Владимир Савич

Арфио

Все или ничего…

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

© Владимир Савич, 2017

Несмотря ни на что заполучить старинный манускрипт Магдалины, передающий своему обладателю деньги и власть над всем миром. Именно такая задача стоит перед обычным студентом Григорием Яблонским. Бегство от КГБ, постоянная угроза жизни и разбитые сердца любимых девушек — цена за находку. Но стоит ли игра свеч?..

18+

ISBN 978-5-4490-0573-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. Арфио
2. Картина первая
3. Картина вторая
4. Картина третья
5. Картина четвертая
6. Картина пятая
7. Картина шестая
8. Картина седьмая
9. Картина восьмая
10. Картина девятая
11. Картина десятая
12. Картина одиннадцатая
13. Картина двенадцатая
14. Картина тринадцатая
15. Картина четырнадцатая
16. Картина пятнадцатая
17. Картина шестнадцатая
18. Картина семнадцатая
19. Картина восемнадцатая
20. Картина девятнадцатая
21. Картина двадцатая
22. Эпистолярная вставка
23. Картина двадцать первая
24. Картина двадцать вторая
25. Картина двадцать третья
26. Картина двадцать четвертая
27. Картина двадцать пятая
28. Картина двадцать шестая
29. Картина двадцать седьмая
30. Картина двадцать восьмая
31. Картина двадцать девятая
32. Картина тридцатая
33. Картина тридцать первая
34. Картина тридцать вторая
35. Картина тридцать третья
36. Картина тридцатая четвертая
37. Картина тридцатая пятая
38. Картина тридцать шестая
39. Картина тридцать седьмая
40. Картина тридцать восьмая
41. Картина тридцать девятая
42. Картина сороковая
43. Картина сорок первая
44. Картина сорок вторая
45. Картина сорок третья
46. Картина сорок четвертая
47. Картина сорок пятая
48. Картина сорок шестая
49. Картина сорок седьмая
50. Картина сорок восьмая
51. Картина сорок девять
52. Картина пятидесятая

Картина первая

Как-то погожим деньком к Карпу Яковлевичу Грымзе, инспектору местного лесничества, невысокому, коренастому, лохматому, пучеглазому, больше похожему на лешего, нежели на человека, приехал свояк, колхозный бригадир Мурзыкин Иван Савельевич.

— Надумал я, Яковлевич, — сказал Иван Савельевич, поставив на стол трехлитровую банку первача и добрый шмат сала (так как свояк и лесник жили в западной провинции русской империи, то разговор они вели на западнорусском диалекте).

— Хачу сваяму сыну хату поставить. Жаниуся ж мой Толик. И ты на вяселе гуляу, Яковлевич! Гуляу?

— Ну — подтвердил Карп Яковлевич.

— Так вось жаниуся, а где жить? У мяне хата малая. Да и потом не век же яму с батьками жить. Правильно я кажу, Яковлевич?

— Правильно, — закусывая самогон салом, ответил лесник. — Хата дело доброе!

— Доброе то доброе, а де на яе лесоматериал узять?

— И сколька же табе патребна? — по-деловому, быстро спросил лесник.

— Ты же лучшей знаешь, Яковлевич. Сколько надо — столько и руби.

— Легка сказать руби, — усмехнулся Карп Яковлевич. — А кали начальство спросить кому я гытый лес рубиу, што я им отвечу, якия бумаги покажу?

— Да бумаги ёсти, Яковлевич. Я у сваяго председателя бумаги выправил. Я гнилые бревна в соседнем колхозе купиу!

Между нами говоря, гнилье это обошлось свояку в ведро самогона, плюс половина государственного кабана.

— Так яны, гытая старые доски и пойдут на строительство коровника, а с твоих новых мы хату поставим. Так, что, Яковлевич, ты давай пей и дело разумей. Руби смело. Все

буде у полным порядку!

Лесник выполнил распоряжение свояка, и смело выдул трехлитровую банку, потом еще одну и все это дело, ближе к ночи, запил теплым из сельмага бутылочным пивом. За что был жестоко бит своею женой Верой Семеновной.

Утром Грымза поднялся с жуткой головной болью. Долго плескался под умывальником. Выдул две кружки огуречного рассола. Полегчало. Карп Яковлевич достал из чулана рюкзак, сунул в него полбуханки ржаного хлеба, две цибулины, кусок оставшегося от вчерашней попойки сала, в военную флягу слил остатками «родственного» самогона. На одно плечо он забросил ружье. На другое — рюкзак, кликнул молодую,

недавно приобретенную, впервые шедшую с хозяином в лес, сучку Жучку и отправился искать делянку.

Я. Грымза долго бродил по своему участку, но найти приличный лес не мог, да и как его найдешь, когда все приличное давно уже вырубило начальство и сам Карп Яковлевич.

Под ногами у лесника вертелась Жучка и приятно хрустели сухие ветки. В кронах деревьев мило щебетали лесные птахи. Ярко, но не жарко светило летнее солнце. Славный, одним словом, стоял день, но Карпу Яковлевичу было не до прелестей (главное было найти лес). А деньки? мало ли он что ли навидался их на своем веку пригожих летне-осенних и прочих деньков. Очень даже много. Всех и не упомнишь. Полжизни, не шутка сказать, отмотал из положенного ему срока Карп Яковлевич, правда, кто знает, когда этот срок заканчивается!?

Другой человек думает:

— Ну, вот мне и пятьдесят. Конец уже близок! Прозвенел, что называется, первый звоночек. И уж себе и домовину сколотит и белье погребальное спроворит, но глядишь, мужичку уже и шестьдесят стукнуло, а там и семьдесят отметил. Глядь, уже и сотка набежала! Уж и люди шикают, и родственники намекают, торопят…

Задержался, мол, на свете, мужичок!

Задержался, конечно, замешкался, но живым то в могилу не полезешь!? Короче, жестокое это дело — век на свете жить. Лучше уж молодым, хоть сэкономишь на косметологических процедурах.

Долго ходил К. Я. Грымза, по своему участку, почесывая ноющее отвислое ухо и обращаясь к собаке:

— Дефект этот, Жучка, у меня не врожденный, а приобретенный. И виной тому змея подколодная, кошка драная, то есть баба моя Вера Семеновна Грымза. Баба она что надо! Дородная, емкая баба! Такая не то, что коня, она моя Вера Семеновна и весь табун развернет. Ну, ты еще сама, поживешь у меня малость, узнаешь! Дужа супружница не любит мене хмельного. Яно и, правда, Жучка, не за что меня поддатого-то любить. Я и трезвый так себе мужик, не сахар, а уж подпитый и вовсе ни в якия ворота. Матерюсь, дерусь и правду шукаю. А где ж ее на земле найдешь, когда ее и на небе нема! И вот понимаешь ты, собака, когда я особо разойдусь, ну по пьяному, я имею в виду, делу. То сволочь эта. Ну, баба моя, стало быть, хватает меня за ухо. Оно бы, Жучка, и ничего! Кабы, положим, в один день хватала бы она меня за правое ухо, а уж в следующий запой за левое. Так нет же все время, змея подколодная, тягает меня за левое ухо. Это потому, Жучка, что Вера Семеновна моя — левша. И вот так, падла, ухватит меня за левое ухо и с криками «ужо я табе покажу, собака» волоче меня у хату. А какая я ж, Жучка, собака?

Это ты собака, а я человек. Существо тонкое. Меня уважать надо, а не собакой обзывать. Я хоть и дурной пьяный — это я железно подтверждаю, но усе же не собака. У собаки хвост, прикус, а меня душа! Правильно я кажу?

Жучка присела на задние лапы и завыла.

— Вот даже ты разумешь, хоть и глупое ты существо! — потрепав Жучку за уши, сказал лесник. — А баба моя, Вера Семеновна не хрена не понимает. Но я тебе вот что еще скажу, Жучка. Вухо мое отвислое — не простое вухо, а золотое. Потому как чует оно, ну вухо, то есть, версту, як ты мозговую косточку, близкую грозу или сильную пьянку. Хотя сеня вроде яно меня и обманывает.

Лесник посмотрел своими выцветшими от пьянки глазами в ясное летнее небо.

— На небе сёня ни водного облачка. И стрижи опять же высоко у небе летают. Это стопроцентно, что дождя не буде. Ну, ты сама на свете поживешь, узнаешь. Я тебе многому, собака, навучу. И на лису ходить и на уток.

Лесник взял паузу и продолжил:

— Ну, а насчет выпивки, тут тоже ничего мне, собака, не обломится. Разве ж фляжка самогона, что ляжит у меня в рюкзаке — это пьянка. Это так, собака, чуть глазы замутить. Мне чтобы напиться, ты уж знай, патаму як придется табе не раз и не два со мной пьяным ходить, таких фляжек как эта штук пять, а то и шесть треба, а где их сеня узять. А?

Собака виновато, опустила глаза.

— Не ведаешь? И я не знаю!

Я табе так скажу, Жучка, в эту пору у лесе только, что дурницу, это ягода такая, найдешь. От дурницы же гэтай тольки голова болит, а удовольствия ни якого. Ну, ты еще узнаешь и про дурницу, и про чабрец, и про зверобой, и про корень. — Лесник похлопал себя по паху. — Для мужицкой силы!

Но это, собака, потым, а пока давай-ка, мы с тобой отдохнем, перекусим, ну и закинем маленько, без етого нияк нельзя, бо кумпол тращит, за воротник.

Опять же место как раз к этому располагает. Доброе место. Я его вельми люблю! Место и впрямь было хорошее.

Небольшая, великолепным сосновым бором и покрытая цветочным ковром полянка. Измерив шагами опушку бора, К. Я. Грымза небольшим топориком наметил годные для стройматериала деревья. Закончив обход, он накрыл цветочную поляну своей выцветшей плащ-палаткой. Кряхтя и ругая почему-то за ноющую голову и печень не

себя, а Божью матерь, присел на плащ-палатку и достал из рюкзака: сало, цибулю,

вареные яйца, самогон. Гигантским служебным тесаком отрезал добрую краюху хлеба, им же располосовал сало. Трясущимися после вчерашней попойки руками очистил (раза два уронив его на землю) куриное яйцо. Извлек из рюкзака флягу и металлический стаканчик. Дунул в него, выметая таким образом из стаканчика всяческий мусор: сосновые иголки, куриные перышки, сухие веточки и прочий вздор. Поднес флягу к стаканчику. Собрался, было уже налить в него содержимое фляги, но в последнюю минуту передумал, взболтнул фляжку и выдул ее содержимое одним глотком.

Перво-наперво в рот было заброшено сало, затем надкушена цибуля и только уж потом взялся Карп Яковлевич за хлеб и яйца.

— Держи и ты, — бросил он кусок сала покорно ожидающей подачке собаке. Жучка благодарно взвизгнула и впилась молодыми здоровыми клыками в аппетитное сало.

Голова у Карпа Яковлевича приятно закружилась, и потянуло его на песни. Карп

Яковлевич заголосил свою любимую:

— Касиу Ясь канюшину. Касиу ясь канюшину. Поглядау на дяучину…

Закончив, он сказал внимательно слушающей его Жучке.

— Я, собака ты этакая, петь люблю! Ой, люблю. Мяне, знаешь ты, после выпивки и хлебом не корми, я и песнями закушу. Во як!

Я много, Жучка, песен знаю и русских, и малорусских, и казацких и всяких прочих, а яких не знаю, так те тоже подпою.

Но тут уж, мать его, зависит скольки я стаканов пропустиу! Я один раз так, мать яго идти, «нажрауся» со стилягами. Яны это, стиляги значитца, стояли лагерем на маем лясном участке. Ну, падау я з ими и стау, значится голосить ихние песни. Ну, горлопаню, а сам и ведать не ведаю, что горлопаню. Потым значит, глядь и вижу мужики, якие-то, на полянке нашей появились и не одни, а с черным вороном. Ну, то есть милицейским газиком. Ну, я понятно дело у шум, у драку. По якому такому, понимаешь ты, праву чините арест, суки вы этакие! Скрутили яны мяне, значится, як миленького. На утро просыпаюсь я, Жучка, в обезьяннике, а мне и говорят. Кранты, табе, Яковлевич, загремишь ты по статье «Измена Родине». «Як так», пытаю. А так, отвечают, « Арау ты учора на весь лес с волосатиками антисавейские песни и галоуное, что статья на это дело имеется.

Я тут конечно — хлопцы родныя, не губите, отпустите. Ну, выпустили, значит, мяне, под расписку… я у район к прокурору. За пять кубометров леса, ну и что воевал, подмогло, конечно, закрыли дело. У мяне ж орден и медалей штук пять.

Но это Жучка уже не слышала. Она в это время разбрасывала лапами ветки.

— Ты чаго там, Жучка, делаешь? — спросил лесник. Собака ответила рычанием.

Карп Яковлевич встал и подошел к собаке.

— Вот ты, мать честная! — сказал он, увидев в густых кустах орешника что-то металлическое. — Сколько лет на этой поляне сижу, а никогда гэтага ящика не бачау. Откуда ж ён узяуся? Тут же такая глушь, собака, я табе скажу, что сюды во время войны даже партизаны не ходили!

К. Я. Грымза покрутил головой, прогоняя, таким образом, виденье, но как ни крутил он кудлатой своей головой, ящик по-прежнему оставался на том же самом месте. На нем даже виднелся инвентаризационный номер 1785676.

Хозяин леса ухватил ящик своими трясущимися, но сильными руками, однако тот был настолько тяжел, что поднять его еще можно было, но донести до места «пикника» не существовало никакой возможности. Тогда стал он катить его по земле, возле него, весело лая, побежала Жучка, так вдвоем и выкатили они на поляну тяжелый ящик. Освещенный золотистыми лучами солнца, он оказался ничем иным, как несгораемым (на манер того,

что стоял в кабинете председателя колхоза «Светлый Путь» Захара Матвеевича Колчина)

сейфом.

Инспектор лесного хозяйства почесал свое отвислое ухо и радостно воскликнул. А

так как путал он русский и белорусский языки, то вышло у него следующее:

— Мать твою, Жучка! Як не кажи, а примета дело вяликае!

Радостный возглас это был продиктован предчувствием больших денег, лежащих в сейфе. Лесник присел на пенек. Достал из кармана холщевую, где у него хранился забористый самосад, торбочку. Собака понюхала кисет и чихнула.

— А! — сказал на это Грымза. — Даже ты чыхаешь! Потому як славный у Карпа Яковлевича табачок. Душистый табачок и у меру крепкий. Ко мне, Жучка, с дальних дяравень, каб купить стакан маяго самосада, мужики приходят. Да что там с деревень, из города приезжают понимающие толк в табаке люди. Даже секретарь райкома заказывае у меня табачок. И так ён, значит, яго любит, что закрывае ен вочы на мае шалости. Об их… ну о незаконной вырубке леса яму, собака ты моя, сообщают як на вухо, так и в письмах разных. Ён мне сам давау читать. Так мне и сказау — не будь у тебя, Карп Яковлевич, такого чудного табачка, то давно куриу бы ты сухие листья на лесоповале, у колымском лагере. Вось так, а ты, жучка, гаворышь.

Хотя собака ничего не говорила, а преданно смотрела в лицо хозяина.

Лесной сторож, закончив рассказ о табачке, вытащил из кармана газету «Правда» с портретом генерального секретаря.

— Ох, не люблю я, Жучка, за то, что батьку моего раскулачили, а мяне у детдом угнали, секретарей гытых генеральных! Ох, дюже не люблю! Вось ужо я яму сейчас.

К. Я. Грымза оторвал у генсека правое ухо и пол лица. Затем насыпал на мутный секретарский глаз табачку и ловко скрутил цигарку. Несмотря на заскорузлость и трясучесть пальцев, папироски Карп Яковлевич скручивает просто мастерски. Такие они у него выходят ладные, и не толстые, и не тонкие, а в самый раз. Такие, что и курить не хочется, а только любоваться.

Свертев папироску, Карп Яковлевич вытащил из кармана зажигалку.

— Вось бачышь, Жучка, яки я с фронта трофей привез, — Карп Яковлевич щелкнул кремнем. — Зажигалку, мать ее, тогда як другие, вумные люди машинами и телегами барахло трофейное от германцев перли. Там и хрусталь, и ковры, и мебелишка, и бабам барахлишко.

Лесник еще раз чиркнул кремнем и поднес к цигарке огонь. Затянулся и выдохнул облако дыма.

— Чхи-чхи — зачихала собака и отвернула свою милую лисью мордочку.

— Забористый у меня, Жучка, самосадик. Ой, забористый. Ты, мать, привыкай. Моя другая собака, Малышом я яго кликау. Кобелек значит быу. Подох бедняга. Отравили вораги! Ой добрый кобелек быу и дюже ён ты понимаешь табачный дымок любиу. Голова у него что-ли кружилася. Ти што? Ну, и ты полюбишь. Дай срок! У мяне такий дымок, Жучка, что дыхнешь, и жить становится легче и веселее!

Раскурив, как следует, цигарку, Карп Яковлевич принялся делить находящиеся в сейфе деньги.

— Перво-наперво хату новую справлю, — принялся он объяснять положившей свою морду на хозяйские ноги Жучке. — А там ужо и сарайчик, курятник поставлю. Свинок двух, да чаго там двух… Усих трех — завяду!

Собака зевнула.

— Мотоцикл ИЖ объегорю, а можа даже и Москвича, мать яго за ногу. А чаго не!? Ухвачу!

Бабе пальто драповое с меховым воротником! Можа тады, мать яе, за вухо не буде мяне больш трасти?! Як думаешь Жучка?

Собака лизнула хозяйскую руку.

— Правильно, Жучка. Сабе так сама боты новые — хромовые, ты я, что у цыган я на базаре бачыу. Ты со мной и на базар поедешь. Ох, и добрый у нас на районе базар! Ну, так я и гавару, что ладные сапоги, я там бачыу! Сносу таким нема! Я тады было, падступиуся купить, но дюже ох, дюже дорогие… зараза. Опять же, собака ты моя, детям надо троху дать. Дочка у городе новую меблю хоча справить. Сотню можно буде и дать. Тольки надо будить с ёю у краму ехать. Бо ежли яна со своим мужиком паеде так не то, что мебли не купить так яще и в рыло палучить.

Уж на что я люблю выпить, но ейный мужик… Ваще ни у якие вороты! Унуку надо будет на лесапед дать. Хороший пацан. Ну, ты Яго уже бачыла. Ей кожнае лето с городу приезжае и нам с бабой маей подсобляя.

Цигарка уже закончилась и медленно умирала под пеньком, а Карп Яковлевич все еще делил деньги.

Жучка, закрыв глаза, думала:

— Ох, и к хорошему я попала хозяину, деловому, вон он как правильно деньги распределяет, а почему не посидеть, не поделить когда есть что!?

А, судя по размерам, в сейфе том лежит тысяч десять, не менее, а то и всех пятьдесят. При таких деньжищах можно и неделю думать, а мне лежать в теньке дремать и сны приятные смотреть. Лучше жизни и не надо!

Закончив с делением, Карп Яковлевич принялся продумывать варианты, как объяснить покупку дома, Ижа, драпового пальто и лесапед внуку. Работник леса вновь обратился к дремавшей собаке.

— Слышь, Жучка?!

Собака вздрогнула, открыла глаза.

— Можа мне у кого–небудь латарейный билет купить? Ну, як бы я па яму Ижа ти Масквича выиграу? Пальто можно будет троху потоптать ногами и буде як бы ношенное. Вроде як купили, не у краме, а на базаре. Лесапяду можно и новую купить. Але ж новую лесапеду только разабъешь по нашим-то дорогам, а старый… тык хоть и не так жалко…

Вот с хатой буде проблема. Ну, да ничего мы с тобой, Жучка, возьмем мяшок самосада, да и к самому секретарю райкома Василию Петровичу Куче поедем. За сотню-другую, думаю, што сладим. Можа якую прымию мне выпишет. Ну, вроде як я лес от пожару спас али там яки заслуженный лясовод. Як думаешь? — Жучка одобряюще зевнула.

— Вось гэта правильно, ты, Жучка, говорышь, потому як начальству видней.

Наконец все, обдумав, поделив и спрятав концы в воду, лесник подступился к сейфу. Карп Яковлевич ударил замок ногой. Собака толкнула его мордой. Но сейф даже не пошелохнулся. К. Я. Грымза подковырнул дверь топором, и вновь неудача. Тогда работник леса, с поднявшей хвост трубой Жучкой, подкатил ящик к глубокому обрыву и столкнул его вниз. Сейф под громкий собачий лай, цепляя за собой ветки, сучья, комки сухой земли, покатился вниз и сильно ударился об огромный валун.

Оставив собаку наверху, К. Я. Грымза спустился (в надежде, что от удара дверца открылась) вниз, но надежды, как правило, нас грубо обманывают. Обманулся и лесной инспектор. Дверь слегка помялась, но не открылась. Тогда лесник сбросил с плеча

свою безотказную двустволку.

Наверху страшно завыла Жучка.

— Тихо ты мне, дура! — Приказал собаке лесник. — Цыц!

Собака замолчала, присела на задние лапы и нервно забила хвостом. Карп Яковлевич загнал патрон в берданочку.

Хотя оружие Карпа Яковлевича, никакого отношения к винтовке системы Бердана не имело, а на деле являлась двуствольным ружьем ТОЗ-БМ производства тульского оружейного завода.

Лесник отсчитал ровно одиннадцать, точно собирался бить пенальти, метров. Вскинул ружье. Прицелился и лупанул по несговорчивому ящику из всех стволов. Ящик аж подскочил под мощью оружейного залпа и квело завалился на бок. Карп Яковлевич, довольный произведенным выстрелом, подошел к ящику. Потянул на себя дверь, и она болезненно заскрипев, раскрылась.

Как — только дверь раскрылась полностью, К. Я. Грымза сразу же сунул в темные внутренности ящика свой сизый от алкоголя нос. Но ни нос, ни глаза, ни даже трясущиеся руки Карпа Яковлевича не обнаружили в ящике поделенные им деньги, а вытащил он из сейфа книгу, да и ту на непонятном леснику языке.

— Твою ж мать! — выругался, спугнув любопытную сороку, лесник. — Два патроны тольки ни пра что срасходовау! Двух же зайцов мог забить, ти тую ж лису… бабе на воротник. А в гэтым ящике, мать яго, ни хера ни трошки. Что з яе возьмиш с книги — той? Да яшчы и на немчурской мове!? Хоть бы бумага у яе была б добрая, так на самокрутки пустиу бы…. яле ж не… желтая, да нейкая вонючая…

Но, как человек хозяйственный, Карп Яковлевич сунул книгу в карман, а ящик припрятал, решив в другой раз приехать за ним на телеге, вещь полезная, в хозяйстве может вполне пригодиться — инструмент слесарный хранить или патроны. Жаль, конечно, что попортил замок. Так руки у Карпа Яковлевича хоть и трясутся от самогона, но все одно, как выражается лесник, не под хер заточены.

Он вылез из оврага, и к нему, весело виляя хвостом, подбежала Жучка.

— Не обломилася нам сёня, Жучка, — собака виновато опустила глаза. — Ну, тады пойдем до дому до хаты.

К. Я. Грымза бубня себе под нос (непонятные собаке) проклятия в адрес ящика, отправился домой. Рядом с ним, принюхиваясь к звериным следам, бежала Жучка.

— Нет, как ни крути хвостом, — думала собака, — а хозяин у меня, что надо! Войдя в деревню, Грымза прямиком направился в сельскую библиотеку.

— Место. — Приказал он Жучке, собака покорно опустилась на задние лапы, а Карп

Яковлевич стал подниматься по ступеням к двери.

— Здорово, Борис Львович. — Приветствовал он молодого, недавно пригнанного из города библиотекаря Б. Л. Шульмана. — Гляди, чаго я найшоу. Можа купишь за пузырь?

Библиотекарь нацепил на свой хищный нос очки, и устремил умные пытливые глаза в мясо, как он любил выражаться, текста.

От Карпа Яковлевича, надо бы это пометить, не ускользал ни зверь, ни (когда это бывает ему нужно) браконьер, но восхищенный блеск, что сверкнул в глазах библиотекаря, он пропустил. Ой, пропустил! Впрочем, может лесник, того-этого попросту не придал ему значения? Мало ли как они «зыркают ентые интилихенты»

Вот кабы то был свой брат лесник, то Карп Яковлевич тотчас же смекител бы неладное.

Библиотекарь снял очки и поинтересовался:

— Пузырь водки или вина?

— Кабы гэтая книга была на нашей мове написаная, то слупил бы я с тябе, Львович, на водку, а за немчурскую попрошу тольки на бутельку красненькой.

— Держи. — Борис Львович вытащил из портмоне пять рублей и протянул их леснику.

— Да, то ж много, Львович, — отводя (но это был только красивый жест, ибо лесник знал, что в любом случае заберет всю пятерку) руку библиотекаря, сказал К. Я. Грымза.

— Ну, как без закуски–то пить! А, Карп Яковлевич? — Библиотекарь сунул пятерку в карман лесника. — Без закуси — не возможно!

К. Я. Грымза старорежимно поклонился библиотекарю в пояс, вышел на улицу и позвал собаку. Жучка поднялась с пыльной дороги, и весело виляя хвостом, точно чувствуя хозяйскую удачу, побежала за Карпом Яковлевичем.

Примета не обманула К. Я. Грымзу к вечеру он был уже, что называется, жахом-мажахом. За что вновь был бит своей супругой, но когда Вера Семеновна тягала супруга за ухо, то ему уже было решительно не больно. Он находился в таком состоянии, что хоть на дыбе его пытай. Он бы и глазом не повел. Потому как открыть их не имел никакой физической возможности. Пьян Карп Яковлевич был смертельно!

Всю ночь (становясь на задние лапы) Жучка заглядывала в окно хаты, интересуясь, жив ли хозяин. Судя по здоровому храпу — лесник был жив. Через неделю Борис Львович продал за две тысячи рублей «Винилину Книгу» страстному коллекционеру (бывшему своему преподавателю научного атеизма) эзотерической литературы Татьяне Алексеевне Вышнепольской.

Картина вторая

Весенним слякотным утром студент выпускного курса Григорий Яблонский вошел в приемную ректора и поинтересовался:

— Могу ли я поговорить с Дмитрием Алексеевичем?

— Сейчас узнаем.

Миловидная дамочка подняла телефонную трубку.

— Дмитрий Алексеевич, с вами хочет поговорить студент Яблонский… что? да, да… Хорошо.

Наталья Сергеевна, как звали секретаршу, наманикюренным пальчиками нажала на черные телефонные попурышечки и сказала, указав на дверь:

— Проходите.

Яблонский вошел. После безликих институтских коридоров, кафедр и лабораторий кабинет ректора представлялся оазисом интеллектуализма: массивный письменный стол, кожаное кресло, полированный стол, для приглашенных лиц, деловые стулья. Два огромных окна, задернутые легким тюлем. Великолепные книжные стеллажи с томами классиков научного коммунизма. Цветной телевизор на кокетливой тумбочке.

— Добрый день, Дмитрий Алексеевич.

— Добрый. Добрый. — Ответил, не отрываясь от бумаг дипломированный (похотливый взгляд, жгучие черные усы, густые привлекательные брови, набриолиненные волосы, длинный многообещающий нос) мачо Дмитрий Алексеевич Раевский. — Чем порадуете, огорчите старика, Григорий?

Яблонский решил не темнить и не ходить вокруг да около, а честно изложить цель своего визита:

— Дмитрий Алексеевич, я сугубо по личному вопросу…

Видите — ли, после окончания института я бы хотел остаться в столице. Ректор недоуменно взглянул на Яблонского.

— С каких таких коврижек, мой дорогой друг?

— Я отличник. Стипендиат. Участник институтской команды КВН. Призер студенческой олимпиады. Предприятие, на котором я проходил практику, готово принять меня на должность.

Ректор аккуратно сложил бумаги. Вложил их в папку. Завязал тесемочки. Забросил папку в стол и сказал:

— Ну что ж стипендиат, лауреат — это все прекрасно, если бы не одно но!

Насколько я помню, вы поступили в наш институт по направлению Гороно вашего города, и, стало быть, должны туда вернуться. И это, надо сказать, чудесный вариант.

Старинный красивый, плюс родной город, что еще может быть лучше?

— Я не люблю город, в котором родился. Это ошибка судьбы и я хочу ее исправить! Ректор весело рассмеялся.

— Милый мой! Это как-то уж очень по-мальчишески. Не люблю! Ошибка судьбы! Как-то даже, право, от вас не ожидал. Я, знаете — ли, тоже с удовольствием поменял бы это кабинетное кресло на шезлонг… на собственной вилле… у берегов лазурного океана.

Но, увы, вынужден сидеть здесь и слушать ваши причитания.

Хозяин кабинета поправил гармонирующий с серой финской тройкой галстук и, поигрывая каблуком итальянского ботинка, продолжил:

— Вы, очевидно, полагаете, что только вас обманула природа, выбрав вам в качестве родного города — Тмутаракань? О, нет, мой друг, таких как вы, у меня в кабинете только за этот месяц уже побывала сотня человек.

— Значит, помочь мне нельзя?

— К моему великому, сожалению, увы, и ах. Кроме этого, Григорий, вы же комсомолец и насколько я помню, подали заявление о принятии вас в партию?

— Да.

— Так вот как будущий партиец вы должны быть на острие событий, а вы просите у меня снисхождения и легкой жизни в столице…

Понимаю, понимаю. — Остановил ректор пытающего что-то возразить студента. — И в столице жизнь не сахар. И здесь нужно, если еще не больше, чем в провинции, бодаться за место под солнцем…

Кроме того, дорогой мой, ведь в вашем городе вас ждет мать и, очевидно, любимая девушка.

— Нет у меня там девушки.

— Хорошо, девушки нет. Но ведь мать-то есть? Есть! И она ждет, надеется. Вот приедет сын, думает она, станет мне подмогой. Женится, осчастливит меня внучатами. Вы же ей такой сюрприз. Променял столицу на мать! Как-то, знаете ли, кощунственно! А ведь она, судя по вашему джинсовому костюму и импортным башмакам, вам помогает. Вы, что же, дорогой мой, кроме своего родного города, не любите и собственную мать?

В кабинете повисла пауза.

— Ну, что ж вы молчите? Неужели не любите? — прогнал затянувшийся интервал трагическим вскриком ректор. — Вот так так так…

— Дмитрий Алексеевич, через пару лет, я ведь мог бы забрать мать к себе. А внуки? Я

думаю, что она будет даже рада, если ее внуки родятся в столице. Как вы думаете?

Руководитель ВУЗА грустно улыбнулся и ответил:

— Думаю, что вы правы, но поверьте, Григорий, притом, что вы мне зверски симпатичны, вынужден повториться, увы и ах, я ничем не могу вам помочь. Категорически ничем. Рад бы. Ей Богу рад, но это катастрофически не в моих силах.

Ректор вышел из-за стола и, дружески обняв Григория за плечи, довел его до двери.

— Ничего, мой дорогой, все образуется. Вы еще и радоваться будете! А там глядишь, еще так сказать, соколом взлетите к небесам, и оттуда рухнете на мое место, а что — очень даже может быть. Но сегодня прошу великодушно меня извинить, не в моих силах, помочь вам. Прощайте…

Дверь закрылась.

Картина третья

После разговора с ректором Григорий решился на крайний шаг. Никуда не ехать, а остаться в столице. На первое время можно было устроиться дворником, кочегаром, а там Бог не выдаст, свинья не съест. Партия? Да он в нее и вступить-то хотел только ради столичного распределения, а раз его нет, так на какой хрен сдалась эта партия!

Однако не прошло и двух недель, как Григорий Яблонский вновь оказался в ректорском кабинете. Но уже не в роли просителя.

— А вот и снова вы! — Дружески улыбнулся ректор и барственным жестом указал на

стул.

— Прошу вас, Григорий. Садитесь. Вот сюда.

Яблонский присел на стул, что стоял рядом с ректорским столом. В нем обычно

сидел зам. ректора по учебной работе. Дмитрий Алексеевич какое-то время, явно выжидая нужного момента для начала разговора, копался в бумагах. Затем встал и направился к книжным стеллажам. Открыл махонькую (почти незаметную) дверцу и достал из нее коньяк, шоколад, фрукты и элегантные (тонкого стекла) рюмки.

— Это поможет нашему разговору. — Ответил на немой вопрос Григория ректор. — Прошу.

Дмитрий Алексеевич протянул наполненную светло–золотистой жидкостью рюмку. Григорий выпил.

— А теперь закусывайте, — Дмитрий Алексеевич подвинул студенту тарелку с тонко нарезанными ананасами. — И внимательно слушайте. Разговор меж нами будет серьезный очень, я подчеркиваю, очень конфиденциально-личным.

То есть дальше этого кабинета он выйти не должен. Хотя, как говорят, если тайну знают двое, то её знает и свинья. Но хочу вас предупредить, милейший, если вдруг свинья узнает суть нашего разговора, то не я, снова подчеркиваю, не я, а вы окажетесь рядом с ней. То есть ваша жизнь превратиться в свинячье, если так можно сказать, прозябание. Подумайте?

Дмитрий Алексеевич замолчал. Взял в руки бутылку и наполнил рюмки.

— Ну, так как вы готовы меня выслушать?

— Готов. — Очищая апельсин, согласился Григорий.

— Вы, кажется, хотели остаться в столице? — Начал с вопроса Дмитрий Алексеевич.

— Хотел бы, но не могу. — Жуя цитрус, и оттого проглатывая буквы, ответил Григорий. — Направление Гороно. Любимая мать. Ее будущие внуки не позволяют мне это сделать. Ведь так?

Яблонский явно (уже догадавшись, что руководитель института что-то от него нужно) насмехался над собеседником. Дмитрий Алексеевич, проглотив (за которую в другое время круто экзекуцировал бы Яблонского) ироническую пилюлю, и спокойно ответил:

— Да ситуация, конечно, архисложная, но как говорится — нет нерешаемых проблем, есть неправильные решения!

Хозяин кабинета поднял рюмку, выпил и аппетитно сжевал протянутую Григорием апельсиновую дольку.

— Как я понимаю, — вытирая руки салфеткой, сказал Григорий, — выполнив ваше дело, я останусь в столице?

— Совершенно точно, мой дорогой.

— Но может быть я не смогу его выполнить?

— Сможете. Это такой пустяк, что даже смешно говорить!

— Ну, если пустяк, то я готов выслушать.

— Раз готовы, то тогда я незамедлительно посвящаю вас в пучину моего, точнее нашего с вами дела.

Дмитрий Алексеевич положил возле Яблонского фотографии дамы, о которых их недоброжелатели говорят «старая мымра».

— Кто это?

— Это Татьяна Алексеевна Вышнепольская. Университетский преподаватель научного атеизма.

Сказал ректор.

В кабинете повисла тревожная пауза.

Григорий вспомнил отрывок из детективного романа и, спугнув паузу, залепетал:

— Я. Я, что должен ее… ее… того… убить?

Руководитель учреждения весело и необычайно громко рассмеялся:

— Да нет, никого убивать не нужно. Бог с вами, успокойтесь.

— А что же тогда?

— Я объясню. Видите — ли, я страстный коллекционер эзотерической литературы: Баркер, Папюс, Безант, Альфонс Луи Констант, Блаватская, Гурджиев, Данил Андреев. Слышали такие имена?

— Краем уха слышал только о Блаватской и Гурджиеве.

— Ну, что ж и этого уже достаточно. Так вот, у Татьяны Алексеевны есть интересующая меня книга, которая называется «Винилиной Книгой» В нашей среде ее еще именуют «Манускриптом Магдалены». Так вот — ни продать, ни поменять, ни подарить этот манускрипт эта, с позволения сказать, особа мне, как я ее ни упрашивал и что только ни сулил, не хочет. Но если гора не идет к Мухаммеду? Правильно. Мухаммед идет к горе! И я хочу, чтобы этим Мухаммедом стали вы… Да вы, мой дорогой друг Григорий. Именно вы!

Дмитрий Алексеевич по-отцовски потрепал студента за щеку и продолжил:

— Вы должны проникнуть в квартиру Татьяны Алексеевны. Забрать нужную книгу и принести ее мне.

— Я в чужую квартиру! — Изумился Яблонский. — Как же я туда попаду? Я что должен ее взломать, проникнуть через форточку…

— Вижу, мой друг, — разламывая шоколадную плитку, сказал ректор, — начитались вы в детстве «Записок следователя» небезызвестного Шейнина. Но хочу вас успокоить, проникать в форточку и ломать фомкой дверь решительно не нужно. Мы же с вами интеллигентные люди! И посему мы пойдем другим путем. И путь этот весьма прост, мой друг. Вы должны познакомиться с дочкой Татьяны Алексеевны и…

— Зачем?

— Объясняю. Затем, чтобы с ее помощь попасть в квартиру.

— То есть?

— А то и есть. Вы познакомитесь с дочерью Татьяны Алексеевны…

— Но как же я с ней познакомлюсь?

— Вы, мой друг, а) не перебивайте старших, б) существует масса способов, как познакомиться с девушкой. Можно ошибиться телефонным номером, наступить ей в метро на ногу, выступить в роли разносчика телеграмм, попросить алкаша за бутылку напасть на девушку и героически ее отбить.

— Допустим, — согласился Яблонский, — но я даже не знаю, как она выглядит!?

— Это пробел мы немедленно устраним.

Дмитрий Алексеевич открыл ящик письменного стола и достал фотографию:

— Вот она. Зовут ее Катя.

Яблонский взглянул на фото и поморщился.

— Да, не Мерлин Монро. Не Грета Гарбо:)))) Катя, но что делать!? Ради столицы можно и приударить недельку другую за дурнушкой. Вам же с ее лица воду не пить. Короче познакомитесь, вскружите ей ее голову, а такому красавцу как вы, это сделать даже проще, чем съесть шоколадную дольку. Кстати, держите. — Дмитрий Алексеевич протянул студенту шоколадный квадратик. — Через недельку-другую, но, не называя себя

настоящим именем и не вводя ее в детали вашей биографии, осторожно напроситесь к ней на чашечку кофе и заберете, она находится в книжном шкафу, что расположен в гостиной их квартиры, на первой полке во втором ряду четвертая с края, интересующую меня книжицу. Согласитесь, все гениально просто и главное никакого криминала.

Яблонский забросил в рот шоколадный квадратик, разжевал, проглотил сладкую шоколадную кашицу и сказал:

— Хорошо, допустим, я возьму эту книгу, но хозяева увидят образовавшееся пустое место, поднимут крик, начнутся поиски…

— Ну, начнутся и дальше что?

Яблонский неопределенно пожала плечами.

— Вот именно. — Ректор уморительно повторил жест. — Хватать кого? Некого, если вы, разумеется, не назовете свое имя, фамилию, дату рождения и размер ваших сапог, но я полагаю, вы этого не сделаете? Нет — правильно! Ну, а в образовавшееся пустое место, вы поставите вот эту штуковину. — Дмитрий Алексеевич открыл дверцу своего стола и положил рядом с Яблонским обтянутый пожелтевшей кожей, похожий чем-то на толстую общую тетрадь, книгу. — Вот так, мой милый, Дмитрий Алексеевич всегда думает на два шага вперед.

— Хорошо. — Барабаня пальцами по желтой старой коже, сказал Яблонский. — И что мне ее всегда тягать с собой?

— Не нужно ее никуда тягать. Взять ее с собой нужно только тогда, когда для этого будет создан благоприятный момент. Понятно?

— Понятно. — Кивнул головой Григорий. — Я могу сейчас эту книгу взять с собой?

— Разумеется.

Яблонский положил манускрипт в папку, задернул молнию и, приподнимаясь со стула, сказал:

— Дмитрий Алексеевич, я ничего не обещаю, но постараюсь выполнить вашу просьбу.

— Я вам дам постараюсь! — возмутился ректор. — Вы должны это сделать. Слышите, должны! От этого можно сказать, зависит моя и ваша судьба.

— Судьба? — Удивленно, переспросил, вновь садясь на стул, Яблонский. — Ну, моя понятно, но ваша. Разве книга может играть роль в судьбе человека?

Ректор подумал и сказал таинственным с придыханием голосом:

— Эта книга, дорогой мой, может! Она многое может. Она может практически все! Ректор налил Яблонскому еще одну рюмку:

— А вы?

— Нет, — отрицательно качнул головой ректор, — у меня еще совещание в Обкоме. А

вы пейте, пейте, пейте и как говорят в народе — дело разумейте.

Яблонский опрокинул рюмку, коньяк обжог горло, скользнул по кишечнику, полоснул по желудку и приятной волной ударил в голову, придал голосу шутливую ноту:

— Дмитрий Алексеевич, а не отдаете ли вы свою судьбу в мои руки?

— Как это?

Студент бегло обрисовал возможный вариант.

— … мы влюбимся вдруг в друга, поженимся, и я получу столичную прописку вместе с судьбоносной для вас книгой?

Дмитрий Алексеевич нахмурился. Брови его возмущенно вздыбились. Ноздри угрожающе расширились.

— Тогда я вам кое-что расскажу…

Картина четвертая

В покои к его преосвященству Жан–Марку Деплюси вошел человек. Капюшон длинного плаща скрывал его лицо, но это не помешало его преосвященству узнать начальника инквизиционной тюрьмы Патрика Лемезье

— Что случилось, Патрик? — встав из-за стола, спросил Жан–Марк Деплюси. Глухим потусторонним начальник тюрьмы ответил:

— Ваше Преосвященство, осужденная на костер ведьма из Верданье просит о встрече с вами.

— Что ей от меня нужно? — подойдя к книжному шкафу и вынимая из него книгу, поинтересовался Его Преосвященство. — Насколько я помню, она отказалась от покаяния.

— Вы правы, Ваше Преосвященство — отказалась.

— Так что ж ей нужно?

— Не знаю, Ваше Преосвященство. Она утверждает, что это очень важно лично для

вас.

— Они все так утверждают — порождения ехидны, перед лицом смерти.

— Так мне ее привести?

Его Преосвященство открыл книгу на нужной ему странице. Пробежался быстрым

взглядом по странице. Закрыл ее и сказал:

— Хорошо, приведи.

— Слушаюсь.

Начальник тюрьмы, пятясь как рак, вышел из покоев.

Его Преосвященство вернулся к столу и взял в руки дело.

«Все тот же набор преступлений, — усмехнулся Его Преосвященство. — Хоть бы что-нибудь новенькое. Надо бы предложить Святейшему отцу открыть при Ватикане школу сочинителей, а то ведь потомки будут смеяться над нашими убогими и стереотипными обвинениями. Нужна новая струя. Хотя за подобное предложение с меня живого могут содрать кожу и поджарить на медленном огне. Но делать что-то ведь нужно…»

Мысли его преосвященства прервал вновь появившийся в покоях начальник тюрьмы.

— Слушаю тебя, Патрик.

— Я привел ее, Ваше Преосвященство. Прикажете ввести ее в ваш кабинет?

— Да, разумеется.

Патрик приоткрыл дверь и приказал:

— Входи.

В кабинет вошла одетая в лохмотья, с синяками и шрамами на некогда красивом лице молодая женщина.

В душе Его Преосвященство шевельнулось атрофированное за много лет работы с отступниками, еретиками и ведьмами чувство сострадания.

— Патрик, дай ей стул — приказал Его Преосвященство. Женщина тяжело опустилась:

— Благодарю вас — тихим голосом сказала женщина.

Его Преосвященство кивнул головой и чуть улыбнулся. Он налил в бокал вина, привезенного ему из монастыря, протянул его ведьме:

— Как тебя зовут?

— Магдалена.

— Магдалена, — Его Преосвященство с удовольствием покатал во рту лидирующие консонанты М–Г-Д женского имени. — Как грешницу, спасенную Господом нашим Иисусом Христом. Только та Магдалена покаялась в грехах своих и стала на путь благодеяний, а ты нет. Почему ты не покаялась?

— Мне не в чем каяться, Ваше Преосвященство.

— Вот как — Жан–Марк подошел к столу, вытащил оттуда дело и, постучав по нему пухлыми пальцами, поинтересовался:

— А это что? Тут и колдовство, и гаданье, и порча домашнего скота, покушение на миропорядок и демонизм, и шабаши, и половое сношения с дьяволом…

Женщина, грустно покачав головой, ответила:

— Ваше Преосвященство, если бы вас подвергли таким пыткам, каким подвергали меня, то чтобы избавиться от невыносимой боли, вы бы заявили, что являетесь не только служителем дьявола, а им лично.

— Никто тебя не пытал — вступил в разговор начальник тюрьмы. — К тебе были применены дозволенные его святейшеством меры дознания.

— Хороши меры — женщина подняла юбку. Его святейшество увидел обезображенную испанским сапожком ногу.

— Не смущай взор его преосвященства своими прелестями… Блудница! — Патрик одернул юбку.

— Хороши прелести — усмехнулась женщина. — Хотя когда-то они были. И тот, кто их добивался, не получил и написал на меня донос. Не добившись моего расположения, он оклеветал меня, Ваше Преосвященство.

— Женщина рухнула на колени — помогите мне, умоляю!

— Ты только за этим и пришла? — Поинтересовался Жан–Марк. — Тогда мне не о чем с тобой разговаривать! Не я решаю твою судьбу, а суд. Суд же вынес вердикт — виновна. Оспорить решение суда я, если бы даже и хотел, не могу! Уведи ее, Патрик. Прощай, женщина, и да простит тебя господь наш Иисус Христос.

Патрик схватил Магдалену за шиворот и потянул к двери.

— Нет, погодите, Ваше Преосвященство, я хочу вам еще что-то сказать. Выслушайте меня. Дайте мне всего несколько минут?

— Патрик, оставь ее.

Начальник тюрьмы отпустил женщину.

— Говори, — Его Преосвященство указал Магдалене на стул.

— Пусть он выйдет — попросила женщина. — Это личный разговор.

— Подожди за дверью, Патрик — приказал Жан–Марк.

— Но это не положено, Ваше Преосвященство.

— Ничего, сделаем исключение.

— Но я хотя бы свяжу ей руки. Вы даже не можете себе представить, на что способны эти порождения ехидны.

— Почему же не могу. Я еще пока не лишен чувства воображения, — улыбнулся, вспомнив о школе для сочинителей судебных историй, Его Преосвященство. — Но с Божьей помощью я справлюсь с этой ядовитой змей, да и ты стой за дверью.

Патрик вышел из кабинета. Его Преосвященство налил в бокал вина и протянул ее

Магдалене:

— Пей и рассказывай, только быстро — у меня вот-вот должно начаться заседание комиссии.

Женщина выпила, вытерла рукавом губы и стала быстро рассказывать.

— Ваше Преосвященство, у меня есть Винилины книги.

— Кто такая эта Винила и что это за книга? — спросил Его Преосвященство.

— Винила — это прорицательница….

— Ага, значит ведьма. Хорошо, продолжай.

— Легенда гласит, — продолжила свой рассказа Магдалена, — что Винилины книги попали в Аргонею пять веков назад…

— Что такое Аргонея?

— Аргонея, Ваше Преосвященство, это огромный материк, что ушел под воду пять тысяч лет тому назад.

— Если он ушел под воду, — усмехнулся Его Преосвященство, — то как же уцелели книги?

— Книги не тонут, Ваше Преосвященство — спокойно ответила Магдалена.

— Допустим, — согласился Жан–Марк. — Но ты сказала книги, а мне сказала, что у тебя есть одна книга, а где остальные?

— Да вы не перебивайте меня, Ваше Преосвященство, а слушайте.

— Хорошо, продолжай, — согласился Его Преосвященство.

— Так вот, эти книги Винила предложила купить за неслыханную цену Аргонейскому царю. Государь посчитал, что девять сомнительных свитков того не стоят.

— Никто, будучи в здравом уме, — ответил он на предложение, — не станет этого делать, женщина.

Винила как только услышала отказ царя, тут же сожгла три свитка и предложила ему оставшиеся шесть за первоначальную цену.

— Да ты с ума сошла! — воскликнул государь.

Тогда женщина сожгла еще три книги и снова повторила свое предложение.

— Да я прикажу тебя за это бросить к голодным львам!

— А разве в твоей этой Аргонее водились львы?

— Разумеется.

— Врешь, колдунья! — Жан–Марк сильно хватил кулаком по столу. — Львы и прочие хищники были сотворены Создателем на Земле, а не на какой-то там дьявольской Аргонее.

— Ваше Преосвященство, мы говорим с вами сейчас не о сотворении Земли, а о Винилиной книге — вернула разговор в русло темы Магдалена. — Если хотите, то позже мы могли обсудить и вопросы мироздания.

— Упаси меня Господи от подобных дискуссий с ведьмой — Его Преосвященство быстро перекрестился, поцеловал свои пальцы и продолжил: — Продолжай лучше говорить о книге.

— Так вот, — продолжила Магдалена, — Винила только усмехнулась в ответ на царскую угрозу. Взяла, да и сожгла еще две, и тут же попросила за оставшуюся книгу еще большую цену!

Наконец государь понял, что рукописи эти непростые, и купил уцелевшую книгу, после чего Винила исчезла. Эта книга сейчас хранится у меня — закончила свой рассказ Магдалина.

Его Преосвященство встал. Походил, разминая затекшие ноги, по кабинету. Вновь сел за стол и спросил:

— Почему же ее не нашли во время обыска… твою эту книгу?

— Потому что она спрятана в потайном месте. Если вы отпустите меня, я укажу вам место, где она хранится. С помощью этой книги вы можете изменить свою судьбу. Вы можете стать, например, святейшим папой, управлять миром…

— Почему же ты не купаешься в богатстве, а сидишь в тюрьме? — усмехнулся Жан-Марк. — Почему не управляешь миром, а вскоре сгоришь на костре?

— Потому что посвященный, а я таковой являюсь, не может воспользоваться знаниями и силой в ней содержащейся.

— Ага, так ты у нас посвященная!

— Да.

— Ну, вот — криво улыбнулся Его Преосвященство, — а говоришь, что осуждена напрасно. Нет, дочь моя, наш суд никогда не осудит невиновного человека.

— Ваше Преосвященство, за достойную сумму денег наш суд осудит, кого угодно…

вам ли этого не знать…

— Молчи! Порождение ехидны! — Его Преосвященство стукнул кулаком по столу. — А лучше говори, что в этой книге?

— Я осуждена, — продолжала, не взирая на окрик, Магдалена, — Ваше

Преосвященство, не по этому делу, а по наговору его сия…

— Прекрати болтать, грешница, а то я прикажу вырвать тебе язык! Его сиятельство не стал бы порочить безвинную душу. Сама сказала только что, что ты посвященная. Стало быть, ведьма. Где твоя книга, колдунья!? Укажи ее местонахождение. Я с ней ознакомлюсь, и если она действительно может то, о чем ты только что рассказала, то я помогу тебе вновь обрести свободу.

— Я укажу место, вы заберете книгу, а меня сожгут на костре.

— Даю тебе слово, — пообещал Его Преосвященство. — Если книга действительно стоящая, то я тебя освобожу.

— Вы не обманете меня?

— Я же сказал, что нет.

— Поклянитесь.

— Может быть, мне еще стать на колени перед ведьмой? — возмутился Его

Преосвященство.

— Я не ведьма!

— Говори, где твоя книга?

Магдалена, приложив к губам палец левой руки, указательным пальцем правой подозвала к себе Его Преосвященство.

— Нас могут подслушать — тихим голосом объяснила она Жан–Марку.

— Говори — подставляя свое ухо к женским губам, приказал Его Преосвященство.

На следующий день Магдалену в клетке для диких зверей привезли на площадь. Там уже бесновалась празднично одетая по поводу сожжения ведьмы толпа. Тюремщики вытащили обреченную из клетки и передали палачу. Рядом с ней поставили клетку, в которой сидела черная кошка. Палач вывернул руки осужденной и потащил к ее обложенному соломой постаменту.

— Стой смирно, — Возведя ее на эшафот и прислонив к столбу, приказал палач, — Стой смирно, если не хочешь долго жариться на огне.

Палач поднял валявшуюся на эшафоте веревку и крепко, так что невозможно было вздохнуть, привязал ее к столбу.

— Он меня не обманет. Он же обещал, — бормотала женщина. — Ведь он дал слово.

— Грош цена слову сатаны, — затягивая последний узел, сказал палач. — Он всех обманывает.

В это время к эшафоту подошел Его Преосвященство.

— Вот твоя книга, ведьма. — Сказал Его Преосвященство и поднял над головой обтянутый телячий кожей манускрипт. — Я положу рядом с тобой, чтобы лучше горел костер.

— Но это не моя книга! Люди, он обманул меня! Он взял мою книгу, а в костер

кладет, пустую бумагу. Ваше Преосвященство, вы украли мою книгу. Вы обманули меня. Как вам не совестно? Вы будете гореть за это в адском огне.

— Закрой ей рот, — приказал Жан–Марк.

— Не сжигайте хотя бы кошку, — жалостливым голосом попросила Магдалена. — В

чем повинно перед вами бедное животное?

— Молчи, сатанинское отродье, — истязатель сильно ударил Магдалену по лицу. Голова ее безвольно упала на грудь.

— Поджигай, — приказал Его Преосвященство, и быстро перекрестившись, пошел к трибуне для официальных лиц.

Палач поднес факел к соломе. Она вспыхнула синеватым пламенем и тотчас же яркие жаркие языки пламени коснулись ног Магдалены.

Женщина очнулась, подняла голову и, взглянув к уже усевшемуся на свое место преосвященству в глаза, крикнула:

— Будьте вы прокляты! — крикнула Магдалена в пасмурное осеннее небо и добавила,

— и те, в чьи руки попадет эта книга!

— Гори! Гори, ведьма! Гори! — Радостно заорал собравшийся на площади народ. — Гори!

В костер полетела клетка с кошкой.

И тут произошло невероятное. Ведьма вместо того, чтобы гореть, стала растворяться в воздухе, за ней веселой трусцой побежала черная кошка, а вместо них на костре загорелось Бог весть откуда взявшееся соломенное чучело. В шуме пламени слышался демонический смех.

— Ведьма колдует! Ведьма колдует! — Народ бросился бежать с площади. За ними бросились официальные лица.

Палач, видевший за свою карьеру и не такое, остался возле костра и поддерживал пламя до тех пор, пока на его месте не осталась только груда синеватого пепла. Истязатель собрал его в мешок и высыпал пепел в специально вырытую для этого

яму.

— Отче наш…

Прочел он молитву и забросал яму землей.

— Вы не боитесь быть проклятым, мой друг? — Закончив рассказ, спросил ректор у

Яблонского. — Не боитесь, так сказать, кары небесной!?

— А вы, Дмитрий Алексеевич? — Вопросом ответил Яблонский.

— Я, мой милый, прожил на свете столько, что уже ничего не боюсь, а вам жить еще да жить. Так что подумайте?

— Да шучу я, шучу, — поспешил успокоить ректора Яблонский. — Подтруниваю. Не нужна мне ваша книга, я хочу остаться в столице.

Дмитрий Алексеевич пробарабанил по столу своими аристократическими пальцами ритмический рисунок и сказал:

— Я пригласил вас сюда, мой друг, не в КВН играть! Не сценарий для институтского капустника писать, а по серьезному делу. Поэтому шутки в сторону.

Ректор замолчал и принялся чиркать шариковой ручкой пометки на полях лежавшего перед ним документа. Закончив, он продолжил:

— Дело ваше. Вы можете в нее влюбиться, жениться, нарожать с ней кучу прелестных дитятей, но книга в кратчайшие сроки должна лежать вот на этом, — Дмитрий Алексеевич ударил кулаком по полированной поверхности, — столе. В противном случае,

я вас в порошок сотру. Зарубите себе это, мой друг, на вашем греко–римском носу. Ну, а если все пройдет гладко, то вы получите свободное распределение. И оставайтесь себе Бога ради в столице. Я только буду этому рад. Ну, собственно и все! На этом будем считать разговор законченным.

Ректор протянул студенту руку. Яблонский пожал крепкую сухую ладонь и направился к выходу.

— Да, вот еще что, — остановил Яблонского хозяин кабинета и, протянув ему коричневую сторублевую купюру, сказал:

— Это вам на любовные расходы: кино, вино и прочие деликатесы.

Картина пятая

Со дня знакомства Яблонского с Кате

...