автордың кітабын онлайн тегін оқу  Монетное счастье

Ростислав Жижченко

Оглавление

«Ты гость здесь, Лёха. Красивый, любопытный, желанный гость. Но гость. У тебя есть билет обратный. А у меня… выбора нет».

Из дневников Всеволода Игнатьева

ЧАСТЬ 1. ПОБЕГ

Глава 1

Дождь стучал по жести козырька не каплями, а сплошной ледяной дробью. Город поплыл за мутным стеклом автобусной остановки, расплылся в мареве фонарей и фар. Я прижал её к холодной кафельной стене, заваленной похабными надписями, и мир сжался до точки — до её вздоха, смешавшегося с шипением шин.

— Можно тебя? — прошептал я ей в мочку уха, в крошечное серебряное кольцо.

Это был не вопрос. Это был код доступа, пароль, который мы придумали за час до этого в душном подвальчике, где пахло пивом и влажным свитером. Она не ответила. Ответом был её язык — горячий, с горьковатым привкусом дешёвого вина, и пальцы, вцепившиеся в мой кожаный пояс так, будто я был единственной точкой опоры в этом падающем мире.

Она оторвалась, запрокинула голову. Стриженые пепельные волосы слиплись на висках. Капли дождя стекали по её шее, исчезая в вырезе чёрного платья.

— На пару ночей? — её голос был хриплым от крика под музыку.

— И снов, — выдохнул я, целуя мокрую кожу под челюстью. — На столько снов, сколько поместится.

Она рассмеялась, и этот смех перебил гул города, вой сирены где-то вдали. Мы были двумя пьяными пиратами, укравшими лодку посреди шторма. Нас не было в списках пассажиров.

— Они смотрят, — сказала она, но не отстранилась.

Я поднял взгляд. За стеклом остановки, в тёплом жёлтом свете салона, сидели трое. Пожилая женщина с авоськой, косившаяся на нас с праведным гневом. Подросток в наушниках, равнодушно уставившийся в телефон. И мужчина в деловом костюме — он смотрел прямо на нас. Не осуждающе. С тоской. Как на уходящий поезд, на который он опоздал.

Смотри, смотри, — подумал я. Вытаскивай свои секреты из наших карманов. Мы и сами не знаем, что там.

Я показал ему язык. Девушка фыркнула.

— Ты ненормальный.

— Это комплимент?

Автобус, брызжа грязью, подкатил к остановке. Двери со вздохом раскрылись. Тёплый спёртый воздух, пахнущий мокрой шерстью и усталостью, ударил в лицо. Мы оторвались друг от друга. Мир снова распахнулся, шумный и требовательный.

— Едем? — она кивнула на автобус.

В салоне было безопасно. Сухо. Предельно понятно. Можно было доехать до её дома, до моей общаги, до конца маршрута, где всё встанет на свои места: она станет просто девушкой с завтрашней парой, я — парнем с невыполненным курсачом.

Я взял её за руку. Холодные пальцы сжались вокруг моих.

— Нет.

Я рванул её за собой, выскочил из-под козырька обратно в объятия ливня. Ледяная вода хлестнула по лицу, затекла за воротник. Мы бежали по пустынному проспекту, обливаясь смехом и брызгами из-под колёс редких машин. Бежали не от чего-то. К.

Куда? Не знали. Главное было — движение, этот безумный ритм, выбиваемый сердцами и подошвами по мокрому асфальту. Мы свернули в арку, во двор-колодец. Здесь пахло мусорными баками и сырой штукатуркой. Но над нами, в разрыве между крышами, висело чёрное, промокшее насквозь небо, и оно было бескрайним.

Я прижал её спиной к холодной кирпичной стене. Мы оба тяжело дышали. Пар от дыхания смешивался в одном облаке.

— Куда мы прибежали? — спросила она, и в её глазах танцевали огоньки с улицы.

— В будущее, — сказал я. — На пару минут вперёд.

И снова поцелуй. Уже не торопливый, не украденный. Занявший своё законное место здесь и сейчас. Мои руки нашли её бёдра под тонкой тканью платья. Её ладони забрались мне под мокрую футболку, касаясь рёбер, и от каждого прикосновения по коже бежали мурашки — не от холода.

Я оторвался, чтобы вздохнуть, и упёрся лбом в холодный кирпич рядом с её головой.

— Меня зовут… — начал я.

Она приложила палец к моим губам.

— Не надо. Не сейчас. Давай просто будем. Тёплыми пальцами на плече. Солнцем, что жжёт висок завтра утром.

Я закрыл глаза. Она была права. Имена, биографии, должности — всё это был мусор, который мы смыли с себя этим дождём. Осталось только это: две тени в проходном дворе, два набора нервных окончаний, два голодных рта.

Где-то далеко хлопнула дверь подъезда. Мы замерли, прислушиваясь. Но шаги удалились в другую сторону.

— Холодно, — прошептала она, и её тело содрогнулось мелкой дрожью.

Я снял с себя промокшую насквозь кожаную куртку — тяжёлую, как доспехи, — и накинул ей на плечи. Запах мокрой кожи, табака и моего дезодоранта. Она укуталась в неё, подняв воротник.

— А ты?

— Я огнедышащий, — пошутил я. — Мне не холодно.

Это была правда. Внутри горел костёр, разведённый её взглядом, её смехом, её «можно».

— Знаешь, что я хочу? — она прижалась ко мне, и её голос прозвучал прямо у меня под сердцем.

— Что?

— Хочу, чтобы этот дождь шёл вечно. Чтобы автобусы все сломались. Чтобы город забыл про нас.

Я не ответил. Просто держал её, чувствуя, как её дрожь постепенно стихает, растворяясь в моём тепле. Мы простояли так, может, минуту, может, десять. Время сбросило счёт. Оно текло не вперёд, а по кругу, замыкаясь в нашем дворе.

Потом она выдохнула и отстранилась. Глаза её были серьёзными.

— У меня завтра в девять практика. А у тебя?

У меня было «ничего» и «всё» одновременно. Курсовая, которую я забросил. Встреча с другом, который звал махнуть в понедельник на Кавказ. Жизнь, которая ждала за стенами этого двора.

— У меня есть сейчас, — сказал я.

Она улыбнулась улыбкой, которая была обещанием и прощанием в одном флаконе.

— Тогда давай потратим его без остатка.

Мы вышли из арки обратно в свет фонарей. Дождь уже стихал, превращаясь в мелкую морось. По проспекту, освежающе пустому, шёл последний ночной трамвай, позванивая на стыках рельс. Мы погнались за ним, как дети, и вскочили на подножку уже на ходу, едва уцепившись за поручни. Контролёра не было. В вагоне, пахнущем озоном и старым деревом, были только мы да полусонная вагоновожатая за перегородкой.

Мы упали на деревянное сиденье, обнявшись, мокрые, смешные, счастливые. Трамвай, поскрипывая, повёз нас в неизвестном направлении, мимо тёмных витрин, спящих парков, мостов. Мы молчали. Говорили наши руки, переплетённые пальцы, её голова на моём плече.

Она уснула на пятой остановке. Я не спал. Я смотрел в чёрное окно, где отражалось наше смазанное двойное изображение, и ловил себя на мысли, что хочу запомнить этот момент навсегда. Запомнить её вот такой — спящей, с ресницами, слипшимися от дождя, в моей огромной куртке. Запомнить себя — этого мокрого, безумного, верящего в бесконечность ночи парня.

Это и было тем самым «можно». Краденым временем. Поцелуем, вырванным из пасти уходящих часов. Мы уже начали писать свою историю, даже не зная, чем она закончится. Или — чем она закончилась для нас десять лет спустя, когда я, сухой и в костюме, буду смотреть на спящего в трамвае незнакомца и вдруг, остро, как удар под дых, вспомню вкус того дождя на её губах.

Трамвай звякнул, замедляя ход. Конечная.

ГЛАВА 2

Мы вышли на конечной — в районе, где город обрывался пустырями и пятиэтажками-«хрущёвками». Дождь окончательно прекратился, оставив после себя хрустальную, звенящую тишину и лужи, в которых тонули отражения редких фонарей.

Она проснулась сразу, как только трамвай дёрнулся на последнем стыке рельс. Открыла глаза — сонные, незащищённые — и на секунду не поняла, где она. Потом увидела меня, и в уголках её глаз собрались лучики.

— Мы где?

— На краю света, — ответил я, помогая ей подняться. — Или в его центре. Зависит от точки зрения.

Мы побрели по пустому асфальту, не зная дороги. Наш путь определяли случайные повороты: налево, потому что там пахло сиренью из чьего-то палисадника, направо, потому что хотелось увидеть, что там, за гаражами. Я всё ещё был в одной мокрой футболке, но холод отступил перед странной, внутренней лихорадкой. Каждая клетка пела.

— Замёрзнешь, — сказала она, сняв с плеч мою куртку. — Надевай.

— Не отдам. Тебе идёт.

В итоге мы натянули её вдвоём, как одеяло, засунув руки в одни рукава. Шли, спотыкаясь, как сиамские близнецы, и ржали над собственной нелепостью. Мы были единым четырёхногим, многоруким существом, только что родившимся на этой мокрой от дождя планете.

— Смотри, — она указала под ноги. — Лёд.

Последние лужицы схватились тонким хрустальным ледком по краям. Я аккуратно наступил ботинком на край одной из них. Раздался звонкий, чистый хруст.

— Мне нравится этот звук, — прошептала она. — Звук зимы, которая сдаётся.

Мы стали крушить лёд на всех лужах по пути, устраивая тихий бессмысленный погром. Хруст, треск, брызги ледяной крошки. Это было так же важно, как и наш поцелуй час назад. Так же безответственно. Так же прекрасно.

Наконец, мы вышли к пятиэтажке, отличавшейся от других только выцветшей вывеской «Комнаты посуточно» над запертой стеклянной дверью. Рядом горел единственный жёлтый глаз окна — дежурка.

Комната оказалась на последнем, пятом этаже, в конце длинного коридора, пахнущего хлоркой, тлёным ковром и чужими жизнями. Ключ скрипел в замке, будто протестуя против нашего вторжения.

Внутри было то, что и должно было быть: опустошённая коробка мира. Две односпальные кровати, придвинутые друг к другу. Тумбочка с окурками в стеклянной пепельнице. Зеркало в пожелтевшей пластиковой раме. Коврик с вытертым оленем. И окно — огромное, от пола почти до потолка, занавешенное старой полупрозрачной тюлью.

Она первым делом подошла к окну и отдернула занавесь.

— О, боги, — выдохнула она.

Я встал рядом. Окно выходило не на улицу, а в чёрную бездну — пустырь, а за ним начинались поля, уходящие к тёмному лесу на горизонте. И над этой тьмой — небо. Не городское, засвеченное, а настоящее. Глубокое, бархатное, усыпанное звёздами до самого края земли. Млечный Путь висел над крышами гаражей, как забытый кем