В один вечер за ужином Саша и Женя смотрели стендап-шоу на «Ютьюбе», в котором выступающие не шутили над женщинами, кавказцами, геями и при этом было все равно смешно.
3 Ұнайды
Некоторые цветы не растут в домашнем горшке
1 Ұнайды
Саша понимала, что материна незаинтересованность в их с Женей жизнях останется навсегда, и ее это устраивало, потому что, если бы мать решила все-таки залезть в них глубже, что-то узнать, понять, от этого бы внутри разболелось у всех.
1 Ұнайды
Саша стала притормаживать, будто на самом деле брела в сжиженно-черном, мрачном. Ее вдруг стали пугать старые здания, которые всегда казались красивыми и благородными, а теперь в них были сплошные пасти, сосущие воронки. Сашино сердце вдруг заявило о себе и начало выколачиваться наружу, ее уши стали хватать все шорохи, прежде не замечаемые, палочный треск, шевеления в траве, птичьи постанывания, и каждый этот звук кричал Саше, что она умирает, умирает прямо сейчас, от остановки сердца и нехватки кислорода. Саша переставляла ноги быстрее, еще быстрее, Саша побежала, ее желудок скрутился в жгут, кишечник сжался в мяч, все болело, Саше захотелось в туалет, но еще больше — выжить, и она бежала, бежала как могла быстро
потому что дома был Женя, совсем один и разволновавшийся, Женя, удерживающий ее на дистанции от Остапки, Женя, которого Саша еще не успела вернуть после всех лет невозвращения.
Саша была всего в нижней четверти Остапки, где-то в ее ногах, голенях, даже не на коленке, но они наконец встретились. Саша легла на прогретый камень всем телом, и они с Остапкой соприкоснулись своими кожами. Здравствуй, здравствуй, говорила Саша. Я теперь здесь. Скоро, потерпи еще чуть-чуть, и я доберусь до твоего сердца, к твоему лицу, и мы тогда поговорим.
Саша хотела бы обсудить случившееся с Остапкой, передать ей свое несчастье, свой траур, потому что Остапка принимала такое безропотно, как что-то совершенно незначительное, очень маленькое, для чего было еще полно места, и делилась своим безразличием с Сашей.
Почему ты не идешь, когда я тебя зову, спросил Леша, почему позвать можешь только ты. Потому что, Леша…
…потому что, когда ты не рядом, я спасаюсь бегством и не вижу ничего, не помню ни о чем. Я видела сон, где был только лед, этот лед был тонким и прозрачным. Изнутри, из воды, в него бились киты и проделывали носами дыры, выдалбливали трещины. Я огибала эти трещины, чтобы не провалиться в смертельную воду, холодную и черную, и у меня получалось, какое-то время получалось, пока были силы. Но когда силы заканчивались, правая нога или левая нога проваливались под лед, смертельная вода затягивала меня, и тогда…
…и тогда, Леша, что-то подлетало ко мне сзади, сверху, и у этого были руки, теплые руки, они хватали меня под мышками и вытягивали наверх, чтобы я могла бежать дальше. Но я так торопилась, так спешила не умереть, что никак не могла обернуться и посмотреть, кто это был, сказать спасибо, и каждый раз, когда меня спасали, я не смотрела в лицо спасителю…
…и когда я проснулась, я поняла, что это был ты, что ты спасаешь меня от моих злых китов, от смертельной воды, от черноты.
Но как я могу остановиться, посмотреть, понять, чего хочешь ты, услышать тебя, принять тебя с твоими желаниями, если мне надо бежать, бежать, уклоняться от трещин, чтобы приближаться к берегу, ведь я не бесцельно бегу, я бегу к месту, где можно будет наконец успокоиться, где и ждет меня мой спаситель, который потому и вытягивает меня из-подо льда, чтобы быть со мной в спокойствии.
Я думаю, Леша, это место уже близко. Я чувствую, как становится теплее, как заканчивается ледяная пустыня.
Если бы не ты, Леша, я была бы уже в воде. Я почти была там.
В день, когда не выпустили стрит-ток, когда узнала про комиссию, и в другие дни, были и другие дни, Леша.
Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя должным меня спасать. Я хочу, чтобы ты подождал.
«Я подожду», — сказал Леша.
Сидя на веранде, Саша переглядывалась с Остапкой, разговаривала с ней, принимала в дар ее силы и благодарила, благодарила, гладила ее каменные раны, просила подождать еще чуть-чуть, еще немножко, когда все дела доделаются, когда Женя станет собой и встроится в обычное жизненное, когда у Саши появится свой-собственный-целый день, и вот тогда они встретятся, обнимутся, уже не издалека, а кожей к камню, пальцами к траве, животом к дереву.
Саша заплакала впервые за несколько лет, беззвучно, но очень мокро, обильно, неостановимо. Саша думала, надеялась, что, может быть, кто-нибудь придет и поможет ей подняться. Или хотя бы объяснит, что случилось. В голове вспыхнула фантазия: а вдруг она все еще болеет, вдруг это сон или не сон, то есть то, что она видела в своем потном бульоне. Но фантазия сразу погасла: было понятно, что это взаправду. Что Саше холодно и что воздух состоит из крошечных капелек. Что она здесь одна. Что никто не пришел через час. И через два часа тоже никто не придет. Саша вспомнила о Жене, вспомнила, что надо к нему. Встала и сползла вниз, по каскадной лестнице, через курортный бульвар, сквозь лесополосу, в маленький и замызганный Южный Ветер, который снизу, изнутри, был все-таки страшным и кусачим.