автордың кітабын онлайн тегін оқу  Мрачные истории

Пол Янски

Оглавление

Зуд

«Хырр, хырр», — почесался милейшей души человек мистер Мангес и приветливо улыбнулся молоденькой секретарше.

Мисс Дорсмен улыбнулась в ответ.

— Он у себя? — спросил Мангес, потирая одну руку о другую.

Секретарша кивнула.

— Превеликолепнейше, — проговорил он и, немного ссутулившись, сделал пару неловких ударов костяшками пальцев в тяжелую дверь.

— Входи, — послышалось из-за двери, и Мангес вошел в кабинет.

Кабинет был большой, что уж говорить.

«Всё-таки босс, не хухры-мухры», — подумал Мангес.

— Садись, Питер, поговорить надо, — начал босс.

Мангес с трудом отодвинул стул и тяжело плюхнулся на него.

— Слушай, Питер. Я, конечно, понимаю, что вопрос не к тебе. Ты не удивляйся, — босс замолчал, посмотрел на стоящий на столе графин и стал долго наливать чайного цвета жидкость в стакан. — Единство, — выдавил вдруг босс и довольно зажмурился, — понимаешь? Нам нужно единство. Вот как сейчас?

Питер Мангес неловко пожал плечами.

— Сейчас всё сикось-накось, — пояснил босс, — а надо, чтобы мы стали единым механизмом. Чтобы шестеренки одна за другую, — босс сцепил руки в замок, — понимаешь?

Питер неуверенно кивнул.

— Построение команды, единого целого, — продолжал босс, — считай, единого организма. Понимаешь намек?

Питер снова кивнул, но еще неувереннее.

— Вот! — расплылся босс в широкой улыбке. — Я знал, что ты поймешь. Поэтому ты-то мне и нужен.

— А что от меня требуется? — проговорил он. — Я же просто электрик.

— Так это же еще лучше! Ты ж ни у кого не вызовешь подозрений. Ходишь, крутишь свои проводки, бурчишь что-то под нос. Это-то мне… это-то НАМ и нужно! Собственно, ты будешь делать всё то же, что делал и раньше, с одной небольшой разницей.

Мистер Мангес внимательно поднял брови. Но босс молча взял стакан, медленно выпил и, покраснев от натуги, отрыгнул. Запахло деревом и ванилью.

— Я всё же не очень понимаю… — промямлил Мангес, но его слова прервал хрип босса.

— Что с вами? — опешил Мангес.

Босс привстал. Его раскрасневшееся лицо застыло в гримасе то ли ужаса, то ли гнева. Питер еще какие-то мгновения взволнованно смотрел на босса, затем подпрыгнул на месте и бросился к двери. Но она оказалась заперта.

— Мисс Дорсмен! — закричал Мангес через дверь. — Откройте! Боссу плохо!

Секретарша глянула в сторону двери и лукаво улыбнулась.

— Мисс Дорсмен! — вновь кричал Питер, уже тарабаня в дверь.

— Не шуми, — раздалось за спиной Мангеса, и он резко обернулся.

Босс стоял перед ним, не моргая, приоткрыв рот, из которого свисала тягучая слюна.

— Не привлекай внимание, — прохрипел босс, — всё пройдет быстро, — и слюна из его рта, оторвавшись, глухо шлепнулась о паркет.

***

Питер Мангес, как и на протяжении последних, кажется, двадцати или тридцати лет, в очередной раз стоял и скручивал провода. Розетка здесь, розетка там. Привычное дело. Особенно в мире, где техника и электричество правят бал. «Мне на хлеб всегда хватит, — размышлял он, — и на масло иногда». Пальцы его от такой работы огрубели, а суставы их с возрастом двигались всё хуже. Но занятие свое Мангес не бросал, как не бросил бы старую привычку.

— Питер, вот не надоело тебе всю жизнь ерундой этой маяться? — спрашивали его частенько, пока он ковырялся с приборами и отвертками.

Питер в ответ лишь улыбался уголком рта, словно знал некую великую тайну, которую не хотел раскрывать, и от этого волнительного момента сухая кожа его начинала зудеть. «Хырр, хырр», — чесал он то руку, то голову. Но зуд не становился меньше, скорее наоборот.

«Чертова чесотка», — думал он про себя поначалу, но люди привыкают ко всему, так и Мангес однажды перестал замечать, как ногти его соскабливают мелкие частички кожи, медленно падающие на стол, на пол, на всё остальное и просто парящие в воздухе.

Жизнь уготовила мистеру Мангесу многое: и службу в армии, и жизнь в чужой и чуждой стране, и не одну смену работы и сферы деятельности, — но всегда он оставался жизнерадостным и молодым душой. И даже несмотря на уже солидный возраст, любил заглядываться на новеньких сотрудниц. «Какие ножки пошли», — говаривал он вслух, не стесняясь быть услышанным хозяйкой ножек. Положение новичка всегда шатко, чем умело пользовался Питер, поэтому девушки, осознавая это, лишь натянуто улыбались и ускоряли шаг, цокая каблуками по коридорам, на стенах которых висели фотографии босса вперемешку с плакатами о единстве.

Старая гвардия фирмы состояла из таких же, как Мангес, проверенных временем людей и составляла ее костяк. Но старая гвардия на то и старая, что время ее неумолимо истекало, и требовалась свежая кровь. Конечно, на опустевшие места приходили новые люди, но мысли их были где-то далеко, их больше не волновала некая великая цель, которая когда-то давно, еще на заре молодости, родилась в голове босса. И потому этот еще совсем недавно живой организм стал погибать, отмирая кусками.

Мангес чувствовал отчасти ответственность за это. Когда работы у него особо не было, а в одинокой каморке его становилось вовсе тихо, он, взяв небольшой чемоданчик с инструментами, ходил от одного кабинета к другому, предлагая помощь.

— Давай помогу, — и Питер подскочил к крепкому парню, тащившему тяжелую коробку.

— Не надо, я сам, — отрезал парень, но Мангес всё равно подставил руку под угол коробки, не облегчив ее ни на грамм, но загородив обзор.

— Ну, ладно, дальше ты сам, — пройдя не больше десятка шагов, сказал Питер и скрылся в одном из кабинетов.

— Вы что-то хотели, мистер Мангес? — спросил, оторвавшись от монитора, «пиджак», как их язвительно называл Питер. — С электричеством у нас всё в порядке, — словно предугадывая желания Мангеса, заявил он.

— Я всё же посмотрю, вдруг что, — сказал Питер и встал за плечо «пиджака», который лишь тяжело вздохнул и сомкнул зубы.

«Хырр, хырр», — почесался Мангес, и «пиджак» крепко сжал в кулаке ручку.

— Слушайте, сделайте нам в том углу розетку, — вдруг попросил «пиджак», указав в дальний угол кабинета, — давно хотим поставить там… — «пиджак» задумался на пару мгновений.

— Наверное, аквариум? — догадался Питер, поглаживая свою голову по затылку, с которого медленно падали крохотные частички кожи.

— Почему аквариум? Зачем аквариум? — пытаясь понять, сдвинул брови «пиджак», смотря куда-то в воздух. — А хотя вы правы, аквариум. Точно! Сделаете?

— Конечно! Я знал, что он вам нужен, большой такой, с аэрацией и подсветкой, — отозвался Питер и проследовал с чемоданчиком в указанный угол.

***

Субботним зимним утром, когда любой психически здоровый человек еще спит в теплой постели, мистер Мангес, облаченный в спортивный костюм, стоял возле сугроба и важно рассматривал снующую молодежь.

— Сколько лет, сколько зим! — увидел Питер знакомую коллегу средних лет, с которой они были не то чтобы приятели, но мистер Мангес, вероятно, так считал. — Дай обниму!

Женщина криво улыбнулась и выскользнула из распахнутых объятий, как из лап хищника. «Сорвалась», — подумал он.

На морозе кожа его становилась еще суше прежнего, вызывая нестерпимое желание содрать ее ногтями. «Хырр, хырр, хырр». Мангес, наверное, никуда бы и не пошел в тот день, оставшись дома наедине с чем-то горячим или горячительным, но желание босса было для Питера почти что законом. Потому сегодня он и его сослуживцы толпились на заснеженной поляне, нацепив выданные лыжи. Это называлось мероприятием для укрепления единства, к которому так стремился босс. Босс ходил важный и раскрасневшийся то ли от мороза, то ли от содержимого любимого графина. «Почему он выбрал именно меня? — думал Мангес. — Наверное, он считает меня ценным сотрудником. Абы кому такую важную миссию не поручат. Всё-таки не каждого делают разносчиком спор единства». И, заметив проходящую мимо девушку, Мангес почесал неприкрытый шапкой затылок, с которого легко оторвались и полетели вслед за девушкой белые, как окружающий снег, споры.

— Эх, Мэри, приятный ты человек. Вот если бы я был лет на десять помладше… — мечтательно произнес вдогонку девушке Питер.

Девушка удивленно обернулась.

— То вы были бы ровесником моего папы, — процедила она и вдохнула белые частички.

«Еще одна попалась», — подумал Мангес, хитро щурясь, видя, как споры прорастают в ее глазах огоньком заинтересованности.

На плечо мистера Мангеса легла чья-то нелегкая рука. Питер вздрогнул.

— Питер, отойдем на минутку, — послышался знакомый голос босса.

Босс развернулся и пошел в сторону.

— Фух, вы меня напугали, — Мангес семенил по снегу, как маленькая собачка. — Видели, как я ее?

— Да… — босс оставлял глубокие следы, будто был намного тяжелее других. — Думаю, нам пора с тобой попрощаться.

— Что? Почему?!

— Пенсия. Слышал о таком?

— Но как же? Я же… Я же всё сделал! — запричитал Мангес и остановился.

— Вот видишь. Ты и сам понимаешь, что миссия твоя окончена, — босс безразлично глянул на него.

Мистер Мангес скривился, ощутив во всём теле зуд, какого прежде не знал. «Хырр, хырр», — пытался Питер избавить себя от него, стараясь в то же время осознать происходящее, но это не помогало. Каждая новая оторвавшаяся частичка поднималась вверх и кружила вокруг. Рой частичек разрастался, пока не скрыл Питера Мангеса от взора любого, кто был там тогда.

***

Толпа наблюдала за кружащимся белым вихрем похожих на снег спор. Воздух был так чист и свеж, что каждый находящийся там делал вновь и вновь вдох полной грудью, увлекая в себя белые частички и блаженно улыбаясь, пока, наконец, вихрь не растворился в пространстве, унеся с собой даже воспоминание о милейшей души человеке мистере Питере Мангесе.

— Что для нас самое главное? — громко спрашивал толпу босс, никогда не являвшийся ее частью.

Толпа, ни капли не раздумывая, хором кричала в ответ: «Единство!»

Часть меня

Я боюсь. До дрожи. До безумия. До онемения конечностей. До ноющей, пульсирующей боли. До ночных кошмаров и влажных от пота простыней. Боюсь ошибиться. Боюсь снова потерять. Лишиться чего-то очень важного для меня. Части самого себя. Одной из немногих оставшихся, чтобы размениваться на невесть кого.

Я чувствую. Что хожу у края. Или уже на краю. Что в этот раз могу потерять всё. Или получить, наконец, всё, о чем мечтал. Чувствую это телом. Буквально. Грозовой разряд пронзает мои нервы, чтобы я дернулся во сне, будто оступился и повалился ничком.

Я знаю. Я абсолютно убежден. Она где-то рядом. Ходит так же, как я, и ищет свой последний шанс. Главное, теперь принять верное решение: не выбрать ту, кто лишь заберет часть меня и уйдет прочь.

Я должен. Признаться себе — хотя бы себе, — что мне это нужно. Как воздух. Как живительная влага. Как защита от бури. Я должен найти. Должен собрать последние силы и волю в кулак и совершить решающий бросок.

Я хочу… Любить!

***

Раз.

Что-то делать впервые всегда тяжело. И очень волнительно. Кочки то и дело вырастают на пути, чтобы ты со всем чувством мог о них запнуться. Любое дело, любое занятие, которое кажется потом, по прошествии времени элементарным, сначала представляет собой некий сложный алгоритм со множеством ответвлений. В первый раз я даже не особо-то и понял, что он был первым. Только когда всё закончилось, и она ушла, прихватив часть меня, в голове сработал запоздалый звонок: «Поздравляем! Динь-дилинь-динь-дилинь! Вы стали обладателем любви!»

— Черт! — подумал я тогда. — Так это она была? А что так мало? А что так быстро? А что так больно?

— Не волнуйся, будет еще, — сказал кто-то добренький, положив мне руку на плечо.

— То есть будет снова так же невыносимо?! — возмутился я.

— И не раз, — и кто-то добренький улыбнулся мне лукаво.

Чертов садист.

— Почему же тогда я еще думаю о ней?

— Потому что в голове твоей пусто. А мысли, как газ, заполняют весь предоставленный им объем. Даже если мысль всего одна, — он не переставал улыбаться.

Садист-философ.

— Ничего, ничего, вот я вырасту…

— Вырасти, вырасти, — сказал кто-то добренький и пропал.

Что остается в первый раз? Образ. Картинка. Карандашный набросок. Но время есть самая великая зараза во Вселенной: стирает всё, до чего может дотянуться. Фших — и в памяти осталось только лицо. Фших-фших — и даже лица там не осталось. Лишь глаза. Смотрят на меня эти глаза, не моргая. «Помнишь?» — как бы говорят. «Помню?» — думаю я.

Так это обычно и случается впервые. Она просто ушла, а я не досчитался пары зубов, благо они были молочные, и кусочка уха. Жаль, что и оно не было молочным.

И да, садист был прав.

***

Два.

Мне кажется, я не успел подготовиться должным образом.

— Можно не сейчас? — пытался я оттянуть пытку. — Мне еще кое-что доделать нужно, не хочу отвлекаться. Вот доделаю, и потом кааак…

— Надо, — сказал кто-то добренький, — она ведь не может ждать.

— Очень не вовремя. И куда это она торопится?

— Ее не много осталось, — кто-то добренький совсем не улыбался.

— Уже? Так рано? Ну… Ну, хорошо, — нехотя согласился я.

Вот чуял я, не стоит идти на поводу у странных сущностей. Зато тогда я понял, для чего мне сердце. Да чтобы тарабанить в ее дверь вместо нерешительных рук. А чтобы ноги не дали деру, кто-то добренький трамбовал их пушистой ватой. Любое слово ее ножом вонзалось в мысли, которые катались на карусели, вновь и вновь проплывая в сознании.

— Йухууу! — плыла мысль. — А вот и я! Скучал?

— Да еще как-то не успел. Недавно ведь была.

— Так я же «о ней»! Хочешь, появятся другие, которые «о неудачах» и «об одиночестве»?

— Слушай, они мне поднадоели порядком. Давай без них…

— А вот и мы!

— Черт! — начал я злиться. — Проваливайте!

— Нетушки, мы теперь с тобой надооолго, даже когда эта, — тут они кивнули в сторону мысли «о ней», — совсем пропадет.

— А не хотите оптом? Чтобы два раза не вставать.

Нет, не хотели. И не давали спать. Опускали мои руки. Тянули вниз. Мешали идти. И я почти не ел. Однако изнутри с наслаждением ели меня. И кто-то добренький не сводил глаз. Садист-естествоиспытатель.

— Тоскуешь? — спрашивает.

— Тоскую, — отвечаю.

— Она тоже, — говорит.

— Незаметно, — сомневаюсь.

— Так не по тебе же, — и смотрит на меня с прищуром, и хохочет затем.

— Не будь ты не пойми кем, давно бы уже вмазал! — рявкнул я.

— Да ухожу я, ухожу, — сказал кто-то добренький, — не забудь отдать причитающееся.

А причиталось ей по списку: отрез желудка, почка левая, селезенка и остальное по мелочи. Всего и не упомнишь. Словом, прошлась по органам.

И там, внутри, стало вдруг так пусто-пусто.

***

Три.

Ты думаешь — да нет, ты почти уверен, — что знаешь, как всё будет. Аж зубы мудрости прорезались. Ты построил в голове неприступную крепость, замок мечты. И его не сможет разрушить ни детская мимолетность, ни юношеский максимализм. Ты готов.

— Нападай! — кричу, потрясая мечом.

— Тише, — отвечает она ласково, — не шуми. Пирожков хочешь?

А вы знали, что пирожки, приготовленные заботливыми руками, сильнее любого меча, кто бы и из какого металла его ни выковал? С тех самых пор знаю и я.

И бури улеглись. И стало тихо и спокойно. И сказанное мной слушала она внимательно. И не спорила.

— Доволен? — спросил кто-то добренький с укором.

— Угу, — кивнул я, откусив пирожок.

— И всё, что ты хотел, теперь в твоих руках?

Да ты не садист. Ты сволочь.

— Что ты пристал?

— Мечты должны сбываться. А твоя еще не сбылась.

— Зачем? Зачем им сбываться? Живут же люди.

— Не живут. Существуют, — и кто-то добренький провел рукой по моей голове, оставив в своей ладони прядь слабых волос.

— Видишь? — спросил он.

— Вижу, — выдохнул я тяжело.

Аромат жареного теста обволакивал мысли и, казалось, тело, будто она завернула меня в один из своих пирожков. И как же в нем было тепло и приятно.

— Хочешь? — спросила она, очутившись рядом, держа поднос.

— Да погоди ты, — пытался я выбраться из липкой оболочки, — тьфу, пересолила в этот раз. Мне нужно кое-что спросить.

Она стояла и внимательно слушала, пока я набирался храбрости.

— Ты… ты меня любишь? — выпалил я. — Любишь ведь, да?

Она улыбнулась. Ласково так, по-матерински. И протянула мне поднос.

— Хочешь пирожок?

И понял я, что крепость строил из песка. Потому превратилась в пыль, стоило подступить к ней с чем-то покрепче незрелых грез.

И пока я летел вниз с осыпающейся вершины, успел растерять остатки волос и зубы бестолковой мудрости. Последние долго еще напоминали о себе кровоточащими ранами.

***

Ультимо.

Кажется, ураган, в центре которого я нахожусь, готов растерзать меня на куски. Но что-то сдерживает его, не давая сузиться. Помнится, у этого урагана раньше было имя. Сейчас же он кричит, завывая и швыряя в меня всё, что попадется на пути.

Даже забавно, что слово «ураган» мужского рода, хотя именно я был спокоен и безмятежен. Точно так было спокойно и безмятежно озеро, гладь которого когда-то отразила незнакомый силуэт. Легкая рябь заволновала воду, и я поднял голову.

Наверное, я тогда ослеп от яркого блика, и эта белесая пелена не сходила с моих глаз. Не видя истинного облика, я создавал образ в своем разуме по обрывкам слов и ощущений. Прокручивая этот фарш в голове, я думал, что он и есть истина. Но истиной от него и не пахло. Лишь резкими специями ее лжи и моего самообмана.

Говорят, герой должен меняться. Но я не герой, я человек. А люди не меняются. Меняется лишь наше отношение к ним. И их отношение к нам.

Помню, кто-то добренький сказал мне в начале: «Цени и береги».

«Ага-ага, — закивал я, — разберусь».

И я ценил. И я берёг. Держал в руках и любовался. И прижимал к себе, что есть силы. Да так крепко, что однажды она не выдержала. Хрупким фарфором разбилась вдребезги. И от моего былого спокойствия не осталось следа. Склонившись, пытался я собрать осколки, раня руки и пачкая одежду кровью.

— Что смотришь, гад? Помоги! — кричал я кому-то добренькому.

— Я бы с радостью, но не могу, — пожал он плечами, скривив лицо от досады. — Не могу я, пойми.

Собрать осколки трудно. Сложить воедино — невозможно. Еще не веря в это, я держал их и умолял кого-то добренького. Но он лишь становился мрачнее.

Ураган стал сужаться. Воздуха всё меньше, и я хватаю его остатки жадным ртом, но ничего не выходит. Еще чуть-чуть и меня унесет поток, ломая кости. Он уже меня несет. Осталось лишь прикусить язык и зажмуриться.

***

А что теперь? Я лежу на незастеленной кровати, открыв рот. Смотрю глазом вверх, в одинокий потолок, и щупаю остатками языка овдовевшие десны. Это сводит с ума. Язык пытается найти то, что еще недавно было тут, но чего уже нет и не будет. Веки усиленно моргают, чтобы сделать замыленную картинку четче, но это бессмысленно: оставшийся глаз всегда видел хуже. Подняться я не могу. И больше не хочу. Я не чувствую ничего: ни рук, ни ног, ни сердца. Словно кто-то сел на меня сверху тяжелой задницей, пригвоздив к матрасу, и не дает встать. Наверное, я бы сейчас закричал, но связки мои не издают никаких звуков. А, может, я просто не слышу свой крик?

И кто-то добренький стоит рядом и утирает слезу.

Наказание для Королевы

Победным шагом ступал Судья вниз по широкой каменной лестнице. Люди в страхе расступались перед ним, отводя взгляды от его внимательных глаз. Черная мантия волочилась следом, не давая толпе сомкнуться сразу за плечами. До ушей лишь доносился опасливый шепот: «…целых три! Три для Королевы!» Отчего губы на его непроницаемо серьезном лице дернулись в легкой улыбке.

Теперь его боялись все: и распоследние крестьяне, и высшие вельможи. Как же упоительно было это ощущать. Ведь он тот, кто осмелился совершить нечто невообразимое: вынести приговор не абы кому — самой Королеве! Что там говорить, теперь и она будет бояться его пуще страшного суда. А если он может управлять помазанником бога на земле, то, представьте на мгновение, он и есть бог?

— Подумать только, три для Королевы! — восклицали одни чуть поодаль.

— Немыслимо! — отвечали другие. — Целых три! Не шибко ли?

***

А всего неделю назад он сидел, подставив ладонь под зевающую челюсть, и рассматривал царапины на большом дубовом столе.

— Кто там следующий?

— Господин-с Судья-с, — начал офицер при входе, — вор-с.

Офицер пихнул вперед тщедушного мужичонку.

— Ворс? — нахмурился Судья.

— Так-с точно-с! — бодро рапортовал офицер. — Вор-с украл-с у-с старушки-с…

— Что-что он украл? Ус старушки? — Судья оживился от удивления.

— Никак-с нет-с. Украл-с он-с флягу-с спирту-с, — окончил речь офицер.

— Флягус спиртус? — изумился Судья. — Это что, заклинание какое? Говорил я тебе, заканчивай ты со своими сыканьями. Ни черта не понять же!

— Постараюсь, — офицер побагровел и тихо выдавил, — с.

В центре зала стоял мужичонка, переминаясь с ноги на ногу и теребя истрепанные рукава.

— Не я это, — пытался оправдаться мужичонка, — вот вам крест, что не я, — и он стал сбивчиво прикладывать руку то ко лбу, то к плечам.

— Цыц-с! — рявкнул офицер у входа.

И разом повисла гробовая тишина.

— Что ж. Тут всё очевидно. Да и без тебя забот полно. — Судья глянул на преступника. — Властью, данной мне Королевой, а ей богом, повелеваю: за незаконное изъятие чего-то там назначаю тебе наказание в виде отсечения с помощью наточенного лезвия, закрепленного на рукояти, кисти левой руки.

— Ась? — мужичонка щурился, словно пытался понять сказанное глазами.

— Руку-с тебе-с отрубят-с, — отчеканил офицер, — левую-с.

Мужичонка упал на колени.

— Ваша милость! Ваша светлость! Ваша… — мужичонка запнулся, стараясь придумать новый эпитет, а Судья выжидающе смотрел на него, — свежесть! Пощадите! Ведь у меня и так слева обрубок уже.

— Да? — Судья удивленно вскинул брови, изучая доказательство. — И правда. Ну, что ж. На «нет», как говорится, и суда нет, — деревянный молоток взлетел в воздух.

Мужичонка облегченно вздохнул.

— Отсечь ему правую кисть, — и молоток ударился о стол.

***

— Да что ты такой непонятливый, — сально скалился священник в красной шапочке, — сколько у тебя цыплят?

— Так, ну, — задумался человек в серой рубахе и потертых лаптях, — вот в загоне они…

— Что ты лопочешь? Сколько их, я тебя спрашиваю?

— Ну, эта, — человек стал загибать пальцы.

— Ты считать-то умеешь? — злился священник. — Вот, смотри! У меня всё записано. У тебя ровно сто цыплят.

— Помилуй, это када было-то? — запричитал человек. — Это ж яще вясной было.

— Весной, осенью, какая разница!

— Как какая, батюшка! Осьмушки-то ужо той жа вясной не стало, слабенькие были, а второй осьмушки летом. А третья осьмушка вот давеча преставилась. Эт жа всем известно: вясной цыплят больше, осенью меньше.

— Ты мне мозги-то не пудри! — возмутился священник. — Видишь запись? «Цыплят сто штук». Значится, десятина будет, десятина будет…

— Пять? — догадался человек.

— В лоб те дать! Ровно десять. Плюс налог на сбор… — священник наклонил голову поближе к большой амбарной книге.

— Как налог? У меня забирають, еще и налог мне платить? — человек развел руки в разные стороны.

— Ну, не мне же! Конечно, тебе. Итого с налогом пятнадцать штук. Выдавай, — священник открыл ящик.

Человек опечаленно вздохнул.

— Да кого ты мне даешь? Этих щуплых себе оставляй. А мне пожирнее, пожирнее давай!

***

Солдат на привале не знал отдыха от мыслей.

«Чтоб его медведь задрал, — думал он, — сколько можно изгаляться».

Солдат презрительной украдкой глянул на командира.

«Тут и лес недалеко. Где ж медведь-то? — солдат огляделся. — Да хоть бы медвежонок. Этому бы хватило в штаны наделать».

Он натянул лыбу. Командир повернулся.

«Черт! Знает же когда. Задницей чувствует, что ли, — нахмурился солдат. — Отъел на харчах-то командирских. Вот я бы, вот я бы таким не был. Думал бы о брате-солдате, а не о брюхе и теплом месте… Да не гонял бы нас спозаранку. А то какой из солдата солдат, коли он выспаться не может».

Солдат сладко зевнул.

«И жрать охота постоянно. Зато этот сытый. Гад, — живот заурчал в поддержку. — А главное, жрет и жрет, жрет и жрет. Даже сейчас, кажись, жрет».

— Пехота, подъеееем! — заорал на всю округу командир.

Солдат нехотя встал, как и остальные.

— Стройся! — продолжил орать командир.

Командир оглядел строй и вцепился взглядом в солдата.

— Ты! — указал командир на него. — Шаг вперед!

Солдат вздрогнул, но сделал шаг.

— Сколько ты у нас?

— Девятый… нет, десятый год, — нерешительно ответил солдат.

— Лааадно, — поморщился командир и снова рявкнул, — Пехота! На следующую неделю вы все под командованием этого, — он показал на вышедшего вперед, — Кто ослушается его — ослушается меня! Я отбываю в расположение его святейшества. И чтобы тихо тут!

Строй переглянулся и уставился на солдата.

«Так что? Я теперь командир, что ли? — заулыбался счастливчик и вдруг помрачнел. — Ну, я им задам, лежебокам. Вставать будут, петухи еще не проснулись! И кормежку надо убавить. Голодный волк быстрее бежит».

***

«Какой прекрасный погожий денек, — подумалось Судье, — и продуктивный. Надеюсь, все остались довольны».

В этот момент он расплылся в улыбке.

«Но размаха не хватает. Что это: отрубленные руки да головы всяким нищим? Мелко это для меня, мелко», — Судья осмотрелся, щурясь от солнца, и шагнул со ступени.

На улице было необычайно многолюдно. Народ не сновал туда-сюда, а будто замер в ожидании. Судья, не желая пачкать мантию о простолюдинов, сторонился их и обходил поодаль, пока нечто возмутительное не привлекло его слух.

— И судью на мыло! — донеслось до него.

— Да-да! Из него много мыла получится! — поддакивал кто-то.

— Не скажи, — раздался бас, — из священника больше выйдет.

— И священника тоже! — заорала толпа.

Судья остановился, в изумлении открыв рот.

«Бежать быстрее, куда глаза глядят», — подумал бы любой другой на его месте.

«Вот и мой шанс», — подумал Судья и влился в толпу.

Толпа гудела.

— Безобразие! — раздавалось то тут, то там.

— Доколе! — отвечало эхом.

— А кто в этом виноват? — шепнул Судья на ухо самому горластому.

— А кто виноват? — закричал горластый.

— Королева? — шепнул Судья вновь.

— Точно! Это Королева во всем виновата! — закричал горластый. — С нее надо спрашивать!

Толпа одобрительно кричала.

***

— Что там за шум? — возмутилась Королева. — Сколько раз твердить, чтобы никто не смел меня тревожить!

— Ваше высочество, — стоявший рядом слуга согнулся пополам, — покорнейше прошу меня простить. Народ бунтует, — слуга показал в сторону окна балкона.

— И что же им надо? — удивилась Королева. — Я ведь всё для них и ради них. Неблагодарные! — она нахмурила брови. — Посмотри, какие на мне шелка. Думаешь они мне нужны?

Слуга опустил взгляд в пол.

— Нет! Это всё для них! Чтобы королевское тело не знало жары и зуда и не отвлекало королевский ум от дум о народе. А эти духи тончайшего аромата, думаешь, мне нужны?

Слуга пожал плечами.

— Не будь идиотом! — повысила она голос. — Мне они без надобности. Это тоже для них: чтобы о моем приближении знали заранее и успели подготовиться. А деликатесы эти на блюдах, они мне нужны, что ли?

Слуга проглотил слюну.

— Да мне эти вот омары с ананасами осточертели уже! Это ведь всё ради народа, чтобы Королева ваша жила дольше и дольше могла править разумно и справедливо.

Слуга кивнул.

— Надоел ты мне! Ступай, — скривила лицо Королева, — и этим бездельникам внизу скажи, чтоб проваливали. А я пока полежу, подумаю о народе.

***

— Многоуважаемый народ! — вдруг начал речь Судья.

— А, это ты! Это же он! На мыло его! — кричали из толпы.

— На мыло можно, но потом. Дайте сказать, — продолжил Судья, и толпа притихла, — я понимаю и, прошу заметить, — тут он сделал многозначительную паузу и посмотрел по сторонам, — разделяю ваше негодование. Да! Сколько можно терпеть эту тиранию? Скажите мне, сколько? Простой народ страдает от поборов…

— Да! — завопила толпа.

— …простой народ страдает от несправедливости…

— Да!

— Но если наш мудрый народ позволит, то я подскажу выход, — услужливо-приторно улыбался Судья.

— Пусть говорит! — выкрикнул горластый, и воцарилась тишина.

— Чтобы наша родина не погрузилась в разруху и анархию… Ведь никто не хочет разрухи и анархии? — Судья обратился к толпе, толпа понимающе молчала. — Так вот. Королеву нужно судить! По закону!

— Разве ж есть такой закон судить Королеву? — усомнился кто-то.

— Закон один для всех! — Судья поднял указательный палец вверх. — И поверьте мне, суд этот будет по всей строгости и справедливости.

— Ура! — ликовала толпа.

***

Судья строго посмотрел в центр зала, вдоль стен которого равномерно размазалась толпа.

— Вам есть что сказать?

— Есть! — топнула ногой Королева. — Где моя армия, когда она так нужна?

— Пьяные-с, — заметил офицер у входа, — в усмерть-с. Командир-с разгильдяй-с.

— Вы признаете свою вину? — спросил Судья.

— Нет!

— Этим вы только ухудшаете свое положение.

Судья догадывался, да нет, опыт и логика ему абсолютно точно давали понять, что следующий после Королевы — он сам. А он в центре зала ну никак не хотел оказаться. В конце концов, судейство ведь никому нельзя доверить, кроме себя.

— Я Королева! Меня нельзя судить!

— Но народ же судить можно. Неужели вы считаете, что лучше этих достопочтенных людей? — Судья показал жестом на присутствующую толпу.

Королева презрительно фыркнула.

— Конечно! — отсекла она.

Толпа неодобрительно загудела.

«Что ж ты, дура, делаешь, — подумал Судья, — на одном суку же повесят».

— Королева, поймите, — тут Судья наклонился вперед, смотря точно ей в глаза, — ваше искреннее раскаяние уменьшит наказание.

Королева напыщенно молчала.

«Ой, дура», — пронеслось у него в голове.

— Я повторю. Раскаяние уменьшит наказание.

Толпа зашепталась. Судья сглотнул.

— Конечно, если наш мудрый народ позволит.

Толпа довольно заулыбалась.

«Народ-то под стать, — еле сдержал ухмылку Судья. — Но ситуацию надо спасать».

— Что ж. Ответьте, подсудимая, вас ли называют кормилицей и защитницей?

Королева подняла брови.

— Меня. Кого ж еще.

— Хорошо. Вам ли власть дана богом?

— Да! Мне!

— И только бог может это изменить? — продолжал задавать вопросы Судья.

— Конечно!

— И бог разгневается, если противиться его воле? — Судья перевел взгляд на стоявшего среди толпы священника. — Скажите, священник, разгневается ли бог?

— Разгневается, — погладил себя по пузу священник, — ой, как разгневается.

«Хоть этот не дурак», — подумал Судья.

Толпа заохала.

— И нашлет кары небесные? Болезни, голод?

— Нашлет всемогущий, точно нашлет, — кивал священник.

«Как врет-то заливисто. Неужто сам верит? Иль всё же дурак?»

Толпа зашумела.

— Тихо! — постучал Судья молотком по столу. — Тихо!

Судья замолчал. Толпа тоже.

— Итак, на основании вышесказанного с учетом вины подсудимой и ее заслуг и титулов, ее значения для общества и королевства, но принимая во внимание сказанное свидетелем, а также неоспоримые факты и неумолимые последствия, которые могут затронуть каждого, кроме того, важность нашей веры и следования ее заветам, нарушение которых может привести к фатальным изменениям, властью, данной мне подсудимой, а ей богом, в которого мы все верим со всей силой и почтением, повелеваю привести в исполнение с отсрочкой или без следующее наказание…

Судья запнулся и вновь провел глазами по безмолвствующей толпе. Чеканя каждое слово, наполняя зал своим голосом, он, наконец, произнес.

— Три! Долгих! Суровых! Испепеляющих!

Толпа ахнула.

И уже тише добавил: «Взгляда».

Судья выдохнул. Толпа оробела.

— Целых три, — шепот прокатился по залу, — целых три для Королевы!

Меня зовут Арти!

Люди пахнут хорошо. По-разному, но в целом хорошо. Человек из лавки пахнет сдобным тестом и мукой. Человек в грязной спецовке пахнет по’том и надеждами на будущее. От маленьких людей исходит аромат молока и печенья. Но больше всего мне нравится, как пахнет одна одинокая старушка, миссис Эйнсам: всегда чем-то вкусным, что приносит для меня и других таких же потеряшек. А еще она пахнет заботой. И этот запах я могу учуять и из соседнего двора. Так уж работает мой нос.

Как я оказался здесь, не столь важно. К сожалению или к счастью, я этого не помню. Видимо, я был совсем еще мал, чтобы что-то понимать. Чтобы осознавать, кто я и для чего живу. Но теперь я знаю. Я чувствую это.

И вот я чувствую, что она вышла из своего старенького домика, и несусь к ней со всех ног.

— Здравствуйте, миссис Эйнсам! — кричу я ей еще издалека, что есть мочи.

— Здравствуй, Арти! — отвечает она мне с улыбкой. — Соскучился?

— Соскучился! Соскучился! — радостно прыгаю я вокруг нее.

— А я тебе вкусненькое принесла, — она копается в затертом пакете и что-то достает. — Вот, держи!

И я начинаю жадно уплетать принесенное.

Эта картина повторялась после каждого восхода солнца. Иногда миссис Эйнсам спрашивала, где тот или другой потеряшка. Но ответ мой ей был не нужен. Вообще мне казалось, что она и так всё знала, поэтому просто рассказывала мне что-нибудь, а я хоть и старался слушать, но не мог всё запомнить. Дурацкие висячие уши. Думаю, именно в них была причина моей невнимательности.

Помню, что дети ее, повзрослев, давным-давно уехали, оставив наедине со своими мыслями. Помню, что работала она всю свою жизнь кем-то, кто заботился о других. Вот и теперь она по привычке заботилась обо мне. Мне кажется, в этом она находила свою радость, как я находил радость в ароматной сосиске, сочащейся жиром.

— Знаешь, Арти, хорошо, что ты есть, — сказала она мне однажды.

И я внимательно посмотрел на нее.

— Спасибо тебе, — продолжила старушка.

Я не понимал, за что она меня благодарит. Сосиски-то были ее. Миссис Эйнсам положила свою руку на мою кудрявую голову и стала поглаживать.

Кстати! Ведь именно она так назвала меня — Арти. Сам-то я себя никак не называл. Это мне было без надобности. Раньше мне просто говорили «пшел отсюда» и давали пинком под зад. И я скуля уносился прочь. А она первая, да и, честно говоря, одна из немногих, кто повел себя иначе.

***

Да, мы называли себя потеряшками. Хотя, если положить лапу на сердце, мы были не потеряшки, а самые настоящие брошенки. Признайтесь, быть покинутым — а значит, и преданным — очень обидно. Звание потеряшки же давало надежду, что раз нас потеряли, то когда-нибудь обязательно найдут. Пусть это будут другие, но они найдут.

Скажете, глупо? Может быть. Но такова уж жизнь: она строится на глупостях.

И так бы наше потерянное существование и текло от пинка к сосиске. Но однажды к нам во двор пришел он — Большой П, как называла его миссис Эйнсам, или просто БП. Что там было в этом П, я не знал. Может, просто «парень» или какое другое слово. Может, даже грубое и непристойное.

Хотя, как по мне, его стоило называть Жуткий, Огромный, Агрессивный П. Во всяком случае, слово, состоящее из этих букв ему явно подходило больше.

Нормального — человечьего — имени у него не было, поэтому он взял себе его сам — Аарр. Или же так его назвали отец и мать. И было что-то в этом имени грозное и свирепое, что скрывалось глубоко внутри.

Людей он сторонился. То ли недолюбливал, то ли откровенно ненавидел. На их приближение только рычал и скалился, но и желающих приблизиться было крайне мало. Даже Эйнсам, любящая потеряшек всем сердцем, явно опасалась его.

— Не дружи с этим БП, — говорила она мне. — Чувствую, будет с ним беда.

Да я и не собирался, миссис Эйнсам! Даю хвост на отсечение! Но как-то раз БП сам подошел ко мне. Холодок пробежал у меня по спине, и я сжался в комок шерсти.

— Ты! Как тебя? — спросил он басом.

— Меня? — я огляделся по сторонам.

— Тебя, пискля. Имя твое как?

— Ар… Арти.

— Что это? Что это за имя? — он оскалился и рыкнул. — Это рррабское имя! Тебе дала его та старруха, да? Возле которрой ты вечно ошиваешься.

Он обошел меня кругом.

— Аррррти, — рычал он, — нет. Мы не будем их рррабами. Аррти… Так не могут звать того, кто рродился на воле! Я дам тебе дррругое имя.

Он глянул на меня сверху вниз.

— У тебя есть особенность, пискля? — он снова недовольно рыкнул. — Хотя какие у такого могут быть особенности.

Он еще сильнее помрачнел.

— Теперрь ты — Тяв, — отрезал БП, — как звучит твой никчемный лай. Не благодарри.

Моего друга по несчастью, Джеки, маленького, вертлявого потеряшку, он и вовсе обозвал Иивом. Знаете, этот звук «иив» больше походил на нечто среднее между икотой и попыткой щенка первый раз залаять. Да, кстати, я совсем забыл вам рассказать, что у меня был друг. Он был совсем хилый, хотя, возможно, таким его и задумала природа или некий другой создатель. Бывало, в разгар ненастья, когда холодные капли с неба больно щелкали по носу, мы прятались под лестницей какого-нибудь дома и там, бок о бок, смотрели на взрывы брызг на поверхности луж, трясясь и еще больше прижимаясь во время раскатов грома. Если бы я точно не знал обратное, я бы думал, что Джеки — мой брат.

По-братски мы делили всё, что нам доставалось: сосиски Эйнсам и пинки остальных. Больше делить нам было нечего.

— О чем ты мечтаешь? — спросил я однажды у него.

— О большой-пребольшой сосиске, которую мы все могли бы жевать неделю, не меньше! — Джеки зажмурился от приятного предчувствия. — А ты о чем?

— А я мечтаю стать одним из них, — кивнул я в сторону проходящих людей. — Только тссс! Никому не говори. Это мой секрет.

***

Шло время. БП, словно звезда, притягивающая планеты, собирал вокруг себя всё больше и больше потеряшек, каждому давая новое прозвище. Перемалывал и переламывал их натуры вместе с их старыми именами. Так Айки и Рексы становились Авами и Ррыками. Парочку потеряшек покрупнее он держал поближе к себе, остальные же выполняли его мелкие распоряжения, а еще были его ушами и глазами. Так все мы волей-неволей становились частью одной банды, спутниками системы Аарр. Только кто-то был в ее центре, кто-то, как Джеки, летал на ее задворках, а кто-то, как я, мог вот-вот быть поглощенным жуткой и неведомой силой.

Не знаю почему, но Джеки — хотя теперь он и меня просил звать его Иивом — с радостью выполнял команды БП.

— Ты не понимаешь! — говорил он мне с горящими, словно у щенка, глазами. — Раньше мы были каждый по себе. Нас любой мог обидеть, пнуть. А теперь?

— Что теперь? — спросил я.

— А теперь мы вместе! Мы единое целое! Мы — команда!

— И для чего всё это?

— Как для чего? — удивился Джеки. — Чтобы они нас боялись!

— Они?

— Они! — он рыкнул в сторону проходящего человека, который лишь ухмыльнулся, глянув на пискляво рычащее, тщедушное тельце.

— Но ведь они нас кормят… некоторые из них… — пытался возразить я.

— Нет! — вдруг оскалился Иив. — Мы сами будем решать, когда и сколько нам есть! Мы стали сильнее их!

***

Отчетливо помню тот день. В воздухе словно взвыла тысячью голосов волчья стая. Люди заметались от дома к дому, бежали куда-то с увесистыми тюками, таща за собой хныкающих человечков. Другие садились в блестящие коробки на колесах, которые с ревом уносились прочь. Потеряшки же забились в щели и углы.

По-моему, солнце даже не успело сдвинуться по небу, а во дворе уже не было ни души. И только волчья стая где-то в вышине продолжала завывать на всю округу.

А я стремглав помчался к любимому старому домику, где жила Эйнсам.

— Ох-ох-ох, Арти, — залепетала старушка, — видишь, что творится? Да? Ой, что творится!

Она всплеснула руками.

— Что же теперь будет! Что с нами будет? — не унималась она.

А как по мне, стало только лучше. Свободнее, что ли. Уже и волчья стая замолкла, окончательно растворившись в воздухе. И наступила полная тишина. Миссис Эйнсам тоже замолчала.

Почему она не уехала, как остальные, осталась здесь? Видимо, ей, как и нам, некуда было бежать.

Она развернула кулек, который держала в руках, и аккуратно подала его мне. В нос ударил аромат жареного мяса.

— Вот и твои друзья, — вдруг улыбнулась Эйнсам, глядя вдаль поверх моей спины.

Я обернулся и увидел БП в окружении стаи. Да, из некогда разрозненных потеряшек Аарр создал настоящую стаю с иерархией и своими законами. Иив тоже был среди них.

Большой П посмотрел прямо мне в глаза и выставил клыки.

— Ну-ка цыц! — вдруг рявкнула Эйнсам. — Всем хватит! Иди сюда.

Она поманила рукой.

— Ну? Чего ты?

Аарр подтолкнул Иива вперед. Тот, семеня ножками, подошел к кульку и, резко выхватив его, побежал назад, к своим. Большой П тут же оттолкнул его и принялся жадно пожирать принесенное, рыча на любого, кто подойдет ближе. Другие просто стояли и ждали.

— Еще, — произнес Аарр, закончив.

Иив подбежал к Эйнсам и начал жалобно поскуливать. Старушка ойкнула и заторопилась в дом. Из дома стал доноситься грохот кухонной мебели и посуды, хлопанье дверок и лязганье ложек.

— Какие же вы голодные, — произнесла Эйнсам, спускаясь по лестнице с большим блюдом наперевес.

Она прошла по двору ближе к стае и поставила блюдо на землю. Свора окружила его и накинулась, будто на жертву.

Какое-то время слышно было лишь довольное чавканье и перерыкиванье. И вдруг снова наступила тишина.

— Еще, — прозвучал утробный голос Аарра, разнесшийся раскатом грома по двору.

Миссис Эйнсам охнула, прижав ладони к щекам, и заторопилась к дому. Стая приблизилась, окружила выход, оттеснив меня, и замерла в ожидании.

В этот раз старушки не было очень долго. Но она всё еще что-то делала: об этом говорил доходивший до наших ушей шум. Аарр ходил из стороны в сторону, скалясь и косясь то на дверь, то в мою сторону.

Знаете, потеряшкам нужно, чтобы их гладили. Так мы чувствуем любовь и заботу. А Большого П никто не гладил. Возможно, ни разу в его обозленной жизни. Может, потому он стал таким?

Наконец, дверь небольшого уютного домика отворилась, и Эйнсам вынесла кастрюльку, от которой шел ароматный пар.

— Вы только не обижайтесь, мои хорошие, — виновато заговорила она, — но это всё, что у меня осталось.

Старушка поставила кастрюльку перед всё еще голодной сворой на землю. Аарр наклонил голову.

— Осторожно! Горячо!

Аарр глянул на Эйнсам. Старушка умолкла. Помотав головой, Большой П выхватил из кастрюльки зубами кусок покрупнее и принялся яростно его разжевывать, активно двигая челюстями и широко открывая рот. Его примеру последовали другие.

Но кастрюлька была слишком мала и быстро опустела.

— Еще, — прорычал Аарр.

Старушка развела руками.

— Хорошие мои, у меня нет больше. Все запасы кончились. Я могу попробовать поискать в других домах, — пыталась оправдаться она.

Свора затихла. Напряжение и предчувствие чего-то страшного повисли в воздухе.

Аарр повернулся ко мне вполоборота, чтобы я точно слышал его и чтобы видеть мою реакцию.

— Как думаешь, если от нее так вкусно пахнет, может, и она сама вкусная?

Эйнсам стояла в недоумении, словно потерянная.

— Слышите, братья, — обратился Аарр к стае, — этот аррромат исходит от нее!

— Бегите, миссис Эйнсам! — вдруг закричал я. — Вставайте на четыре лапы, как все, и бегите! Сбрасывайте свои кожаные нахлобучки и бегите! Ну же!

Но старушка лишь грустно и растерянно улыбалась.

Стая окружила ее плотным кольцом. Миссис Эйнсам виновато села на ступеньку крыльца. Она положила руку рядом и стала водить по ступеньке, будто поглаживая ее.

Первым бросился Аарр. Следом кинулась свора. Эйнсам лишь успела закрыть лицо руками. И хоть мои уши способны услышать шорох в соседнем дворе, голоса ее я больше не слышал. Только жадное пережевыванье и гулкий хруст. Иив бегал вокруг, но всё никак не мог пробраться сквозь своих товарищей. Тогда он обернулся на меня и просто залаял. Нет, он ничего не говорил, это был лишь ничего не значащий, злобный псиный лай.

***

Да, я убежал. Виню ли я себя? Виню. Но до сих пор передо мной стоят глаза Аарра, в которых заплясали языки пламени, а следом один за одним пламя это объяло дома в нашем дворе. Не зря БП боялись: в нем действительно была неведомая сила.

Да, я убежал. Но им меня не настигнуть. Я прошел уже уйму дворов, таких же обгоревших, каким стал и наш. Видимо, Аарр побывал здесь прежде. И ни в одном из них я не встретил людей. Но я еще помню их запах. И пока у меня есть лапы, нос и уши, я буду искать, загляну в каждый уцелевший дом, чтобы сказать, что я не Тяв.

Меня зовут Арти!

Ни дня без гвоздя!

«Ни дня без гвоздя!»

Эта мысль крепко засела в голове Плотникова. Строить больше и лучше — вот, что он хотел. Вот, о чем он мечтал. Ну, или хотя бы просто больше. Да. Вполне хватило бы одного больше. Застроить своими творениями город и пригород. И область. И страну. Как Семен Королев. Как Агриппин Днепров. Чтобы заметили. Чтобы говорили. Чтобы любили и ненавидели. Но лучше любили, конечно. Лавры великого переработчика леса в деревянные постройки не давали Плотникову покоя. Кому-то хватало и заборчики да сарайчики с собачьими будками ставить, но только не ему.

«Забабахать бы деревянный небоскреб, чтоб из космоса видать!»

— Не выстоит! — критикуют критиканы.

Таким всегда лишь бы покритиковать, а сами и сортира деревенского не сколотили. Да что там! Молотка не держали в руке. Гвоздя не держали во рту, пачкая губы. Не вытаскивали заноз из ладоней. Не били метко по пальцу. Не били метко по пальцу повторно. Не орали на всю округу благим матом.

Плотников на это лишь вздыхал, закатив глаза, и продолжал лупасить по металлическим шляпкам.

— Ни шурупа, ни гвоздя! — поприветствовал Плотникова сосед.

— К черту! — махнул рукой Плотников, то ли ответив на поговорку, то ли отправив в путешествие соседа.

Иван Иваныч Столяров, сосед Плотникова, был старой закалки мастер. Никакой спешки. Никакой гонки. У него даже гвозди аккуратно лежали по размеру в специальной коробочке с магнитной подложкой. И он никогда не строил без четкого плана. Почти как Андрэй Берберов, на здания которого засматривался в детстве Плотников. Не вживую, конечно, лишь на блеклых фотокарточках. Андрэй Берберов был недосягаем. Он воплощал настоящий идеал. Но. Детство проходит. Зато приходит взрослая жизнь, а с ней и новые идеалы.

— Что? Не продумать, как следует, но схватиться за молоток? И что из этого выйдет? — негодовал Столяров. — Ерунда косая и кривая! Вот что! — и он указал инструментом на последнее строение Плотникова.

Иван Иваныч не унимался.

— Вот вспомни сам. Что у тебя простояло хотя бы полгода? А? То ветром сдует, то дождем размоет, то птичка сядет, а оно и развалится! Боюсь уже дышать в сторону того, что ты строишь. Вдруг еще на меня упадет?

Плотников злился. С одной стороны, Иван Иваныч был прав, и постройки рушились иногда даже сами собой.

— Только лес переводишь! — ворчал сосед.

Но ведь, с другой стороны, строили же Королев и Днепров.

«Раз они смогли, значит, и я смог