Оглавление

1. Нора в Европу, или Опять Пушкин и Кошкин
2. Нора в Европу
3. Пушкин-пароход
4. Фрак
5. 40 разбойников
6. Шкура
7. Наполеон
8. Два торта
9. Робинзоны
10. Золотая рыбка
11. Два капитана, или капитанская бочка
12. Сон во сне
13. От автора

К читателю от сочинителя

Читатель, если тебе уже знаком «Волшебный стакан», первое мое творенье про Пушкина и Кошкина, то ты можешь просто спокойно пропустить сие краткое обращение к читателю неискушенному — хотя и не премину похвалить тебя за интерес к литературным моим плодам.

Чтение, как уже и прежде было сказано, вострит глаз и ум, и часто иные лица поначалу и не имея никакой собственной мудрости чтеньем, однако, вскоре вполне обретают оную. Как это в свое воемя верно заметил знаток душ человечьих Козьма Прутков: «Бывает, что усердие превозмогает и рассудок».

Про обретение мудрости было сказано мною уже и ранее в прежних моих книжках и дабы не повторяться, отсылаю любознательного читателя еще не знакомого с «Волшебным стаканом» прямо к сему краеугольному опусу, поскольку там изрядно и пространно представлены фигуры Пушкина и Кошкина в их истинном и натуральном виде.

Посему и советую пытливому и ищущему истин читателю в книгу сию непременно заглянуть для собственной же его пользы ибо там самым превосходным образом сочетается приятное с полезным, а возможно и прочими покуда незамеченными положительными качествами да и кроме того, как ранее сказано происходит и острение глаза и ума.

Некий весьма искушенный в познании людских натур аглицкий мудрец после ряда многолетних исследований пришел вдруг к такому неутешительному заключению, что — «опыт есть ум дураков». Он, конечно, разумел опыт, коий обычно приобретается на своей собственной шкуре вследствие собственной неискушенности. Опыт же приобретенный на чужих шкурах не только похвален, но и разумен, ибо как же иначе его и приобрести не будучи дураком?

А чтение есть, пожалуй, наилучший способ обрести всякого рода опыт, не повредив, однако, при этом и собственной своей шкуры.

Такую чудеснейшую возможность для сего и преподносит вам ныне с нижайшим поклоном

слуга ваш всепокорнейший

Василиус Кошкин

Нора в Европу

Прими собранье пестрых глав,

Полу-смешных, полу-печальных…

А. С. Пушкин

Просыпается раз поутру Пушкин, а Кошкин его уж и за бакенбард теребит:

— Собирайся брат Пушкин, в заграницы поедем. Я ход подземный открыл! Кто прорыл, правда, неизвестно: может и самозванец еще в смутные времена наозорничал, а может и граф Калиостро или опять же Наполеон, хотя не исключено что и масоны тайно подкапывались. Да и мало ли кто еще и из иных каких иноземцев в пределы Российские тайком: неприметным подземным путем проникнуть старался, но похоже что ход сей прямо в самую Европу и ведет.

— Ну и ну, — подивился Пушкин, — и бывает же такое!

— Оно, брат, понимаешь, вроде как окно в Европу — только еще и лучше, — объясняет и дальше Кошкин, — в окно-то разве только глядеть можно, а тут раз-два и в самой Европе окажешься! Во, брат, как!

— Да у нас же и денег-то нынче нет на эдакое предприятие, — заотнекивался было Пушкин.

— А ничего, там на западе сразу и заработаем, — успокаивает Кошкин, — там литераторы-то, слышно, круто живут. Гете, Шиллер или Байрон, например, сидят трубочки знай себе покуривают да в окошки поплевывают, a денежки меж тем мешками загребают. То есть они сами собой загребаются, без всяких со стороны внешних усильев. И Вальтер Скотт, слышно, тоже ничего — славно преуспевает. Скрипят, брат, себе перьями во все лопатки — не скучают! В день по два пуда бумаги, как слышно изводят, что ни неделя — то новый роман и все с продолженьем. Вот что значит истинная культура! Там же у них полная свобода, понимаешь. Они там марсельезу каждодневно поют и равенство и братство прославляют! И все там у них равны и люди и звери. Там любая букашка миллионером стать может в два счета. Да и бизнес у них кругом — деньги так просто сами собой в карманы и прут. Во жизнь — сплошная демократия! И ни воров там нет ни нищих, поскольку полное процветание и прогресс. Не как у нас — одно тебе рабство беспробудное да деспотизм азиатский, и носа на улицу казать неохота и в окошко даже глядеть противно. Только на боку лежать и остается.

— Конечно, взглянуть бы не худо было, — соглашается Пушкин, как они там живут-существуют европейским-то манером. Для житейского опыта и общего развития весьма бы оно, конечно, полезно оказалось. Опять же и для литературы не худо — новых впечатлений вдохнуть и с литераторами европейскими на равной ноге пообщаться.

— Ну, так давай, собирайся тогда, — торопит Кошкин, — а то еще вдруг возьмут да закроют нору-то. Знаешь ведь какие порядки-то нынче. Донесет какой-нибудь ревнитель устоев, что нора, мол, тайная, в заграницы ведущая имеется и все — вмиг тебе лазейку и прикроют!

— А как же ты умудрился ход-то этот подземный обнаружить? — не удержался тут полюбопытствовать Пушкин.

— Да ночью не спалось что-то, — стал рассказывать Кошкин, — слышу, вроде как мышь в кухне хвостом по полу шуршит. Я, конечно, за ней, она в норку и я в норку. Прополз немного, а там развилка, две норы, значит. А над ними надписи награвированы, на одной стало быть «Азия» стоит, а на другой «Европа». И из той дыры, что Европой означена, так такие ароматы и благоуханья идут, просто спасу нет — сплошные тебе заграничные импортные зефиры! А из Азии так только одна вонь несусветная проистекает, непонятно даже зачем создатель и вообще такое несуразное изделие смастерил, видать не совсем в тех настроениях был.

— Ну, а мышь-то куда девалась? — поинтересовался Пушкин.

— Да Бог ее знает, да не об ней и речь. Ты, брат, собирайся лучше скорей.

Собрал Пушкин на скорую руку чемоданишко и отправились друзья, Кошкин да Пушкин, поскорей в Европу, то есть в нору. Добрались они до развилки, а там возле уже и будка полосатая стоит и солдат с ружьем вход в нору охраняет, а хмурый испитой таможенник, держиморда такая протокольная, из будки сурово поглядывает и плату с проходящих взимает.

— Вот же гады, — не удержался от возмущения Кошкин, — и тут уже успели. Во дают крохоборы! Бизнесмены похлеще американских! Ладно пошли в обход, там еще и другая — потайная, дырка имеется.

Полезли друзья тогда в другую норку, она, правда, не столь обширной оказалась, но ничего на безрыбье, как говорится, и из козла уха годится! Лезли, лезли, Пушкин все колени поободрал с непривычки, да и проход-то подземный совсем уж узок оказался.

— Как же, брат Кошкин, ты же говорил поедем в Европу, а мы все ползем да ползем!

— Ну, знаешь, брат Пушкин, — Кошкин отвечает, — иногда и жертвовать собой надо. Для себя ве