Монография
Максим Привезенцев
«Facebook* и Instagram* (соцсети, принадлежащие компании Meta**, признанной экстремистской и запрещённой на территории РФ)»
Введение. Зачем эта книга и почему именно сейчас
1.1. Личный заход и постановка вопроса
1.1.1. Магнитофон как богословский инструмент
— Детство в позднем СССР: Сахалин, очереди, телевизор, который «врёт, но красиво», и магнитофон как источник другого, неофициального языка.
— Кассеты как первое пространство, где мир вдруг начинает звучать треснувшим, но честным голосом.
Я родился в начале семидесятых и рос в восьмидесятых на Сахалине, в том самом позднем СССР, который сегодня любят вспоминать как «стабильность», а тогда он чувствовался как бесконечная очередь, в которой никто не объясняет, за чем мы стоим. Телевизор в этой жизни был опытным фокусником: днём показывал «дружбу народов» и «уверенный курс партии», вечером — отфильтрованные войны и катастрофы, которые происходят где-то далеко, и в любом случае у ответственных товарищей всё под контролем.
В этой композиции «мир устроен, не волнуйтесь» вдруг появлялся магнитофон — сначала родительский «Весна», потом уже наши кассетные «ящики». Для нашего поколения это был не просто бытовой прибор, а первый богословский инструмент: через его динамики мир неожиданно заговорил другим голосом, без грима, без закадрового диктора, с хрипами, обрывами, чужими смехами и оговорками.
Кассеты, которые переходили из рук в руки, были чем-то вроде самиздатовской литургии: ты вставляешь «Янку», «ГрОб», Д’ркина или Лукича — и привычная гладкость теле речи трескается. Вместо ровного, отполированного до идеологического блеска текста из телевизора ты слышишь голос, которому страшно, который злится, смеётся не там, где положено, запинается, забывает слова и вдруг попадает в такую точку боли, от которой во дворе становится тихо.
Для нас, детей позднего Союза, это было первое пространство, где мир начал звучать честно треснувшим. Не потому, что там сообщали «секретную правду» о политике или экономике, а потому, что в этих голосах не было главного советского дефицита — дефицита признания: да, больно, да, непонятно, да, никакого «светлого завтра» по инструкции не видно. Именно с этого опыта — опыта магнитофона как странного домашнего алтаря для чужой и нашей собственной уязвимости — и начинается эта книга о поколении промежутка и метафизике удержания.
1.1.2. Трещина мира
— Ощущение: мир «формально есть», но как будто уже раскололся — между школой и подъездом, между газетой и кухней.
— Главный вопрос: как наше поколение научилось жить в этом треснувшем мире, удерживая вместе боль, неопределённость и любовь к жизни.
Если попытаться честно вернуть то детское ощущение мира, которое у нас было в конце восьмидесятых, получится довольно странная картина: всё вроде стоит на своих местах, но внутри уже давно разошлось по швам. Утром школа с её правильными линейками, стендами, политинформацией и обязательными ответами; вечером подъезд, двор или кухня, где взрослые вдруг позволяют себе говорить другими словами и с другой интонацией, а иногда и совсем молчать, потому что для происходящего просто нет приличного словаря.
Газета уверенно сообщала, что «трудовой народ идёт от победы к победе», телевизор показывал парады, фестивали и очень аккуратно отредактированные кризисы, а на кухне в это время обсуждали пустые прилавки, очереди, знакомых, которых «куда-то убрали», и странное чувство надвигающегося конца, который никто не умеет правильно назвать. В дневном мире всё было «как положено» — лозунги, отчёты, планы, — а в ночном, кухонном мире росло двоемыслие: официальное согласие наружу и тихое несогласие внутри, которое только и держалось на анекдотах, шёпоте и редких честных фразах.
Для нашего поколения эта трещина проходила не только между школой и подъездом или между газетой и кухней, но и прямо через собственную голову: часть нас повторяла выученные формулы, часть эти же формулы не могла произнести без внутреннего смеха или стыда. Внешне страна ещё была целой — флаг тот же, гимн тот же, портреты те же, — но смысл этих знаков уже отваливался, как старая штукатурка, и под ним проявлялась голая стена, на которой каждый пытался нацарапать свой маленький, неловкий, но честный знак.
Главный вопрос этой книги вырастает именно из этого опыта трещины: как наше поколение — не в абстрактном смысле, а очень конкретно мы, слушавшие одни и те же кассеты на разных концах страны, — научилось жить в мире, который формально стоит, но внутренне рассыпался. Как Янка, Летов, Веня Д’ркин, Чёрный Лукич и тысячи их безымянных слушателей удерживали вместе три вещи, которые обычно пытаются развести по разным полкам: боль (от того, что всё это действительно рушится), неопределённость (от того, что никто не знает, что будет дальше) и любовь к жизни, которая, вопреки всему, не согласилась превращаться ни в ностальгию, ни в циничное «да гори оно всё».
Эта монография и будет попыткой аккуратно разобрать, как именно это удержание происходило — в текстах, в голосах, в наших кассетах и в той самой трещине между официальным и кухонным миром, где мы, по большому счёту, и учились быть собой.
1.2. Метафизика удержания в двух абзацах
1.2.1. Классическая метафизика: полочки
— Простое объяснение:
— «сущность» (ousia, substantia) — ответ на вопрос «что это такое на самом деле»;
— классическая философия уверена, что такой ответ существует и его можно поймать.
— Наш опыт позднего распада подрывает уверенность в устойчивых ответах; «на самом деле» всё время ускользает.
Если отбросить университетский латинский, классическая метафизика устроена
