автордың кітабын онлайн тегін оқу  Их путеводная звезда

Виктор Александров

Кабачок был из тех, куда респектабельные люди заглядывают крайне редко. Висящая на углу узенькой улицы выщербленная табличка «Bodrum»,[1] служила одновременно и названием и указанием, где собственно его искать. От столиков в центре зала хорошо видна кухня, где повара рубят мясо для донер-кебаба, а в огромных сковородах жарятся рис, баклажаны и что-то еще. Но Алексей предпочитал место в самом углу. Там было спокойно, к тому же светло-сизый дым наполненный ароматами пряностей, кофе и тушеной айвы не так ел глаза.

В этот кабачок или как местные жители называли его тратторию, Алексей заходил часто. Готовили здесь не в пример лучше, чем на кухне в королевском конаке,[2] где ему полагалось питаться. А искендер-кебаб[3] был вообще выше всяких похвал. Вот только цены кусались, и чаще всего ему приходилось ограничиваться чашечкой кофе по-турецки. И сегодня его планы дальше кофе не простирались.

Спустившись в подвальчик, Алексей с удовлетворением увидел, что его излюбленный столик свободен. Его хорошо знали, и не успел он опуститься на жесткий табурет, как рядом оказался служка. Алексей знаком показал, что хочет один кофе, и служка убежал. В этом была небольшая странность. Обычно их диалог продолжался несколько минут — служка предлагал разнообразные блюда, десерты, ракию, а Алексей отказывался. Это стало у них почти ритуалом. Сегодня все было иначе.

Он ждал свой кофе и от нечего делать оглядывал зал. Сводчатый потолок, закопченные кирпичные стены, свечи в грубых кованых шандалах. Почти все столы были заняты самым разнообразным народом, выглядевшим для русского взгляда весьма экзотично. Его внимание привлекла компания, расположившаяся через столик у стены. Трое смуглых горбоносых людей в черных плащах и шляпах. Они довольно громко говорили на непонятном гортанном наречии и то и дело хватались за рукоятки длинных ножей, впрочем, не пуская их в ход. Албанцы, левантинцы, греки? Кто знает. Контрабандисты, скорее всего.

От созерцания необычной компании его отвлек Сезер Ахмет, пожилой турок с длинными свисавшими вниз усами. Он был хозяином этого заведения, а кофе в массивной глиняной чашке приносил Алексею лично, как почетному гостю. Сегодня на нем не было лица, одни большие угольно-черные печальные глаза, а руки тряслись так, что дорогой кофе расплескивался и капал на пол. Поставив чашечку на стол, Сезер Ахмет наклонился к Алексею и проговорил еле слышно: — «Не ходите сегодня ночью в конак. Не надо».

Он хотел сказать что-то еще, а Алексей спросить, что случилось, но оба не успели. Пламя свечей из козьего жира, которыми по старинке освещался кабачок, забилось, запрыгало. Послышался топот ног по лестнице и в зал ворвались люди в форме. Будь это полиция или жандармы, никто не удивился бы — обычный рейд, но это были военные. Винтовки с примкнутыми штыками, мрачно-возбужденные лица.

— Всем оставаться на местах! — громко сказал вошедший вслед за солдатами молодой офицер, — проверка документов!

Зал зашумел, но сдержанно — с солдатами шутки плохи. Даже трое в черных плащах, у которых никаких документов, конечно, не оказалось, когда их выводили, никакого сопротивления не оказали, хоть и щерились злобно. Когда очередь дошла до Алексея, он спокойно, даже чуть небрежно протянул свои бумаги.

Офицер развернул их и прочел: — «Милош Павлович, поручик».

* * *

Он торопливо шел по узеньким городским улочкам. Поначалу пытался бежать, но понял, что в темноте скорее сломает ногу, чем доберется до конака. Хорошо еще, что на небе появилась полная луна, дававшая довольно света, чтобы различать дорогу. В полуверсте от конака на площади он увидел множество людей. Их можно было бы принять за обычную городскую толпу, если бы не три часа ночи и не отблеск лунного света на примкнутых штыках. Алексей скрипнул зубами и пошел еще быстрее. Черная кошка шарахнулась из-под ног так, что он едва не упал, невнятно выругавшись по-русски.

В кабачке всех продержали до двух часов ночи, ничего не объясняя. Солдаты лишь молча преграждали путь каждому, кто делал попытку выбраться наружу. Делалось это сознательно, чтобы никто не успел донести весть в конак. Неожиданно солдаты поднялись и вышли.

…Конак внезапно возник перед ним темной молчаливой громадой. Лишь светились несколько окошек, указывая на то, что внутри есть люди. Рядом ни души. Часовые были Алексею незнакомы, но услышав пароль, пропустили его внутрь.

— К коменданту, срочно! Объявляйте тревогу! — задыхаясь, проговорил он. — Быстрее!

— Комендант спит, — рассудительно сказал один из караульных. — Завтра приходи.

— Мятеж, понимаете? — Алексей боялся, что они плохо поймут его далеко неидеальный сербский. — Всех могут убить!

Эти слова все же возымели свое действие. Караульные затараторили на одном из местных диалектов. Единственное слово, которое ему удалось разобрать, было «комендант». Затем один из часовых куда-то ушел. Алексей взял с подоконника караульной фонарь и побежал к своей комнате, расположенной в левом крыле. На втором этаже около большого арочного окна он остановился. На улице у дворцовых стен ему почудилось какое-то несущее угрозу движение. И это не было игрой лунного света.

В крошечной комнатке, где он жил, было совсем темно. Алексей привычно нацепил портупею с двумя наганами в кобурах, насыпал в карман пригоршню патронов. Он еще застегивал последний ремень, когда с улицы донеслись крики и беспорядочные выстрелы.

Началось!

Выскочив из комнатушки, Алексей зажмурился от внезапно вспыхнувшего под потолком яркого света. Потом, когда глаза привыкли, он увидел Вольдемара. Граф Рюмин стоял у высокого окна и быстрыми четкими движениями заталкивал патроны в барабан своего неизменного кольта, который предпочитал всякому другому оружию. Был он как всегда спокоен и немыслимо элегантен, как будто не вскакивал с мятой постели пару минут назад, а долго и тщательно собирался на бал.

— Доброй ночи, поручик, — проговорил Вольдемар, светски чуть склонив голову, — надеюсь, вам хорошо почивалось.

От сильного рывка дверь распахнулась, и в зал ворвался подполковник Костомаров, низенький, плотный, вечно взъерошенный, с перекошенным лицом. За ним бежали несколько солдат дворцовой охраны. Револьверы, сабли, тяжелые ружья. Один сжимал в руках длинную кавалерийскую пику. Подполковник что-то хотел сказать, но в этот момент внизу громыхнуло так, что весь конак мягко подпрыгнул.

— Взорвали ворота! — крикнул Костомаров. — Там на улице шестой пехотный полк! И еще какие-то части.

— Шестой полк. Значит — Петр Мишич, — усмехнулся Вольдемар. Он закончил снаряжать патронами второй кольт, прокрутил барабан. — Знаете, а ведь не далее, как позавчера мы с ним очень неплохо провели время в одном приватном заведении.

— Дождались!! — Костомаров скривился, как от зубной боли. — Говорили же им!! Десять раз предупреждали! Я Никодиму говорю, а этот надутый индюк смеется мне в лицо, в бога душу мать! И это наследник престола! Вот и досмеялся!

— Не кипятись, Семен, — Вольдемар был подчеркнуто спокоен. — Давайте решать, что делать.

Костомаров глубоко вздохнул, чтобы успокоиться.

— Сделаем так. Мы с тобой, Вольдемар, идем вниз, попробуем организовать оборону что ли… или хоть задержать их. А ты, — он перевел взгляд на Алексея, — проводишь короля Александра и Драгу в потайную комнату. Там можно отсидеться какое-то время. Местной охране я не доверяю.

Высокий бледный серб подскочил к нему и стал что-то говорить так быстро, что Алексей ничего не понял. Костомаров рявкнул в ответ и заговорил еще быстрее, щерясь и размахивая руками.

— Прощайте, поручик, — Вольдемар небрежно кивнул Алексею так, как будто уходил на небольшую прогулку. — Даст бог, еще свидимся. Семен, — он повернулся к Костомарову, который только что закончил длинную тираду на сербском и стоял пыхтя и отдуваясь. — Неплохо бы выключить во дворце свет. Темнота будет на руку нам, а не мятежникам. Комнат, лестниц и коридоров тут много. Запутаются.

Костомаров и повернулся к сербам:

— Хеj ти! Мене!![4]

Они с Вольдемаром вышли из зала. Сербские солдаты кинулись вслед. Алексей остался один.

* * *

А конак дремал. Ему не было дела до людей, суетящихся в его залах и коридорах. Такое случалось не раз, он помнил это. Все повторяется.

— Опять османы? — зевнув, спросила Главная Башня.

— Нет, — ответили Внешние Стены. — Сегодня свои, сербы.

— А-а-а. Это хорошо.

И конак опять погрузился в сон.

* * *

Странная вещь — судьба. Скажи ему год назад, что он, поручик Алексей Литвинов, окажется в Белграде за тысячи верст от Санкт-Петербурга — не поверил бы. А вот, поди ж ты… Случается то, что должно случиться. Так говорил ему сморщенный старый китаец, что был у них в полку переводчиком под Цицикаром, во время китайского похода.

Весной Алексея вызвал генерал-майор Кашерининов, что командовал их полком.

— Вот что, голубчик, был я вчера у генерал-квартирмейстера и меня попросили, причем очень настойчиво, — генерал погладил свои роскошные густые усы, что было нехорошим знаком, — выделить кого-нибудь из лучших офицеров. В разведку.

— Седьмое отделение?

— Нет. Точнее, не совсем. Создается небольшая совершенно секретная группа для отправки в Сербию. О сути задания ничего не сказали, но по возвращению сулят блестящие перспективы. Я и подумал о Вас. Было время, с вашим батюшкой мы целую компанию бок о бок прошли.

Заметив изменившееся лицо Алексея, он добавил:

— И не подумайте, что это протекция. Я этого не люблю. Оттуда, куда вас посылают, еще вернуться нужно…

Как в воду глядел старый генерал.

Их было пятеро. Подполковник Семен Костомаров, штабс-капитан князь Вольдемар Рюмин, два младших офицера, ну и он, поручик Литвинов. Балканский котел опять закипал, кризис в Македонии грозил перерасти в серьезную проблему, особенно после смерти российского консула, и от позиции Сербии зависело в Европе очень много. Их направили к королю Александру как офицеров связи. Одно им объяснили сразу — их миссия исключительно неофициальная. Даже посольство не знало о них ничего.

И вот они в Белграде уже почти год. Поначалу Алексей не понимал, зачем их сюда прислали. Они жили во дворце, учили сербский язык, тренировались в стрельбе и фехтовании. Огромного роста серб, похожий на медведя, обучал их французской борьбе и бою, где никаких правил нет. Костомаров, возглавлявший группу, на все вопросы только отшучивался. Месяца через два, когда они уже могли объясняться на сербском началась служба. Двое русских офицеров, одетые в мундиры местной гвардии, постоянно, как тени, находились рядом с королевской четой. Сначала эта работа телохранителем казалась Алексею совершенно необременительной, скорее формальной. Все изменилось два месяца назад, когда король Александр провозгласил указ, менявший порядок престолонаследия, и объявлял своим прямым наследником брата королевы Драги, подпоручика Никодима Луневаца, а всех родственников королевы — членами королевского дома. Сказать, что вся страна была возмущена — значит не сказать ничего. Это было бы полбеды, но недовольна была армия. Откровенно говоря, и Алексею было не очень приятно каждый день встречать во дворце бесчисленных юрких родственников Драги, насколько бедных, настолько же и жадных. В столице все громче слышался ропот недовольства, хотя до открытых выступлений дело еще не доходило.

Информацию о возможном заговоре в полках они получили пять дней назад и, естественно, немедленно доложили личному адъютанту короля генералу Лазарю Петровичу. Тот только лениво махнул рукой, сказав, что все это ему давно известно, и все заговорщики скоро будут схвачены.

— В любом случае, наша задача защищать короля и королеву, — мрачно сказал тогда Костомаров.

— Это понятно, — слегка усмехнулся Николай, стряхивая невидимую пушинку с рукава. — Только вот что мы сможем сделать, если охрана разбежится? А она разбежится, — флегматично добавил он.

* * *

Убедившись, что подавленного Александра и яростно сверкающую глазами Драгу проводили в тайную комнату, Алексей побежал ко входу во дворец. За королевскую чету он был теперь более-менее спокоен — потайную комнату найти непросто.

Он был на галерее первого этажа, когда внезапно услышал совсем недалеко от себя выстрелы, вопли, рев десятков голосов. Высокие двери ближайших покоев распахнулись и прямо на него бежала группа охранников дворца, окровавленных, с безумными от страха глазами. Их преследовала целая толпа людей, потрясавших оружием и что-то вопивших. И тут погас свет. Видимо, Костомаров сумел-таки добраться до рубильника.

О том, что происходило дальше, у Алексея остались лишь отрывочные воспоминания. Темнота была почти полной. Откуда-то у нападавших появились факелы. Он бежал куда-то по лестнице и стрелял в размахивавших факелами людей. Выстрелы раздавались отовсюду, и вспышки на мгновения освещали комнаты, залы, коридоры. Разобраться, где защитники, а где нападавшие было почти невозможно. Несколько раз он спотыкался о трупы, лежавшие на пути. Крики яростные и отчаянные, грязные ругательства на сербском, звон клинков совсем близко.

Свет вспыхнул совершенно неожиданно. Алексей на мгновение ослеп, потом, открыв глаза, увидел, что находится в парадном зале, а около огромного окна Николай отчаянно рубится с двумя солдатами. А еще один отползает в сторону, пытаясь зажать рукой страшную рану на шее.

Потом он вдруг оказался у потайной комнаты. Там было уже много людей, и в неверном свете десятка факелов Алексей увидел флигель-адъютанта полковника Наумовича, приставившего кривой кинжал к горлу генерала Петровича. Бледный, как смерть, генерал трясущейся рукой указывал на тот участок стены, который и был дверью тайной комнаты.

Алексей вскинул руку с наганом, но услышал лишь сухой щелчок. Патроны! Он вытряхнул пустые гильзы из барабана, выгреб из кармана горсть патронов и стал наощупь лихорадочно запихивать их в гнезда. На его счастье, в полутьме его никто не разглядел. Тем временем солдаты подтащили к двери какой-то темный предмет и бросились в сторону.

Он выстрелил трижды и успел увидеть, как оседают на пол Наумович с Петровичем. Одновременно из-под двери страшно полыхнуло огнем. Сознание погасло, и Алексей уже не почувствовал, как его тело отбросило взрывной волной в угол комнаты.

* * *

* * *

— Архив, архив Обреговичей! Вы нашли его?

— Так точно ваше сиятельство, нашли!

— Что, что еще?

— Там не хватает некоторых документов.

— Это точно, Мишич, вы все проверили?

— По моему приказу обыскан весь конак. Найти так ничего и не удалось. По моим расчетам пропали несколько десятков бумаг. Их вполне можно спрятать в саквояже, небольшом мешке, шкатулке.

Петр Мишич наклонился к уху собеседника. И долго что-то шептал.

— Вы понимаете, что произойдет, если эти документы попадут в газеты? Или окажутся в руках германской или австро-венгерской разведки? Да и русские не пожалели бы золота, чтобы заполучить их. Понимаете?

— Так точно. Кстати, о русских. Один из доверенных лиц королевы Драги на допросе успел сообщить, что слышал, как царь Александр намеревался передать часть своего архива этим русским. Вы понимаете, о ком я говорю?

— Намеревался или передал? Расспросите его еще раз подробнее. Имейте в виду, Мишич, что за эти документы отвечаете головой.

— Сделаем все. Тел двоих русских мы не нашли.

— А мне докладывали, что они погибли все.

— Двое русских, возможно, живы. Это дает шанс. Найдем их, найдем и документы. Патрули на всех выходах из города предупреждены.

— Если они смогли выбраться из конака, смогут выбраться и из города.

— Тогда они неизбежно появятся в Варшаве или Петербурге. Я пошлю надежных людей. В русской разведке у меня есть свой человек. Но ему потребуются деньги…

— Деньги получите. Действуйте, Мишич, действуйте! И помните все, что я сказал.

— Слушаюсь, Ваше… Величество!

На вокзале царила суета, без которой ни один вокзал и представить невозможно. Неважно, происходит ли это в Париже, Лондоне, Берлине или здесь, столице Российской империи. Спешащие пассажиры, провожающие, встречающие, носильщики в белых фартуках с начищенными до блеска бляхами. Призывные крики извозчиков, целая очередь которых выстроилась у входа.

Леночка всегда любила эту суету, совсем особую здесь, на Варшавском вокзале. Варшавский никак не походил, скажем, на чопорный Николаевский, и сейчас с удовольствием вновь окунулась в эту суету. Раздражало только одно: молчаливо стоящие городовые из Резерва полиции. Их было как никогда много: у входа на Обводном, у касс, в залах ожидания, на перроне. После того как летом недалеко от входа вокзала был убит министр внутренних дел Плеве, власти стали предпринимать такие нелепые меры безопасности, что у большинства людей ничего, кроме раздражения, не вызывали. Ах, ну вы подумайте, милочка, разве может толпа тупых околоточных удержать от покушения этих социалистов с их страшными бомбами?! Просто смешно!

Крепко держа под локоть своего спутника Аполлона Ивановича Барского, Леночка бросила неприязненный взгляд на жандармский патруль на перроне. И эти здесь! Жандармы в длинных шинелях и шапках-башлыках проводили привычно-равнодушными взглядами проходящую мимо них пару — молоденькую привлекательную девушку в пальто с меховым воротником и в кокетливой меховой шапочке с полным пожилым господином в дорогой бобровой шубе. Не иначе как отец с дочерью, промелькнуло в голове у жандармского офицера, мерзнущего на перроне уже третий час. Промелькнуло и забылось. Не до них.

Тревожные времена наступили в России. Ушли в прошлое медленные тягуче-спокойные восьмидесятые и девяностые. Не то, чтобы они были уж такими благостными и благополучными. Всякое бывало. И войны, и мор, и недород. Но такого, как сейчас… Начинался новый век. Да так начинался, что не приведи Господь! Балканские войны теперь казались мелким малозначащим инцидентом. Эта непонятная война с Японией, которую поначалу никто и не принял всерьез. Так, небольшой конфликт с желтыми узкоглазыми азиатами, который развязали аферисты, толпящиеся у царского трона… Неделя, много — месяц — и япошек опять разгонят по их островам. Вся реакция Петербурга свелась к тому, что в столичных ресторанах певички полусвета включили в свой репертуар смешные куплеты о глупом микадо. Публике это очень нравилось. Но потом грянул гром. Страшное поражение под Ляояном, гибель непобедимой (как все были уверены) тихоокеанской эскадры, сдача неприступного Порт-Артура. Многие считали, что это все еще не страшно, что скоро подойдет эскадра Рожественского, которая сейчас как раз огибает Африку, — и раскатает этих япошек в мелкий блин.

Не только в этом было дело. Японцы? Что японцы, разберемся, загоним под лавку! Вся Россия пришла в движение. Первым делом Ходынка. Представить невозможно — праздник по случаю коронации — и почти три тысячи раздавленных подданных российского государя… Не может быть счастливым царствование, что началось с такой катастрофы. Это ЗНАК, который ложится зловещей тенью на все будущее империи. Так говорили те, кто в этом понимает. Дальше — больше. Замелькали возмутители спокойствия, люди странного и непонятного поведения. Появились какие-то декаденты. На фабрики и заводы все чаще стали приходить агитаторы, и, если раньше рабочие просто подсмеивались над антилигентами, то теперь жадно слушали их и поднимались на стачки. Начались демонстрации, и уже в ноябре прямо по Невскому (вы только представьте себе!) шли толпы людей с лозунгами «Долой войну!» и «Долой самодержавие!». Демонстрантов разгоняли, особенно ретивых смутьянов арестовывали. Увы, это не очень помогало. Тогда к столице подтянули казачьи части. Мрачно-веселые донцы ехали по окраинам (в центр их пока не пускали), с неодобрением поглядывая на высокие каменные дома и экипажи. Поигрывали нагайками, иногда затягивали непривычные для столичного уха песни с уханьем и гиканьем. Обыватели жались к домам. Страшно. Волнения мало-помалу поутихли.

Мимо Леночки и ее спутника быстрым шагом прошли Владимир с Митей в одинаковых форменных университетских шинелях. Естественно, сделали вид, что они не знакомы. Где-то здесь в толпе должны быть еще Тихон с Игнатом, но они едут в общем вагоне третьим классом. Пока все идет по плану.

Купе вагона первого класса Леночке понравилось. Кожаные диваны, высокие зеркала, лампа с розовым абажуром на столике. Мило, очень мило. Аполлон Иванович помог снять пальто Леночке, сбросил свою шубу, и, отдуваясь, уселся за столик. Был он невысок ростом, тучен, имел обширную лысину и длинные, слегка обвисшие усы. Врач общего профиля по профессии с весьма преуспевающей частной практикой на Васильевском острове.

— Через семь минут отправление, — Аполлон Иванович извлек из жилетного кармана серебряный брегет работы Павла Буре и внимательно посмотрел на циферблат. — Надеюсь, все наши уже на местах.

— А вы разве сомневались? — удивилась Леночка. — Не волнуйтесь, у Владимира все рассчитано точно. Никакой ошибки быть не может.

— Мало ли. Все может случиться, — проворчал доктор. — А если кого-нибудь остановили городовые или, чего хуже, жандармы? Обыскали? Тогда что?

— Нет, — отрезала Леночка, взглянув на него суровым взглядом. — Я уверена, что пройдет, как запланировано.

* * *

Она родилась в Санкт-Петербурге. Это было давно, почти девятнадцать лет назад. Ее отец Николай Звонцов был известным хирургом. В молодости полковой врач, он участвовал в Крымской компании, в Севастополе оперировал вместе с Пироговым. Вышел в отставку, женился на молодой и бесконечно влюбленной в него сестре милосердия, вернулся в Петербург и занялся частной хирургической практикой. Леночку он пытался воспитывать в строгости, только вот получалось это плохо.

К семнадцати годам Леночка была уже взрослой. Так, во всяком случае, считала она сама. Она была уже на полголовы выше и отца и матери, не отличавшихся, правда, высоким ростом. И во всех других смыслах тоже. Она заканчивала гимназию, читала самую передовую литературу, а совсем не те слезливые романы, что были популярны в годы юности ее матери. Взять одну только нашумевшую книжку Бебеля «Женщина и социализм». Она, конечно, поняла там не все, уж больно заумно написано, слишком много цифр (или чисел?), но все равно, все равно. Свободная женщина, свободная любовь! О-о-о! Это было так необыкновенно, так волнительно! К родителям она относилась со снисходительной иронией. «Сужденья черпают из забытых газет, времен Очаковских и покоренья Крыма». Это о них сказано, именно о них! И как удивительно точно!

Перед выпуском из гимназии Леночка обрезала свои длинные косы и сделала короткую стрижку, чем в очередной раз повергла родителей в состояние шока. А когда она заявила, что собирается поступать на Бестужевские курсы, а жить будет отдельно от них, зарабатывая уроками, отец с матерью только переглянулись и тяжело вздохнули. Единственное условие, которое поставил отец — он сам оплатит курсы сразу за все четыре года вперед. А дальше — пусть пробует жить сама. В конце концов, переезжает она не в другую страну и даже не в другой город, а всего лишь на Васильевский остров (Звонцовы жили на Литейном).

Самостоятельная жизнь оказалась чудесной. Именно такой, как Леночка себе и представляла. На историко-филологическое отделение Бестужевских курсов она поступила легко, хотя в этот год желающих оказалось намного больше, чем курсы могли принять. Вместе с еще одной бестужевкой, Ириной Яновской, приехавшей в Петербург откуда-то из-под Варшавы, они сняли небольшую комнатку в меблированных комнатах мадам Лихачевой, что на углу Шестой линии и Среднего проспекта. Это было замечательно удобно и не очень дорого. Всего девять рублей за месяц. До здания Курсов, которое располагалось на Десятой линии, неподалеку от фабрики «Лаферм», идти было всего десять минут. И сама их комнатка на пятом этаже Лихачевки (как обычно молодежь называла этот дом) была прелесть до чего уютной. К тому же в Лихачевке жило много других бестужевок и студентов университета, что объяснялось дешевизной. Все это было так славно, так весело!

А еще была у Леночки своя теория. Что такое человеческий взгляд? Это прямая передача силы, эмоций, может быть даже мыслей! Разве можно сравнить один выразительный взгляд с целым набором слов? Нет, конечно. Взглядом можно поманить, отвернуть, взглядом можно повелевать. Магнетизм. Comprenez vous?[5] Нужно только научиться владеть им. И Леночка тренировала перед зеркалом разные взгляды. Магнетический, суровый, испепеляющий, уничтожающий, знойный, небрежный, саркастический, изумленный, нежный (этот, правда, пока получался плохо).

В сентябре начались занятия. Богословие, логика, психология, история философии, педагогика, русский, английский, французский. И конечно латынь. Vita sine libertate, nihil![6] Лекции, лекции, лекции. Это оказалось намного труднее, чем она ожидала. Ну и что? Это и есть настоящая жизнь. Справимся! К родителям она забегала по воскресеньям. Там к ее приходу готовили праздничный обед, чему она втайне была рада (чревоугодие было одним из ее тайных грехов, а питаться в Лихачевке иногда приходилось кое-как).

Политические брошюрки появились у них на курсе в первую же неделю их учебы. Бестужевские курсы вообще считались у полиции местом весьма неблагонадежным, а уж в год, когда закипала вся Россия, — тем более. Леночка взахлеб читала Маркса, Бакунина, Кропоткина, Плеханова и еще кого-то, всех она просто не могла упомнить. Бурные политические диспуты затягивались в Лихачевке иногда далеко за полночь. Было так хорошо! Пофыркивающий самовар на столе, стелющийся над головами табачный дым, яростные споры до ругани, до хрипоты. Что касается табака, тут Леночка позорно отставала от стремительной поступи века — курить ей не нравилось. Она с завистью поглядывала на подруг, которые непринужденно дымили тонкими папиросками и элегантно выдыхали серо-голубой дым.

Но неожиданно ее жизнь круто изменилась. После лекций к ней подошла одна из ее подруг — Фаечка Геллер, особа для противоположного пола привлекательная и донельзя эмансипированная. Страшным шепотом она сообщила, что вступает в настоящую организацию социалистов, и предложила Леночке вступать вместе с ней.

— Ты представляешь, — шептала Геллер, — организация! Самая настоящая! Тайная!

Такой шанс Леночка упустить не могла. В тот же вечер они вместе пошли на конспиративную квартиру. Представляете, как это заманчиво звучало — конспиративная квартира! Тайное общество! Прямо как в ее любимом романе Войнич! А вдруг там будет кто-нибудь похожий на Овода?

Когда появился Овод, Леночка не удивилась. Его звали Николай. Он был невысок, строен. Длинные черные волосы по моде старшего курса падали на плечи. Взгляд… Такой же серьезный и пронзительный, какой, конечно же, был у Артура Бертона.[7] Николай заканчивал университет и был старшим в этой организации. Как выяснилось, организация только-только создавалась. В нее входили еще шестеро. Митя — студент-первокурсник, высокий, очень худой и очень застенчивый. Владимир, сокурсник Николая, молчаливый и надменный. Тихон и Игнат, молодые рабочие с фабрики «Лаферм», насквозь пропахшие табачным листом. Между нами говоря, от запаха прокисшего табака Леночку иногда мутило. Но разве это могло иметь хоть какое-нибудь значение? Ведь они соратники по борьбе! Тихон и Игнат недавно приехали из деревни, они держались скованно, и были похожи друг на друга. Маша, приятная молодая девушка с огромными голубыми глазами, белошвейка из дамской мастерской. Леночка почему-то сразу посмотрела на нее сурово и неприязненно. Наконец, Аполлон Иванович — хозяин той самой конспиративной квартиры, полный пожилой человек. Вот он-то, в отличие от всех остальных, был старожилом в нелегальных организациях: народоволец с тридцатилетним стажем, лично знавший Желябова и (вы только представьте!) Соню Перовскую.

Так открылась новая удивительная страница в ее жизни. Как это было увлекательно! Николай единственный имел контакты с каким-то таинственным центром. Оттуда он приносил деньги и пачки прокламаций, которые они потом распространяли. Сначала Леночка раздавала их только у себя на курсах да в Лихачевке, потом Николай стал поручать ей более ответственные задания. Приходилось ездить по разным фабрикам и передавать незнакомым людям толстые пачки прокламаций.

Два-три раза в неделю вся их группа собиралась у Аполлона Ивановича. В огромной квартире, расположенной в бельэтаже одного из флигелей на Четвертой линии, он жил совершенно один. Ни семьи, ни даже прислуги. Они пили чай с горячими булочками из булочной Максимова, а после этого традиционного чаепития Николай начинал говорить. Говорил он убежденно, красноречиво, вдохновенно. Рассказывал о тяжелом положении рабочих на заводах и крестьян на селе, о хищнических империалистических войнах, о задачах социалистов-революционеров. Но когда он добирался до теории, тут Леночка понимала далеко не все. По правде сказать, то не понимала почти ничего. Этот капитал, эта непонятная прибавочная стоимость, против которой негодовал Карл Маркс (и за что он ее так?), загадочные производственные отношения — нагоняли на нее тоску. И не только на нее. Тихон с Игнатом только-только освоили грамоту, какая уж тут прибавочная стоимость! Что городовые и жандармы — все как есть сволочи, в это они и верили без всяких теорий Карла Маркса. Ну а Маша и Фая — те откровенно зевали.

Через несколько недель Николай принес оружие. Настоящее! Боевое! Четыре револьвера и патроны. Леночка жадно смотрела на огромный никелированный матово-блестящий револьвер, но его Николай забрал себе. Ну и ладно, все равно в ее сумочку он никак не поместился бы. Два потертых черных нагана получили Митя и Владимир. А небольшой, похожий на игрушку, револьвер со смешным названием «Bulldog», Николай неожиданно протянул Леночке. Как завороженная, взяла она в руки тяжелую, отделанную перламутром рукоятку, спиной чувствуя завистливые взгляды Фаечки и Маши. Ее прекрасное настроение не смог поколебать даже Владимир, с хмурым видом что-то проворчавший. Ну его, вечно он всем недоволен.

 

Николай начал объяснять Леночке, как обращаться с этим «бульдогом». Там было забавное металлическое колечко, за которое револьвер можно было подвесить. Только вот куда? На медной пластинке курсивом бежали крохотные буквы «G.E. GIBBS 29 CORN ST, BRISTOL». Еще там был курок, который нужно было взводить, спуск и смешная пимпочка, которую Николай называл предохранителем. Чтобы выстрелить, пимпочку нужно было опустить вниз. Нет, это чтобы не выстрелить — вниз. А может, вверх?

Он взял ее за руку, показывая, как правильно держать пистолет. Леночка вдруг перестала ощущать, что происходит вокруг. Это было так странно! Куда-то исчезли зрение и слух. Осталось только одно ощущение его пальцев. И еще желание закрыть глаза и чтобы так длилось вечно… Время тянулось, ей было все равно, какой в это мгновение у нее взгляд — нежный или томный. Потом наваждение кончилось. Она пришла в себя, резко высвободила свои руки из пальцев Николая и сурово (не испепеляющее, а всего лишь сурово) посмотрела на него. Николай смутился, и Леночка окончательно убедилась в силе своего взгляда. Так вот! Пусть знает.

Вечером до Лихачевки их с Фаей провожали Николай и Митя. Простились внизу довольно холодно. Они поднялись наверх, в комнатку Леночки. Ирина отсутствовала, что бывало довольно часто. В Петербурге у нее родственников не было, и ей приходилось зарабатывать, давая уроки музыки. Вообще-то Ирина была человеком чересчур спокойным и даже замкнутым. То она училась, то давала уроки. Зубрила! Таких Леночка не любила еще с гимназии. Как однажды сказала Фаечка — нет в этой Ирине изюминки. В самой же Геллер изюминок было больше, чем в сайках, что продавались у Максимова. Вот и сейчас Фая обрушила на Леночку целый ворох новостей. Оказывается, она сегодня разговорилась на кухне с Машей. И узнала столько интересного! Ты себе не представляешь! Во-первых, Леночка нравится Николаю. Нравится, нравится, не спорь, это точно. Тем более, что у Николая сейчас никого нет. Вот. Во-вторых, Маша живет с Игнатом и Тихоном. У них свободная любовь. Тут Леночка недоверчиво посмотрела на Геллер. Как это? Втроем? Сразу? Свобода, эмансипация, это все понятно, но все же втроем?! Нет-нет, конечно, не одновременно, а как бы по очереди. Это что ли когда один в прихожей своей очереди дожидается? Ну, впрочем, Геллер это сама точно не поняла, шокированная необычным рассказом. К следующему разу обязательно узнает подробности. Главное, что Тихон и Игнат жутко друг друга ревнуют, а Маше это нравится. Сама Маша приехала откуда-то издалека, вроде бы из Ростовской губернии. У нее в жизни была какая-то ужасная драма, но какая именно, Геллер пока не выяснила. Хотя была уверена, что все дело в