выездным лакеем пересадили в наш грязный трюм
1 Ұнайды
Многие назвали Константинополь Клопополь. Я от себя добавлю – Крысополь…
1 Ұнайды
Я помню, как они вместе поехали в 1978 году в Орловский драматический театр им. И. С. Тургенева на премьеру спектакля «Дни Турбиных». Декабрь был лютый, Галина Георгиевна рассказала мне, что Любовь Евгеньевна, которой в ту пору было уже восемьдесят три года, храбро терпела дорожные неудобства. На вокзале их встречали актеры театра. Спектакль удался, и общей радости не было конца. Скромный банкет затянулся далеко за полночь. Мы все поражались, как изящно, легко танцевала Любовь Евгеньевна, шутила. Проводив в гостиницу, заслуженный артист республики П. С. Воробьев, прекрасно сыгравший роль Мыш-лаевского, на прощанье сказал, обращаясь к Любови Евгеньевне: «Вы – отличный парень!» Она скромно заметила: «Вы – второй. Первым меня так назвал Булгаков» (Автограф на сборнике «Дьяволиада» таков: «Моему другу, светлому парню, Любочке…»).
Я спросил Любовь Евгеньевну: «Ведь не всегда Михаил Афанасьевич был к тебе справедлив, а ты совершенно это обошла вниманием в своих воспоминаниях». – «Он так много страдал, что я хочу, чтобы мои воспоминания были ему светлым венком».
В последней квартире моей тетки было очень уютно и приятно. У Любови Евгеньевны всегда было много цветов, они доставляли ей большое удовольствие. Здесь же находили приют несколько кошек. Любовь Евгеньевна хорошо их понимала и очень радовалась их проделкам, наделяя их различными забавными прозвищами. Когда она серьезно заболела и все время лежала в кровати, то тут уж кошкам было полное раздолье, они спали буквально у нее на голове. Большую радость доставляло ей, когда в дом приходили гости со своими собаками. Сколько потом было разговоров об их проделках. При этом она всегда вспоминала свою собаку – любимого Бутона.
Больше двадцати лет прошло со дня смерти Евгения Викторовича, и я спрашиваю себя: в чем же все-таки секрет притяжения к нему людей, самых разных по профессии и по возрасту: женщин, любивших его одного всю жизнь, мужчин, считавших за счастье общение с ним, детей, сидевших у него на коленях и жадно слушавших рассказы о звездах?
Ответ есть: одно свойство его натуры, то самое, о котором, например, мечтают все актеры как о высшем благе, – это обаяние. Как человека, как ученого. Обаяние во всех возможных проявлениях и гранях человеческого существа.
5 января 1955 года его не стало. Хоронили его в Новодевичьем монастыре. Стоял лютый мороз. Монастырский вход на старое кладбище закрыли. Открытый гроб поставили на постамент. Начались надгробные речи.
Ольга Григорьевна сидела вся сжавшись, похожая на птенца, выпавшего из гнезда. Она закоченела. Я предлагала ей пойти ко мне погреться, благо я живу рядом, но она наотрез отказалась.
Больше я никого не помню. Ночевала я у нее. Она с постели не вставала, и я была свидетельницей такой сцены.
Утром пришел их постоянный шофер – Василий Васильевич – спросить, не надо ли чего. Он стоял в коридоре.
Ол ь г а Гр. Сегодня холодно, Василий Васильевич?
В а с. В а с. Да, морозно, Ольга Григорьевна.
Ол ь г а Гр. Так отвезите же теплую шубу Евгению Викторовичу. Он простудится в легкой.
(Молчание) Ол ь г а Гр. Отчего вы молчите, Василий Васильевич?
Вы меня слышите?
Вас. Вас. (странным голосом). Слышу, Ольга Григорьевна. Хорошо… Отвезу…
Я не уверена, что он не плакал. У меня слезы лились градом.
Спустя очень короткое время Ольга Григорьевна умерла.
5 января 1955 года его не стало. Хоронили его в Новодевичьем монастыре. Стоял лютый мороз. Монастырский вход на старое кладбище закрыли. Открытый гроб поставили на постамент. Начались надгробные речи.
Ольга Григорьевна сидела вся сжавшись, похожая на птенца, выпавшего из гнезда. Она закоченела. Я предлагала ей пойти ко мне погреться, благо я живу рядом, но она наотрез отказалась.
Больше я никого не помню. Ночевала я у нее. Она с постели не вставала, и я была свидетельницей такой сцены.
Утром пришел их постоянный шофер – Василий Васильевич – спросить, не надо ли чего. Он стоял в коридоре.
Ол ь г а Гр. Сегодня холодно, Василий Васильевич?
В а с. В а с. Да, морозно, Ольга Григорьевна.
Ол ь г а Гр. Так отвезите же теплую шубу Евгению Викторовичу. Он простудится в легкой.
(Молчание) Ол ь г а Гр. Отчего вы молчите, Василий Васильевич?
Вы меня слышите?
Вас. Вас. (странным голосом). Слышу, Ольга Григорьевна. Хорошо… Отвезу…