автордың кітабын онлайн тегін оқу  Приходит ночь

Хизер Грэм

Хизер Грэм
Приходит ночь

Пролог

Он остался один на один с ночью.

Его шаг по этой влажной земле был неслышим, как легкий ветерок, овевающий эту ночь, и он сам, осторожно пробираясь через тщательно подстриженные кусты, был не более чем частью ночной тьмы.

Этот дар достался ему в наследство от далеких предков, и этот древний дар подсказывал ему, как двигаться с легкостью дикого оленя, как преследовать добычу с упорством и хитростью пантеры и как держать направление с зоркостью златоокого орла.

Однако его природный дар не имел ничего общего со слежкой, которую он осуществлял в этих вечерних сумерках. Как и с одеждой, что сейчас была на нем, — черные джинсы от Ливайс и черный свитер под горло. А еще — черные кроссовки «Адидас». Все черное — чтобы он мог абсолютно слиться с ночью.

Пригнувшись и балансируя на кончиках пальцев, мужчина терпеливо в течение получаса наблюдал за домом. Затем он тронулся в путь, огибая его под прикрытием пальм и гибискусов. Ни единого огонька не проникало из дома. Все безмолвствовало. Даже иголки на кончиках сосновых ветвей не шелестели.

Озадаченный, мужчина слегка расслабился, а потом, не видимый никому, обошел вокруг дома еще раз.

У задней стены здания он на время остановился, ничего не слыша, но ощущая движение воздуха. А потом все-таки услышал это. Шаги. Кто-то приближался, ступая мягко, осторожно, медленно.

И вот в бледном мерцании луны мелькнул силуэт. Фигура, тоже одетая в черное — с головы до ног. Черные джинсы. Свободный, крупной вязки свитер. И черная лыжная маска, скрывавшая лицо неизвестного и делавшая его бесполым. Словом, это был злоумышленник, ведомый одним только намерением — пробраться в дом.

Изящная фигура остановилась, ее силуэт вибрировал в воздухе, подобно тому, как молодой олень дрожит, чуя неведомую опасность. Но вокруг не было ничего, что могло представлять реальную угрозу, и фигура двинулась дальше, прошмыгнув из-под спасительной кроны дерева к окну с двойной рамой.

Мужчина напряженно ждал несколько секунд, наблюдая, как фигура пытается приподнять раму. Внезапно на луну набежало облако и отняло у ночи даже тот слабый, едва различимый свет, что был у нее до сих пор. Теперь не осталось ничего — только бестелесные призраки, сгустки невидимости, и даже тени скорее угадывались, нежели виделись.

Фигура продолжала сражаться с окном. Наконец ей удалось приподнять раму, она легко и изящно вскочила на подоконник, чуть помедлила, затем исчезла в оконном проеме.

Только после этого мужчина двинулся опять, все так же бесшумно — как сам мрак ночи. Его шаги были неуловимы. Он заглянул в окно. Внутри тускло мерцал свет — слабый, осторожный лучик от маленького ручного фонарика. Лучик пересек комнату, на миг отразился на крашенном белой краской дверном проеме и исчез за ним.

Мужчина оперся руками о подоконник и без усилий перенес через него свое тело. Он проследовал за лучом света, миновал несколько дверей и, наконец, добрался до большой, просторной комнаты. Подождал в темноте коридора, наблюдая, как пятно света быстро перебегает с места на место. Раздвижной диван, покрытый ярким шерстяным пледом, удобно располагался в одном углу, в другом, на возвышении, похожем на сцену, стоял рояль, противоположные стены были заняты книжными полками. Там, где еще оставалось немного места, висели гравюры с картин западных мастеров, была еще стойка с ружьями, на стене крепились старинные луки, стрелы и копья.

В отдалении слева, через весь зал, было еще одно помещение, приподнятое над остальной частью и отделенное от главной комнаты красивой кованой оградой, по которой вился плющ. В этом помещении стоял большой письменный стол из тикового дерева.

Вот там и остановилась фигура.

Пятнышко света задержалось на отделанном кожей пресс-папье, торопливые руки принялись в спешке выдвигать ящики и обыскивать их. Прищурившись, мужчина несколько мгновений наблюдал за происходящим, а потом неслышимой поступью пантеры начал подбираться к ограде, увитой плющом.

Стукнул ящик стола. Слишком громко. Взломщик замер на мгновение и дрожащей рукой посветил вокруг.

Мужчина присел, скрывшись за спинкой дивана, и подождал, пока снова не послышался шелест просматриваемых бумаг.

А теперь… Теперь он был готов к нападению.

Одним плавным движением, будто гонимый порывом ветра, он преодолел всю комнату, сорвал со стены стрелу, перескочил через увитое плющом ограждение и схватил за горло ошеломленного взломщика.

— Кто ты? — зарычал мужчина, прижимая острие стрелы к груди взломщика. — И какого черта ты здесь делаешь?

Он почувствовал, как холодная дрожь ужаса пробежала по телу взломщика, как оно окаменело.

— Я… — только и сумел выдавить из себя взломщик, и голос его стих.

Мужчина немного ослабил хватку и отбросил стрелу, поняв, что соперник перед ним слабый.

— Что ж, давай проясним ситуацию, — наконец сказал он сухо, выпуская жертву и одновременно решительно пододвигая ее к столу.

Но он недооценил коварство своего соперника. Фигура вывернулась из его объятий, с кошачьей ловкостью перемахнула через ограждение и бросилась через весь темный дом к выходу.

— Проклятье!! — выругался мужчина, перепрыгивая через ограждение вслед за взломщиком.

Пробежал через вестибюль. Мимо закрытых дверей. Через небольшой кабинет. И увидел, как фигура взлетает на подоконник.

— Стой! — крикнул он, на этот раз уже тоном человека, не терпящего возражений.

Великолепно натренированное тело мужчины отреагировало мгновенно. Он бросился вслед за фигурой. Но призрак, облаченный в черноту, вместо того чтобы выскочить за окно, отпрянул, стараясь увернуться от него. Ему это удалось… почти.

Он поймал пригоршню мягкой шерсти. Его хватка была такой цепкой, что свитер преступника лопнул на нем, и в руке у него остался только лоскуток.

Фигура бросилась от него с дикой, отчаянной скоростью, поняв, видимо, что у нее нет шансов добежать до окна, но можно попытаться найти какой-то другой выход наружу.

Мужчина развернулся и возобновил погоню, прекрасно осознавая то, чего никак не мог знать взломщик: из дома не было другого выхода.

Они снова промчались через гостиную и кинулись к винтовой лестнице, ведущей на балкон и третий этаж. Он был уверен, что спасающийся бегством призрак не соображает, что делает, — просто несется наугад, ослепленный страхом.

Бежит, сходя с ума от ужаса, надеясь избежать поимки до самого последнего момента.

Их шаги разносились по всему балкону с деревянными перилами, который опоясывал гостиную, и устремились к двери в конце длинного коридора. Злоумышленнику удалось открыть дверь, но, оглянувшись, он увидел, что преследователь находится на расстоянии вытянутой руки.

Фигура кинулась назад, снова оказалась в комнате и попыталась захлопнуть дверь перед мужчиной.

Он напрягся, его плечо с глухим звуком отбросило задрожавшую от удара дверь, а рука схватила взломщика.

По инерции их обоих протащило через все темное пространство помещения, и они тяжело приземлились на огромную кровать, стоявшую в центре комнаты. Руки взломщика бешено колотили его, ноги пинали. Призрак извивался под ним, как схваченная за хвост кошка. Мужчина действовал молча и последовательно, укрощая его, но вдруг на какое-то мгновение его руки ощутили нечто необыкновенно приятное. Упругое и нежное. Полновесное и соблазнительное.

Это была грудь. Женская грудь!

— Нет! Пожалуйста!

Призрак заплакал, очень по-женски. Испуганно. Он чувствовал, как бешено стучит ее сердце, слышал, как воздух вырывается из ее легких, когда она, все еще сопротивляясь, пытается глубоко вздохнуть.

Захрипев от злости, мужчина оседлал ее и быстро перехватил ее запястья.

— Довольно! — зло, сквозь зубы сказал он и повторил: — Кто ты, черт возьми, и какого дьявола ты здесь делаешь?

И так же внезапно, как до этого облако принесло темноту, теперь оно впустило в комнату лунный свет. Серебристое сияние проникло через стеклянные панели французских дверей, которые вели на открытую террасу.

Он смог увидеть ее так же ясно, как и она его.

Мужчина протянул руку, стащил с нее лыжную маску, скрывавшую лицо, и отбросил ее прочь. Из-под нее показались роскошные блестящие волосы, а черты ее лица, появившиеся из-под маски…

На него глядели широко распахнутые, в густых ресницах, по-кошачьи зеленые глаза. Высокие, изящно очерченные скулы. Медного оттенка брови, орлиный нос, хорошо очерченный рот с выдававшей глубоко таящуюся чувственность нижней губой.

Она все еще была под ним, только судорожное дыхание выдавало, как сильно она испугана.

Мужчина отодвинулся, перенеся вес на собственные ноги, но, по-прежнему, крепко держа пленницу, он продолжал рассматривать ее, прищурившись так, что его глаза метали устрашающие золотистые искры, а его губы сложились в насмешливую, полную цинизма усмешку.

Он узнал эти сверкающие, кошачьи зеленые глаза, которые смотрели прямо в его глаза. Так же как он узнал эти длинные волосы с глубоким медным оттенком.

И он знал, почему она смогла без усилия перепрыгнуть через ограду, вертеться и кружиться с легкостью танцовщицы.

Она была та еще штучка.

Он даже знал кое-что о тех нежных и гибких формах, что трепетали сейчас под ним. Он уже ощущал их однажды, когда пытался остановить прекрасное мгновение, чтобы пройти с ней на руках по длинной витой лестнице.

А когда однажды его спина загородила ее лицо от фотокамеры, он увидел, как в ее глазах появился мрачный блеск неприязни.

По тому, как одеревенело ее тело, он чувствовал, как ей невыносимо то, что она все еще находится в его руках…

Он видел ее перед камерой, он видел ее за камерой.

И он видел, как она танцует.

— О мисс Келлер! Как замечательно, что вы к нам заглянули… Правда, несколько странным образом… Вы никогда не принимали моих приглашений зайти на стаканчик вина, но вот все-таки мы встретились, так сказать, бедро к бедру, в моей постели. Мне как — считать себя польщенным? Жаль, но я так не думаю.

Внезапно мужчина наклонился над ней совсем низко, взял ее голову в ладони, и его глаза сверкнули холодным золотым блеском, черты лица, как у бронзовой статуи, угрожающе напряглись.

— Отвечай мне, Брин. Зачем ты сюда вломилась? Что ты здесь ищешь? Ты не нашла здесь этого прошлой ночью…

— Прошлой ночью? — прервала она его встревоженным шепотом.

— Не перебивай меня, понятно? — зло выдохнул он. — Да, прошлой ночью. Поверь мне, дорогая, я очень хорошо знаю, что в моих вещах кто-то рылся.

— Но это была не я…

— Тсс!

Внезапно мужчина дернулся, выпрямился, широкие плечи замерли в неподвижности.

А потом она тоже услышала это.

Кто-то передвигался, нет, крался по гостиной. Начал подниматься наверх, потом на секунду замер, поскольку они оба услышали скрип нижней ступеньки под чьей-то ногой.

Мужчина двинулся резко, но тихо, и быстро сдернул с себя свитер. Его грудь, широкая, сужавшаяся к подтянутому, мускулистому животу, в лунном свете казалась бронзовой.

— Живо снимай свитер! — прошипел он девушке, перекатываясь на бок и выдергивая из-под себя одеяло со своей стороны постели.

— Ни за что!

— Раздевайся — и быстро! — прошептал он, отодвинув ее, негодующую всем существом, на ее сторону кровати так, чтобы можно было вытащить из-под нее одеяло и потом накрыться обоим. — Черт побери, женщина!

Его голос был неощутим, как воздух, но она улавливала его разгневанный, угрожающий тон.

— Никто не поверит, что мы спим себе спокойненько после жарких занятий любовью, если ты лежишь в постели одетая! Это твоя, игра, в которую ты меня втянула, а не моя. Но с этого момента ты, черт возьми, играешь по моим правилам!

Девушка колебалась, но его сильные руки, с длинными пальцами и широкими ладонями, уже стягивали с нее свитер.

— Подожди! — прошептала она, быстро скинула одежду сама и полезла под одеяло, при этом сердце ее выбивало бешеный ритм.

— И лифчик тоже! — рыкнул он ей на ухо. — Что с тобой такое? Ты что, никогда любовью не занималась?

Ее трясло от возмущения и унижения, но она чувствовала, что он знает, что делает. Однако ее пальцы дрожали слишком сильно, чтобы расстегнуть крючок. Мужчина коснулся ее спины, и от его пальцев побежали волны, которые сначала охладили, а потом обожгли ее спину. Крючок никак не поддавался, и она просто оттянула кружево спереди и сняла лифчик через голову до того, как он справился с крючком…

Но это ей не слишком помогло. Она чуть не закричала, когда почувствовала, как его рука обнимает ее, кисть вальяжно располагается на ее груди, а его пальцы соскальзывают ниже и начинают ласкать ее под грудью. Мужчина подвигал ее к себе до тех пор, пока ее спина не впечаталась полностью в его горячую грудную клетку, а его длинные ноги обвили ее крепко-крепко… Она почувствовала его дыхание у себя на шее, на мочке уха…

Для постороннего наблюдателя это выглядело так, будто они занимались любовью. Возможно, просто спали, удобно устроившись, близко, как спят любовники…

Но она-то знала, что он не спит… Она ощущала жизненную энергию, жар, излучаемый им. Она знала, что его ухо чутко улавливает слабейший звук, что все его естество настороже, что он в любую минуту может вытянуться в прыжке, как пантера. Даже пока он лежал спокойно, она чувствовала, как пульсирует его кровь, как играет его первобытная мужская сила…

А она была испугана. Испугана той опасностью, что принесла сама, испугана шагами, которые все приближались — медленно, но верно… медленно и осторожно… вверх по лестнице.

А за страхом стояло еще кое-что. Что-то, что поднималось из глубины ее души. Несмотря ни на что, его присутствие причиняло ей болезненное беспокойство. Беспокоили его руки, прикасавшиеся к ее обнаженной груди, горячая мужская плоть, слишком тесно соприкасавшаяся с ее телом. Она чувствовала себя такой уязвимой и, тем не менее, защищенной. Ощущать его прикосновение, позволять ему все это — значило оказаться в его полной власти в самом низком смысле этого слова. Он был мужчиной, способным завладеть и телом и душой женщины. Если так, то сейчас она оказалась в его полной власти. А взамен он мог бы дать ей нечто вечное, как само время, и надежное, как скала. Его сила, которая могла защитить ее… Его оружие, направленное против всего мира…

Если б он захотел это сделать для нее.

А она его боялась. С самого начала. Чувствовала, что если выкажет хоть малейшую слабость…

Шаги все приближались. Его рука дернулась, прижимая женщину еще ближе, пальцы небрежно скользили по ее груди. Желание пробежало по ее телу, как электрический ток, смешиваясь с обжигающими как огонь приступами ужаса и усиливая их…

— Закрой глаза и не открывай!

Да как он узнал, что она лежит, глядя в темноту?

Его-то глаза закрыты, она была уверена. Но не совсем — так чтобы никто не мог уловить в ночи их пронизывающего золотистого сияния.

Кто-то подошел вплотную к открытой двери. Девушка затаила дыхание, парализованная ужасом от сознания того, что кто-то ее сейчас видит — а она сама не видит наблюдающего.

Предательски скрипнула половица. Взломщик, удовлетворенный тем, что хозяева дома заняты своими делами, развернулся и начал спускаться по лестнице.

Мужчина, только что бывший рядом с ней, вскочил одним махом и бросился к двери. На его стороне была неожиданность, и он был готов атаковать. Он рванулся вниз по лестнице.

— Какого дьявола ты делаешь в моем доме?

Раздался оглушительный выстрел, пронизавший темноту кроваво-красными и солнечно-желтыми искрами, и это было единственным ответом на вопрос.

Мужчина пригнулся и услышал, как над его ухом просвистела пуля.

Взломщик бежал, уже не стараясь не шуметь, вниз по лестнице.

Хозяин попытался преследовать взломщика, прячась за перилами лестницы, когда прозвучал еще один выстрел. Дверь разлетелась в щепки, взломщик растворился в ночи.

Мужчина побежал следом, но это было бесполезно. Послышался шум мотора, и автомобиль с погашенными огнями умчался прочь.

Он повернулся и поспешно взлетел вверх по лестнице.

Девушка сидела в кровати, целомудренно натянув на грудь одеяло. Ее глаза, эти зеленые озера, в которых можно было утонуть, были широко открыты. Слегка вздернутые к вискам уголки глаз придавали тонким чертам ее лица особую прелесть и весьма запоминающийся колорит.

И в их глубине все еще таился страх.

Войдя в комнату, мужчина усмехнулся и закрыл за собой дверь.

Девушка подскочила, услышав стук закрывающейся двери, и его угрожающая улыбка стала еще шире.

Она проклинала себя за этот страх перед ним. Она ворвалась в его дом, рылась в его бумагах и привела за собой еще одного взломщика, который изрешетил пулями стены его дома.

— Хорошо, Брин. Забудем это. Что же все-таки происходит?

Девушка нервно облизала губы кончиком языка, ее глаза уставились в пол, где валялся ее свитер. Она еще плотнее натянула одеяло и неловко наклонилась, чтобы поднять одежду, но он одним неуловимым и бесшумным движением остановил ее.

Мужчина сел на кровать рядом, по-прежнему улыбаясь. Но его левая ступня крепко прижимала к полу ее свитер.

— Никаких попыток уйти в оборону, Брин. Единственный способ досадить тебе — это заставить тебя почувствовать себя уязвимой, и если это означает, что ты будешь сидеть тут полуголой, что же…

Он развел руками — что тут поделаешь! — и тут же уронил их на колени. Девушка откинулась на подушку, губы у нее дрожали, и она внезапно почувствовала отчаяние оттого, что они когда-то стали врагами.

Он хотел, чтобы она чувствовала себя беззащитной. О боже, она и чувствует себя такой беззащитной!

— Брин? — В его голосе слышались угрожающие нотки.

— Я… я… не могу сказать тебе, — начала она.

— Лучше скажи. А иначе я ведь и в полицию могу позвонить.

— Нет! Пожалуйста, Ли! Пожалуйста, не звони в полицию!

— Тогда расскажи мне, почему прошлой ночью кто-то проник в мой дом — и в предыдущую ночь тоже. И почему какой-то головорез в меня стрелял. И что ты здесь сейчас делаешь.

— Хорошо, хорошо! Но, пожалуйста, поклянись, что ты не пойдешь в полицию.

Ее глаза сейчас блестели слезами. Слезами, которые она сдерживала величайшим усилием воли. Ее губы скривились.

— Послушай, Ли, я знаю, что не была с тобой до конца честна, но у меня есть на то свои особые, личные, законные причины. Я понимаю, что сейчас не вправе на что-либо претендовать, но мне придется просить тебя о помощи. Пожалуйста, Ли! Обещай мне, что никогда не привлечешь к этому делу полицию. Люди, которые причастны к этому… у них… у них Эдам!

Его брови вздернулись от удивления и мрачного беспокойства.

— О'кей, Брин, — сказал он тихо. — Я не собираюсь звонить в полицию — ни сейчас, ни когда-либо. Обещаю.

— Это все из-за фотографий! — выдохнула она.

— Фотографий? — переспросил он, озадаченно нахмурившись. — Тех, что ты сделала в прошлый четверг?

— Да.

Ли обернулся и включил лампу на прикроватной тумбочке, потом встал и вышел в свою гардеробную комнату и, не закрывая ее, принялся что-то рассеянно там искать. Он вытащил на свет рубашку в тонкую полоску с длинными рукавами и кратко приказал:

— Надень это. Твой свитер, похоже, такого же размера. Я спускаюсь вниз и варю кофе. Жду тебя на кухне ровно через пять минут, и будь готова рассказать мне всю историю с начала и до конца — без всяких пропусков.

Он вышел, а Брин прикрыла глаза, чувствуя себя очень несчастной. Почему это все происходит? — отрешенно подумала она. Если б только она повернула свой объектив в другую сторону…

Эдам был бы по-прежнему дома.

И ей сейчас не пришлось бы отчитываться перед человеком, по отношению к которому она никогда, со дня их первой встречи, не выказывала ничего, кроме враждебности и неприязни.

Человек, которого она так неверно восприняла — и таким прискорбным образом недооценила.

И который так просто ее запугал — так, как если бы она пришла сюда по его воле. Который мог играть на ее чувствах одним шепотом сказанным словом, заставить ее трепетать от одного его легкого прикосновения…

А он ведь запросто может использовать ее, а затем легко вышвырнуть — как щепку в реку, которая впадает в бездонный океан.

А сейчас она лежала на его кровати. Лежала рядом с ним, ощущая его прикосновения, почти как если бы была его любовницей.

Девушка выдернула из-под себя простыню и вскочила на ноги, пальцы ее дрожали, когда она просовывала руки в рукава рубашки и поспешно застегивала пуговицы.

Она прекрасно знала, чем это может кончиться. Ли не бросал пустых угроз, и если кому-то что-то приказывал, то ожидал беспрекословного подчинения. Если она не появится на кухне через пять минут, он вернется наверх, бесшумно — это уж точно — и просто притащит ее вниз. Ей может не нравиться эта идея, но других вариантов для нее сейчас не существовало.

Потому что если Ли еще раз прикоснется к ней этой ночью, она просто разлетится на тысячу мелких кусочков и навсегда потеряет себя.

Брин слегка вздохнула — знак покорности судьбе. Она ощутила почти облегчение — если нет другого выхода, значит, придется рассказать ему все. Ему, Ли. С чего бы ни пришлось начать, хуже все равно не будет.

Этого страха…

За ней следят весьма опасные люди, но…

Но Ли был самым страшным человеком из тех, что она когда-либо встречала.

Брин плотно закрыла глаза и сделала глубокий вдох, чтобы набраться сил. Она собиралась с духом, чтобы спуститься вниз и поговорить с ним. Рассказать ему все, с самого начала…

С самого начала.

Кто мог знать, что все так получится?..

Глава 1

Трах-тарах!

Услышав грохот и пронзительный визг, Брин Келлер отбросила газету с приглашениями на работу, которую тщательно просматривала, удобно устроившись в любимом кресле, вскочила и кинулась к двери, открыв ее пинком.

За те полтора года, что она была опекуншей, она так и не научилась отличать крики боли от радостных воплей во время игры.

К счастью, это была игра.

Брайан, в его зрелом, семилетнем возрасте, старший из ее племянников, как раз и был виновником этого шума. Он с удивлением взглянул на ее обеспокоенное лицо.

— Это мы так играем, тетя Брин. — Он гордо расправил плечи и взмахнул пластиковым мечом. — Я — Грингольд! Бог воды и света! И я сражаюсь против злых сил Черного Пса!

— А я — Тор Великий! — звонко вставил Кит. Ему было шесть, и он был вторым по значимости в их трио. У них было только два пластиковых меча, и он владел вторым.

— Неужели? — Брин подняла брови и с трудом подавила улыбку.

Ей даже не надо было спрашивать, кто удостоился чести играть роль Черного Пса. Она перевела взгляд на маленького Эдама. В свои четыре года он был младшим и, следовательно, всегда получал роль плохого парня. Мальчики использовали крышки от мусорных баков в качестве щитов, но поскольку пластиковых мечей было только два, то и крышки они взяли две. Эдам же был экипирован огромной пластиковой бейсбольной битой и куском рифленого картона.

Эдам одарил ее очаровательной улыбкой, и она сразу же забыла, что собиралась стукнуть их всех троих головами за то, что они ее так напугали. Неожиданно для себя самой она расхохоталась, прищурилась, глядя на Кита, и бросилась на Эдама, вырывая у него биту.

— Тор Великий, говоришь? Ну, хорошо, тогда я — Белая Ведьма! — сказала она с угрозой. — И я намерена покарать вас всех за то, что из-за вас я поседела раньше времени!

Мальчишки визжали от восторга, когда она гонялась за ними по маленькому дворику, легонько ударяя их по макушкам битой. А потом они объединились против нее, набросились, облепили и повалили на землю.

— Моли о пощаде, Белая Ведьма! — потребовал Брайан.

— Никогда, — закричала Брин, изображая ужас. Тут она услышала, как в кухне звонит телефон.

— Проси милости! — потребовал Кит вслед за Брайаном.

— Все, все! Закончили, безобразники! Я попрошу о пощаде потом, обещаю! А сейчас Белой Ведьме надо ответить на звонок.

— Ага, тетечка Брин!

Мальчики были огорчены, но позволили ей встать. На пути к дому Брин послала им воздушный поцелуй и подбежала к телефону.

— Брин?

— Барбара?

— Ну, естественно, это Барбара. Чем ты там занимаешься? Надеюсь, ты не бегаешь трусцой? Такое впечатление, что ты задыхаешься. Я ничему такому не помешала? Или как? Мне бы, конечно, очень хотелось, чтобы ты занималась чем-то таким, во что не строит встревать!

Брин состроила трубке гримасу — я тебя обожаю! Барбара никак не хотела понять, почему ее подруга после разрыва помолвки избегает мужского общества. Особенно если учесть тот факт, что разорвала ее сама Брин.

— Нет, ты ни во что такое не вмешалась, если не считать борьбу добра и зла. Что случилось?

— У меня кое-что для тебя есть.

— Работа? Ух, здорово! Я как раз заканчиваю с пейзажными съемками, а у Кэти с щиколоткой получше, поэтому она вчера вернулась в шоу. Я уже начинаю беспокоиться о наших финансах. Что у тебя есть — какая-нибудь заварушка с танцами или съемки?

В трубке послышался довольный смешок Барбары.

— Брин! Какая ты чудачка! И что за чудное везение иметь меня в качестве своего агента! Ну сколько бы человек смогли продать тебя и как танцовщицу и как фотографа одновременно?

— Наверное, немногие, — сухо ответила Брин. — Я сегодня видела билборд « Мастер на все руки ничего толком не умеет».

— Ну не надо себя недооценивать, Брин. Ты в обеих этих ипостасях чертовски хороша.

Брин промолчала. Она была хорошей танцовщицей и хорошим фотографом. Но она давно усвоила одну жизненную истину — хороший не значит успешный. Это означало, что, если вдруг повезло, надо закреплять успех и работать, работать, работать.

Неожиданно для себя самой она тоже рассмеялась.

— Если б я заранее решила, кем я больше хочу стать, когда вырасту, — Мартой Грэм или Мэттью Брэйди, то выбрала бы что-нибудь одно!

— Скорее всего, тебе бы именно сейчас это не подошло, моя цыпочка. Потому что у меня для тебя две работы. И как для танцовщицы и как для фотографа.

— Потрясающе! — выпалила Брин восторженно. — Кого я снимаю и для кого танцую?

— Это одни и те же люди.

— Да неужели? — затрепетала от любопытства Ирин. — Странно… И кто же они?

— Ли Кондор.

— Звезда фолк-рока?

— Отчасти фолк-рока, потому что он относит себя к серьезным музыкантам, — ответила Барбара с заметным вызовом. — Запомни это, дорогуша.

— Так он отчасти рокер или отчасти серьезный музыкант? — переспросила Брин сухо.

— И то и другое! — хихикнула Барбара. — Он никогда не отрицал наличие у себя крови индейцев из племени черноногих, но он не придает этому большого значения. И он провел два года в Джульярде, где его мать была учительницей, а потом еще два года в Королевской консерватории. Так что у него есть полное право называть себя музыкантом.

— Я не знаю, Барбара. Мне от этого слегка не по себе. Я не склонна обращать внимание на мужчин с пурпурными волосами, которые ведут себя как сексуальные гиганты и скачут по сцене.

— Дорогая, у него нет пурпурных волос. Они всего-навсего черные. И он никогда не вел себя как сексуальный гигант. Пять лет он был женат, но даже «Нэшнл инкуайерер» не смог проникнуть в его личную жизнь. Сейчас он овдовел, и, кроме того, ты совсем не обязана в него влюбляться. Просто работай на него! — воскликнула Барбара с раздражением. — Что это с тобой ни с того, ни с сего? Ты работала на дюжину мужчин самого разного сорта и обращала на них столько же внимания, сколько айсберг на «Титаник». Как ты можешь бояться работать на человека, которого никогда не видела?

— Я ничего не боюсь, — повторила Брин настойчиво.

Но потом поняла, что, сама не зная почему, она все-таки боится. При упоминании имени Ли Кондора по ее телу всегда бежали электрические искры, такие, какие сейчас бегали вверх-вниз по ее спине. Она знала его, как знала «Битлз» или «Роллинг Стоунз», Боно и тому подобных, и у нее не было абсолютно никакой причины бояться этого человека или даже подозревать, что он может быть кем-то… сверхъестественным.

Но все же… Она была определенно напугана. Глупо, говорила она себе. Смехотворно. А потом она догадалась, откуда пришло это чувство.

Видеоклип, который он когда-то сделал.

…Однажды вечером они, еще детьми, смотрели по каналу Эйч-би-оу старого доброго Диккенса, а когда фильм закончился, показали этот видеоклип.

Видеоклип Ли Кондора.

Там не было ни съемок группы с клубами дыма, выходящими из гитар, ни нелепых спецэффектов или чего-то в этом роде. Там даже не было кадров с самим Кондором или его группой, играющей на инструментах. Это был видеоклип с сюжетом, популярная песенка о любви наложена на фантастический видеоряд.

Кадры были ничуть не хуже, чем во многих фильмах; рыцари на боевых конях, скачущие через туман к средневековому замку; грандиозная битва; героиня, которую не успели спасти и которая умирает на руках у возлюбленного.

Брин вдруг обнаружила, что все четыре минуты, что шел клип, просидела глядя на экран, неподвижно, как зачарованная.

А в самом конце был крупный план. Не портретный кадр, но часть лица рыцаря, его глаза с золотыми искрами, угрожающе смотрящие сквозь забрало.

Она до сих пор могла вызвать в памяти эти глаза — как-то даже слишком легко. И даже сейчас сама мысль о них волновала ее.

— Я не боюсь, Барбара, — повторила Брин упрямо, меж тем как росло ее внутреннее раздражение. — Я просто не очень понимаю, в чем дело. Зачем Ли Кондор нагрянул в Лейк-Тахо для съемки видеоклипа? Что, Голливуд на днях прикрыли?

— Послушай, чтобы снять свой последний видеоклип, он ездил в Шотландию. И к тому же он не живет в Голливуде. У него один дом в долине Лондердейл и один здесь.

— Здесь?

— Ну да, он купил его давным-давно. Но, похоже, он очень замкнутый человек, и поэтому мало кто об том знает, да и о нем тоже.

— Ты, кажется, знаешь достаточно, — слегка поддразнила ее Брин.

— Мм, хотела бы я знать чуть-чуть больше.

— Тебе нравятся крутые рокеры, да? — продолжила Брин тему с коротеньким смешком.

К ее удивлению, Барбара заколебалась.

— Он странный человек, Брин. Открытый, но холодный. И у тебя появляется чувство, что он видит всех насквозь и что… что он понимает суть вещей гораздо лучше, чем большинство других людей. На первый взгляд он совершенно неуправляемая личность, особенно если судить по его глазам с золотыми искрами и черным волосам. Он вроде бы высокого роста и худой, но если подойти поближе и увидеть настоящую ширину его плеч… — Барбара вздохнула. — Признаюсь, у меня от его вида мурашки бегают. Я до этого не встречала мужчину, который был бы до такой степени… мужчиной.

Брин засмеялась, но сама услышала, что веселье ее слегка натянутое.

Она уже была знакома с подобным мужчиной. И знала его немного больше, чем Барбара — Ли Кондора. Не из-за этого ли у нее возникла эта внезапная неприязнь — прямо до мурашек по коже? Был ли этот стихийный огонь в золотистых глазах, так взволновавший ее, просто отражением неуемного сексуального аппетита, который был для него так же естествен, как дыхание, — так, как это было у Джо?

Все это были знаки, предупреждающие об опасности этого человека, яркие, как неоновые огни… если ты уже научилась их читать. Знаки, которые говорили — женщины, не теряйте головы! Он может возвысить вас до звезд и очень быстро сбросить вниз — прямо к вратам ада.

Но женщина встречает подобного мужчину только раз в жизни — и никогда более.

Брин решительно отбросила эти мысли. В конце концов, это всего-навсего бизнес.

— Ладно, он снимает видеоклип и набирает танцовщиц. А при чем здесь фотография?

— Ты помнишь те снимки, что делала для промо-кампании Вик и Аллена, когда они начинали выступать в «Стардаст Лондж»? Он увидел их, долго на них пялился и спросил, не знаю ли я фотографа, который их делал. Ну, я, конечно, тут же выпалила твое имя!

— Ну, спасибо, — пробормотала Брин.

— А для чего иначе нужны агенты? — довольно рассмеялась Барбара. — Но слушай, мне пора бежать. Нужно набрать еще двадцать танцовщиков для кордебалета. Ох, какой мужик! Я просто влюблена в этого парня! Подумай о моих процентах! А я подумываю подключить мой старый автоответчик и потанцевать сама. Ох, Брин! Что за райский плод свалился нам прямо в руки!

На этот раз Брин рассмеялась с вполне искренним удовольствием. У них с Барбарой было много общего. Днем Барбара была арт-агентом, а по вечерам становилась шоу-герл в популярном ночном клубе, который был частью нового казино. Барбаре нравилось крутиться как белка в колесе, и танцевать ей тоже нравилось. Она бы легко могла дать Брин роль в своем шоу, но Брин считала это до известной степени опасным для женщины, у которой на руках дети, да и не особенно Брин нравилась такая жизнь. Барбара была успешной бизнесвумен и заключила массу контрактов с большими людьми, но все эти контракты были похожи на те плоды, что падают под ноги сами собой — как после хорошего урагана.

— Ты права, в целом это звучит замечательно, Барб. Я за тебя счастлива.

— Порадуйся лучше за себя, дорогая. Ты сможешь поработать достаточно, чтобы реально подумать о первом взносе на новый дом — ты же давно о нем мечтаешь.

И Брин прикусила губу. Деньги были, как это ни печально, одним из ключевых вопросов ее жизни. Никто без них не может.

До смерти ее брата Джеффа она жила с ощущением, что у нее есть все, что ей необходимо. Она могла брать ту работу, которая ей нравилась, и отказаться от той, что ей не подходила.

Если б он только был жив! Дело тут было не в том, что ей мешали племянники, нет. Она любила их, сдвинула бы горы и перегородила реки, только чтоб вырастить их. Нет, не поэтому… Она любила брата, при нем жизнь казалась ей такой размеренной, простой, правильной и понятной. А теперь… Она не может позволить себе погрязнуть в жалости к собственной персоне. Надо принять реальность такой, какова она есть. Джефф мертв.

И у него не было ничего похожего на страховку. Но подраставших мальчишек надо было кормить и одевать, водить по врачам и к дантистам, нанимать няню для самого маленького, когда Брин работала ночью. Кит и Брайан пошли в школу, а группа дневного пребывания для Эдама была весьма дорогой. Ей пришлось продать свой двухместный «транс-эм» и купить маленький «форд»-вэн. И ее небольшой таунхаус с двумя спальнями сделался слишком мал. Два мальчика переехали в чулан, а под чулан переоборудовали навес.

А все, что не поместилось под навесом, распихали по разным укромным уголкам — куда только было возможно.

Поскольку Брин не чувствовала себя готовой вернуться в шоу-балет, она не могла позволить себе отказаться даже от случайной работы просто из-за глаз какого-то там мужчины — да еще увиденных на телеэкране! — которые ее нервировали.

— …Ты меня слушаешь, Брин?

— Ну да, Барб.

— Будь в старом Фултон-Плейс ровно в десять во вторник. Он просто помешан на пунктуальности.

— В старом Фултон-Плейс?

Это дом располагался на одной из дальних дорог, ведущих в пустыню, был построен в середине девятнадцатого века и заброшен задолго до тех времен, которые могла помнить Брин. Школьниками они подначивали друг друга пробраться туда, поскольку этот дом, разумеется, имел репутацию пристанища привидений.

— Ты себе не представляешь, что из него получилось! — рассмеялась Барбара. — В десять часов со всем, что тебе нужно для работы.

— Я там буду, — пообещала Брин. — Ах да, Барб, а сколько времени займет эта работа? И когда надо делать рекламные фотографии?

— Может, три-четыре недели для съемок видеоклипа. А потом два-три дополнительных дня, чтобы сделать снимки. Я тебе скажу когда.

— Еще раз спасибо, Барб…

Трах-тарах!

Еще один душераздирающий вопль послышался со двора.

— Ох, мне пора, Барб!.. Родственнички неугомонные…

— Поцелуй и обними их за меня!

— Обязательно.

Брин поспешно положила трубку и бросилась во двор, встревожено вглядываясь в маленькие личики.

Эдам плакал навзрыд. Увидев ее, он кинулся к ней со всех своих пухленьких ножек и уткнулся головой в колени.

— Что случилось? — спросила она у старших.

— Кажется, его укусил жук! — ответил Брайан озабоченно, подходя и поглаживая белокурые волосики брата. — Эдам…

Эдам снова захныкал, и Брин взяла его на руки.

— Давай, Эдам, ты должен рассказать мне, что произошло.

Он поднял покрасневший и припухший палец, слезы все еще бежали из его огромных зеленых глаз — немного темнее ее собственных.

— Жук! — произнес он жалобно. — Это был очень вредный жук. Больно, тетя Брин…

Она развернулась и поспешила в дом, посадила Эдама на стол в кухне, наполнила небольшую кружку холодной водой со льдом.

— Опусти пальчик в воду, Эдам, и тебе станет легче, обещаю.

Эдам, перестав плакать и поежившись, глубоко вдохнул и сделал то, что ему велели. Брин увидела, что Брайан и Кит прибежали за ней и теперь испуганно глазеют на брата.

Она состроила им рожицу, потом ободряюще улыбнулась.

— Это не очень опасно, ребята, правда. Думаю, это была всего-навсего маленькая медовая пчелка.

Брайан сжал губы на минутку, потом потупил глаза Брин, наблюдая за ним, нахмурилась.

— В чем дело, Брайан?

— Он… он…

— Что «он»?

Брайан, сам пораженный пришедшей ему в головку мыслью, за спиной Эдама беззвучно зашевелил губами: «Он ведь не умрет, нет, тетя Брин?»

— Нет! — воскликнула Брин. — Разумеется, нет!

Она отвела глаза, отвернулась и притворилась, что что-то ищет в холодильнике.

Странно, что Брайану пришел на ум такой вопрос. Казалось, все трое мальчишек за прошедшие полтора года свыклись со случившимся. Они приняли ее за старшую и были так трогательно готовы доверять ей и любить ее.

А может, это и не было так уж странно. Сью умерла от воспаления легких, оттого что не прислушивалась к советам врачей, когда Эдаму было всего год от роду; Джефф менее чем через два года последовал за ней, вследствие нелепого несчастного случая. Не имеет значения, насколько привыкшими к существующему положению вещей мальчики выглядят — то, что они беспокоятся друг о друге, совершенно естественно.

И совершенно естественно, что они льнут к ней, пугаясь иногда, что и она тоже может их покинуть…

Она вынула из холодильника упаковку хот-догов и, улыбаясь, повернулась к троице — Эдаму с его покрасневшему от плача личиком, Брайану и Киту, бледным и испуганным.

— Алё, а чего лица такие грустные сделали?.. Эдам, не вынимай палец из воды…

— Холодно очень…

— О'кей, вынь на минутку, а потом сунешь обратно. Брайан, Кит, ступайте в ванную. Потом мы все съедим по хот-догу и по мороженому, я включу какое-нибудь кино, а потом все пойдут спать. Завтра вам в школу.

«И, — добавила она про себя, — я закончу печатать последние пробные снимки и выскочу, чтобы купить новые колготки. У меня нет ни одной не дырявой пары».

Тремя часами позже все мальчики были помыты, даже Эдам, все хот-доги были съедены, а кино приближалось к концу.

Брайан сидел слева от нее, Кит — направо, Эдам восседал у нее на коленях.

Болезненная волна воспоминаний неожиданно нахлынула на Брин, и она прикусила губу, чтобы мальчики не заметили слез, покатившихся из ее глаз.

Она так их любила.

И чувствовала прямо-таки болезненную к ним привязанность. Отчасти оттого, что они были прелестными детишками, отчасти оттого, что они были детьми Джеффа. И не важно, что там произошло, не важно, как отчаянно ей придется бороться, не важно, от чего ей придется отказаться, она никогда, никогда не оставит их одних.

Вот Джефф никогда не оставлял ее без присмотра.

Ей было только шестнадцать, когда ее мать и отец погибли, спускаясь на лыжах с крутого горного склона. Шестнадцатилетняя, растерявшаяся и раздавленная горем. Единственной опорой в ее жизни стал Джефф, и Джефф боролся за нее. Он боролся с дальними родственниками, боролся за нее в суде.

Он заставил ее принять смерть их родителей, ему пришлось хоть как-то окончить школу, работать и создавать для них обоих семейный очаг — до того, как она почувствовала себя готовой поступить в колледж. Будучи всего на три года старше, он никогда не ставил ее на второй план — никаких девочек, никакой работы, никаких шумных вечеринок в ущерб сестре.

Даже когда они со Сью поженились, Брин никогда не чувствовала себя чужой в их семье. Она ожидала в больнице, когда появлялся на свет каждый из их мальчиков. И она была единственной, кто сидел со Сью каждый раз, когда она возвращалась домой с новорожденным.

Нет, она никогда и никому не позволит встать между нею и мальчиками, она всегда будет любить их, будет предана им — так, как могли бы это делать их настоящие родители.

Даже такому человеку, как Джо, она бы не позволила встать между ними.

Она всегда считала себя самостоятельной и уверенной в себе девушкой, но Джо буквально сбил ее с ног. Он приехал в Тахо на каникулы, когда закончился футбольный сезон. И с того самого момента, когда он увидел ее, он стал преследовать ее с какой-то иступленной страстью.

Сначала Брин это удивляло, и она воспринимала ситуацию с известной долей иронии. Она не считала себя особенно красивой, но осознавала, что в ее подтянутой, сухощавой фигуре и кошачьих глазах есть нечто особенное — что-то, что делало ее привлекательной для представителей противоположного иола. Она не была уверена в том, что ей льстит то впечатление, которое она производила. Было не совсем приятно знать, что мужчины всех мастей смотрят на нее и воображают не то, какова она как личность, но то, какова она в постели. Долгое время она по-доброму смеялась над тем, как Джо на каждом шагу рассыпал ей невероятные комплименты и просил поехать с ним.

Но однажды все это стало действительностью. Она убедила себя, что даже герои футбольных полей нуждаются в том, чтобы их любили, и способны отвечать взаимностью. И ведь ей казалось, что он ее любит.

Дела пошли плохо после смерти Сью. Джо очень раздражало, когда она проводила время с братом, хотя он это терпел. Футбольный сезон открылся вновь, и Джо вернулся к работе. В декабре он позвонил ей, чтобы сказать, что у него есть свободный вечер, и он мог бы заскочить… Но в этот день ей надо было быть у Джеффа — он был пилотом, и Брин обещала посидеть с детьми.

Джо был вне себя от ярости. Она попросила его прийти к Джеффу, но он не хотел быть нянькой, он желал остаться с ней наедине. Брин умоляла, просила ею понять ее…

Он просто повесил трубку.

Но на следующей неделе он снова позвонил, делая вид, что ничего не случилось.

Она поехала с ним. Но потом пришла телеграмма из Тахо. Джефф погиб, летая для развлечения на параплане.

Джо пытался утешать ее, но как-то отстраненно. Он не приехал, чтобы поддержать ее на похоронах брата, — наверное, не хотел видеть личики трех крошечных мальчиков, оставшихся без родителей, потерянных, одиноких и испуганных…

Брин не смогла выплатить по закладной за дом Джеффа, и ей пришлось забрать детей к себе в небольшой городской дом.

Когда Джо приехал в первый раз, все было просто прекрасно. Она наняла нянечку и оставалась в гостиничном номере Джо до двух ночи, потом помчалась домой, чтобы быть там на тот случай, если детям посреди ночи приснится плохой сон.

Они сильно поссорились, когда она оказалась не готова поехать с ним в турне. А он, будто ничего и не случилось, позвонил ей через несколько дней.

Но на самом деле что-то все-таки случилось. Брин смотрела по телевизору матч с участием его команды. И в послематчевых кадрах с прославленными игроками, празднующими победу, она увидела Джо… И он был не один. Он был в обществе очень юной, очень красивой и сильно накрашенной рыжеволосой девушки.

Джо почувствовал холодность Брин во время их очередного телефонного разговора и приехал в Тахо в ближайшую пятницу. При детях, которые ожидали ужина, он принялся добиваться от нее ответа. Когда она обвинила его в неверности, он просто взбесился:

— Я же нормальный, живой, здоровый мужик! Сама знаешь, как это бывает у футболистов… Там столько девчонок вечно отирается.

Брин с беспокойством глянула через кухню в гостиную, где дети смотрели телевизор. Понизив голос, она прошептала:

— А, значит, ты не спал с ней?

— А если и спал, какая разница? Она для меня ничего не значит. Она была там — и сама этого хотела. А ты вот обычно не хочешь… Ты так занята, все играешь в хозяюшку. И я предупреждаю тебя, Брин, ни один мужчина не будет ждать, пока ты наиграешься к Матушку Гусыню [1]. И Спящая красавица в постели тоже никому не нужна.

Невероятным усилием воли Брин сдержалась, чтобы не швырнуть кастрюльку с кипящей фасолью ему и физиономию. Она выложила фасоль в глубокое блюдо и поставила его на стол в столовой.

— Ужин готов, Джо. — Она до сих пор помнила собственный ледяной тон, которым произнесла эти слова. — И ты можешь называть меня Матушкой Гусыней, если тебе это нравится, но я не намерена обсуждать подобное при детях. Понятно?

Он кивнул и занял свое место за столом, пока она шала мальчиков. Но Брайан мог слышать какую-то часть спора. Он враждебно отмалчивался, когда Джо пытался с ним заговорить. А затем, когда Джо чертыхнулся сквозь зубы, Брайан зачерпнул полную ложку фасоли и запустил ею через стол прямо в лицо Джо.

Это была последняя капля, сказал ей потом Джо. Разумеется, ей придется заботиться о племянниках. Но, черт возьми, лучше бы ей нанять домработницу, чтобы та сидела с детьми. Тогда Брин сможет ездить с ним и ему не придется крутить любовь с болельщицами, которые поджидают игроков после матча.

Он показал себя ненадежным человеком и едва ли сочувствовал ей по-настоящему. Думать о том, что он был с другой женщиной, было больно, но потом эта боль притупилась. Но вся боль вернулась опять, когда она ответила ему:

— Забудь все, Джо. Просто забудь все.

— Что — «все»?

— Все, что было. Я никогда не выйду за тебя замуж. Это было бы безумием с самого начала и до конца.

— Да ты рехнулась! Ты сама не понимаешь, от чего отказываешься!

— Да, от мужчины, который считает нормальным изменять своей женщине из-за того, что та не ложится в постель каждый раз, когда ему этого хочется.

Они еще много чего друг другу наговорили. Очень много, с многократным повторением сказанного. Но под конец стало ясно главное — помолвка окончательно разорвана.

— …Тетя Брин? По телевизору какая-то фигня…

— Ну что же, Брайан, — вернулась Брин к реальности. — Значит, завтра утром у тебя в голове не будет ничего, кроме фигни, — если ты не выспишься хорошенько. А ну по койкам, ребята!

Они пробурчали что-то, но подчинились. Брин проверила, как пальчик Эдама, и убедилась, что опухоль спала и от «бобо» осталось только небольшое красное пятнышко. Эдам заснул почти сразу, как только его головка коснулась подушки, и это означало, что он на пути к выздоровлению.

Уложив детей и подоткнув им одеяльца, Брин надела колготки, старое трико и поспешила вниз. У нее оставалось немного времени, чтобы сделать упражнения для рук и ног и заодно посмотреть новости по телевизору.

На экране было внушавшее доверие лицо ведущего прогноза погоды, сообщавшего, что в ближайшие дни сохранится тенденция к потеплению, а ночи все еще будут прохладными. Затем на экране снова появился ведущий новостей и принялся рассказывать о молодом политике, Дирке Хэммарфилде, который начинал кампанию за свое избрание в сенат от Лейк-Тахо.

Растягивая мышцы, Брин в полглаза наблюдала за происходящим на экране. У этого человека была энергичная улыбка — в стиле молодого Кеннеди. Он был среднего роста, с ухоженными песочного оттенка волосами и голубыми глазами.

Что ж, подумала Брин, он может получить немало голосов. Возможно, даже ее собственный.

Брин легла на живот, вытянув ноги, и… внезапно похолодела.

История с фокусами на экране повторялась…

Симпатичный ведущий продолжал говорить, а в левом нижнем углу экрана появилось изображение человека.

Это был Ли Кондор.

Брин не слышала, что там говорил ведущий — она была заворожена изображением. И эти метавшие золотистые искры глаза приковывали внимание — даже и неподвижном кадре.

Возможно, пыталась она убедить самое себя, его глаза притягивали к себе внимание до такой степени тем, что они были невероятно темными — несмотря на то, что отдавали золотом. Или оттого, что само его лицо было таким интересным. Высокий, широкий лоб. Темные, хорошо очерченные дуги бровей. Прямой — просто на удивление прямой — нос. Высокие скулы. Твердая, квадратная линия нижней челюсти. А его губы… Даже будучи неподвижными, они, казалось, двигались. Он будто хотел улыбнуться, а потом сжал губы в линию, свидетельствующую о твердом намерении… или гневе.

Волосы у него были черные, почти как агат, довольно длинные, но, тем не менее, он выглядел скорее как бизнесмен, нежели как рок-звезда. А может быть, и не как бизнесмен, а как кузнец-молотобоец. В нем было нечто такое, заметное даже в кадре, что исподволь говорило о том, что его тело состоит из одних мышц и костей, а его хозяин обладает громадной физической мощью.

Нечто, о чем упоминала Барбара, выдавало в нем всепоглощающую мужественность, тем более что он не казался человеком, который слишком об этом заботится…

Внезапно сюжет закончился, и в эфир пошла реклама упаковки для сэндвичей.

Брин тут же расслабилась, сменив странную позу, и сбросила напряжение с мышц. «Я же никогда не встречалась с ним», — напомнила она себе.

Но даже когда она закончила свою гимнастику, приняла душ и легла, уже поздно ночью, в постель, она не могла не думать о нем.

И воображать, на кого бы он мог быть похож.

И могла бы она сдерживать эти противные мурашки, которые бегали у нее по спине, когда она видела золотистый огонь в его темных глазах.

«Это все не имеет ни малейшего значения. Возможно, он даже не обратит на меня внимания среди прочих других», — подумала она.

И на этой печальной ноте заснула.

Но ее мечта сбылась с точностью до наоборот, тогда, во вторник, когда они почти пятьдесят минут находились в Фултон-Плейс.

Брин вдвоем с Барбарой, нервничая и болтая о пустяках, делали упражнения на разогрев, когда их хороший знакомый хореограф-постановщик отозвал Барбару в сторону. Несколько мгновений спустя Барбара и хореограф пришли назад и в возбуждении потащили Брин с собой.

— Он говорит, ты идеально подходишь… — начала Барбара.

— Это значит, что и оплата пойдет по другим расценкам, — заметил хореограф.

— А работы почти не прибавится!

— Ли сам объяснит тебе, в чем дело.

Врин вдруг обнаружила, что стоит прямо перед ним, а ведь она даже не заметила, когда он вошел. Барбара произнесла впечатляющее представление, он слегка улыбнулся, вряд ли придав ее словам большое значение.

Его глаза — необычного орехового оттенка, вдруг поняла она, с ободком цвета красного дерева вокруг желтовато-зеленой радужки, — смотрели прямо на нее. Они медленно оглядели ее с головы до ног, будто раздевая, и снова вернулись, чтобы поглядеть ей в лицо.

— Брин Келлер? Так вы еще и фотограф, ага. Приятно познакомиться.

Ее кисть оказалась в его руке. Жесткой — с грубыми мозолями на ладони. Большой — такой, что полностью поглотила ее изящные пальчики.

Обжигающей…

По мере того как его кипучая энергия проходила по его телу, делая его взрывоопасным как вулкан, его сила тем не менее становилась обманчиво спокойной, как увенчанный вечными снегами горный пик под синим небом.

Этот жар, казалось, побежал волнами по ее спине.

Она высвободила руку из его руки — точнее сказать, выдернула, — и отступила на шаг.

— Да, я Брин Келлер. Если вы объясните мне, чего вы хотите, я доведу до вашего сведения, способна я это сделать или нет.

Леденящий…

Лучшего определения для голоса, которым она это сказала, не найти. На самом деле она вовсе не хотела выглядеть холодной, однако…

Оказалась на самой грани, где холодность переходит в невежливость.

Глаза с золотыми искорками сузились, хоть и едва заметно.

— О, я вполне уверен, что вы справитесь, мисс Келлер, — сказал он, лениво растягивая слова. — Вполне уверен. Тони объяснит вам замысел.

Он повернулся и ушел прочь.