Спиридон Иванович никогда не задавался вопросом: умны ли живущие с ним дамы? В сущности, все женщины глупы и, вероятно, так и надо. Спиридон Иванович и не любил умных женщин, находя, что женщине вполне достаточно быть молодой, красивой и свежей. Пока она такова — она женщина; утратив свежесть, она становится ненужным хламом, который терпят, как терпят тараканов, клопов и прочие неприятности. Мимочка была свежа и красива; maman была тоже не совсем бесполезным хламом, так как хорошо хозяйничала и держала в руках прислугу.
и кокотки, и посланницы, гордые потомки Рюрика, благочестивые и солидные люди, довольствующиеся своим происхождением от Адама, материалисты и скептики, довольствующиеся своим происхождением от обезьяны, петербуржцы всех оттенков, всех направлений, всех ведомств и профессий. Лошади всех заводов, экипажи всех фирм и фасонов. Полицейские на своих постах строго и озабоченно поглядывают на кучеров; кучера с высоты своих седалищ сурово и величественно поглядывают на полицейских... Кони храпят и фыркают, и экипаж мелькает за экипажем.
С какой стати? — хмурясь, говорит Мимочка и, не глядя в зеркало, завязывает бархатные бриды.
— То-то я и хотела тебе сказать... Совершенно достаточно покаяться перед Богом (Мимочка пожимает плечами и развязывает бриды)... А то старик, говорят, постоянный гость Екатерины Александровны и за чаем рассказывает ей все исповеди. Все — люди, все — человеки... Покажись-ка!.. Мне кажется, чуть-чуть надо вперед подвинуть... Вот так, прелестно!.. А ведь барометр падает. Как досадно будет, если не удастся причастить и деток. Так хорошо бы всем вместе. Так ты не скажешь ему?..
Ты не будешь всего говорить священнику? — спрашивает maman, озабоченно роясь в своих картонках.
Библию она и не видывала, а Евангелие хоть и видала, но никогда не читала его, потому что рассуждала так: ведь если и прочтешь, все равно не будешь делать ничего из того, что там сказано. Ведь даже и ханжи, которые читают Евангелие, не делают ничего из завещанного Христом. И на что все это Мимочке? Все, что интересовало ее, что составляло ее жизнь: туалеты, выезды, увлечения,
они были обеспечены, — заботясь об этом, maman, по ее глубокому убеждению, приносила гораздо больше пользы, а следовательно, и более угождала Богу, чем если бы она удалилась в пустыню и стала там бичевать себя и умерщвлять свою плоть. «Кому это нужно?» — спрашивала она себя наивно. И, скромно пересчитав все свои труды и заслуги перед Богом, maman медленно опускалась на колени перед образом, потому что ее научили этому в детстве, как научили стричь ногти, заплетать косы и делать реверансы.
Maman знает, что у нее очень мало общего с теми, кто изображен этой живописью; но она и не печалится об этом. «Не всем же быть святыми! — думает она. — И ведь если б все спасали свои души, то это и не ценилось бы нисколько. Все были бы равны, все были бы совершенны, — и тогда кому же кланяться, на кого надеяться?» — рассуждала далее maman. Притом maman была искренно убеждена в том, что, будучи такою, какою она была, то есть любя дочь и внуков, неусыпно заботясь о благосостоянии этой семьи, о том, чтоб Спиридон Иванович вовремя и вкусно кушал, чтоб у детей были новые игрушки, а у Мимочки новые туалеты
Иногда это приводило ее в отчаяние, иногда ей казалось, что иначе и быть не может, что все испытывают то же самое, что все страшно одиноки, а потому и прибегают кто к работе, кто к разврату или веселью, как к гашишу, чтоб притупить в себе жажду правды и любви к людям и забыться и не видеть того, как ужасно все существующее.
Ольга привыкла слышать пошлые двусмысленности, как привыкла видеть старшего брата всегда пьяным, а младшего — пришитым к Нетти... Но ей было тяжело и горько в этой атмосфере пустоты, фальши и разврата. Она часто плакала по ночам о том, что ни отец, ни братья не щадят в ней женщины... И каждый раз после таких слез она вставала с озлоблением в душе, с ненавистью к своим близким и с жаждой уйти куда-нибудь от окружающей ее пошлости и грязи, найти других людей, другое общество. Среди домашнего шума и веселья она чувствовала себя страшно одинокой.
Плачьте, плачьте!» — отвечали волны ладана, поднимаясь над могильной плитой.
«Плачьте горячее и искреннее, от полноты сокрушенного сердца! Плач ваш приведет вас к Богу иобратится в радость. В любви к Богу, как капля в не