автордың кітабынан сөз тіркестері Иван Жолтовский: Опыт жизнеописания советского архитектора
Бондарчук Я. Сім’я Жолтовських // Острозькі просвітники XVI–XX ст. Острог: Ун-т «Острозька Академія», 2000. С. 286. Внук Вацлава Жолтовского, Владимир Викторович Тюнин (1915–1977), был художником в Польше, а внук Марии Скирмунт, Юлиуш Новина-Сокольницкий (1920–2009), — одиозным польским политиком-эмигрантом.
Перевод этот посвящаю вдохновителю его, русскому Palladio136, Ивану Владиславовичу Жолтовскому. Он впервые, после многолетнего полного забвения, выступил вновь проповедником классической архитектуры и его пророка шестнадцатого века Andrea Palladio. И это в такое время, когда в России, да и в Европе, был полный разгар декадентства.
Выступая 14 декабря 1926 года с докладом об античном мышлении в архитектуре уже на заседании философского отделения ГАХН122, Жолтовский отзывался о Палладио как о мастере, который «только иногда приближался к высоте античных достижений архитектуры», а единственным подлинным классиком эпохи Ренессанса называл Ф. Брунеллески123. Это суждение, высказанное Жолтовским вскоре по возвращении из Италии, где он прожил три года, свидетельствует о том, что кредо его отнюдь не сводилось к апологии палладианства.
Мы имеем право с этим не согласиться, ведь репутация странного человека, живущего в прошлом более, чем в настоящем, была у Жолтовского еще до революции. Она могла быть использована его критиками-конструктивистами в полемическом задоре, но в 1930‐х годах превратилась в своего рода башню из слоновой кости. Уход в эмпиреи архитектурной теории и истории был разновидностью эскапизма, так что Ивана Владиславовича стоит считать не жертвой такого мифотворчества, а его выгодоприобретателем.
Нельзя сказать, что Иван Владиславович страшился цивилизации; нет, он умело пользовался ее благами и достижениями вроде фотографии и личного автомобиля. Но круглосуточная доступность для внешнего мира, воплощенная в карболитовом настольном аппарате, угрожала разрушить возвышенный образ «непримиримого классика и палладианца», о котором потом напишет А. Г. Габричевский, уточнив, что подобного рода легенды «начали складываться в пору конструктивизма»119.
В апреле того же года Жолтовский в одном из писем осторожно просит Шора разузнать через родных о том, на каком счету он находится в Москве115.
Это подтверждается тем, что на протяжении всей командировки Жолтовский, видимо, был материально зависим от России: источниками его средств были доход от сдачи московской квартиры113 и гонорары, получаемые от советских ведомств
В конечном счете выбор между эмиграцией и возвращением в СССР оказался тождествен выбору между профессиональным небытием и перспективой быть востребованным.
Если в 1900–1910‐х годах он явно интересовался в первую очередь роскошными фасадами и богато отделанными интерьерами палаццо и вилл, то теперь его действительно привлекают крестьянские дома, сеновалы и т. п. Это обстоятельство, на первый взгляд, кажется аргументом против гипотезы о намерении Жолтовского не возвращаться в СССР.
Второго ноября 1898 года Иван Владиславович был удостоен звания художника-архитектора за проект Народного дома — общественного здания, совмещавшего в себе функции театра и клуба для низших слоев общества32.