Я — слово. Моя фонетика —

Воскресшая песнь Титаника.

Все сходится: с долей мистики,

Но нужно познать азы.

Моя плохая генетика,

Твоя дурная ботаника

В угоду чудной лингвистике

Находят общий язык.

Остроты — моя эстетика.

Всегда ли довольна ими я?

Тут впору и разрыдаться, и

Восторженно завизжать.

Моя плохая генетика,

Твоя веселая химия

Вступают легко в реакцию.

Продукта не избежать.

Я — сердце. Мои артерии

Вливаются во вселенную.

Дуальность — одна из множества

Ее бесконечных черт.

Энергия и материя,

Константа и переменная

Друг друга ведут. И сложится

Их путь. Все равно, зачем.

Органика и синтетика,

Легчайшее все и трудное —

Все правильно. Как и многие

Феномены бытия:

Моя чудная генетика,

Твоя генетика чудная

И прочая биология

На свете всего и всея.

Все, что мы делаем — выбор. Все, что его направляет — рок.

Гнуть свою линию. Двигаться в новый день, куда ляжет нить.

То, что мы встретились на перекрестке всех возможных дорог,

Что мы могли пройти — это чудо. Иначе не объяснить.

Вряд ли я двигаюсь с тем же, что ты — но уж, конечно, не без.

И все, что сказано шепотом, просят нас повторить на бис.

Там, откуда мы родом, всех принимают всегда без виз,

Там — облака, как большие киты в синей воде небес.

Конусы елей стремятся ввысь, сладко в глазах рябя,

Мягкие волны лижут песок, небо собой дразня.

Я обращаюсь к тебе на вы — к каждому из тебя,

В том числе, к тем, кто в тебе является кем-нибудь из меня.

Всякое умение просит сколько-то сил и дней,

Чтобы потом нас вести по жизни легко, словно скользя.

Я умею сложное. Этому научиться сложней.

Я умею простое. Этому научиться нельзя.

Можно вдыхать спокойствие, там, где сосны кругло шумят,

Там, где врезается в гладь воды остроконечный мыс.

Я понимаю жизнь среди этих сосен, лаванд и мят.

Вряд ли умею то же, что ты — но в этом, пожалуй, и смысл.

Каждое время и место имеют свой запах, и цвет, и звук.

Каждая сила, живущая в нас, непременно имеет вектор.

Может быть, в разные стороны эти векторы нас зовут.

Может, мы разных оттенков и нот — но мы составляем спектр.

Тихим весенним счастьем на нас льется вода небес.

Капли дождя по зелени листьев прочерчивают пути.

Глядя на них, смеется внутри нас каждый ангел и бес.

Все, что мы делаем — выбор. Мы знаем: лучшее — впереди.

Красные сердца февраля.

Белые зимы лепестки.

Не спеши меня поздравлять:

Все ещё сомненья жестки,

По ночам на них не уснуть,

По утрам больна голова…

Да, я нагадаю весну.

А кому меня баловать,

Кроме всех остальных меня?

Я — сама себе чудеса.

Синева короткого дня,

Серые зимы небеса,

Черные деревья и мир,

Сжавшийся до точки меж глаз.

Бесконечность — в сущности, миг.

Да, я сделала, как смогла.

Если делать, как не могу,

Получается ни черта.

Вкус железа у нервных губ,

На блокнотом листке черта,

Предыдущие в хлам листки

И надеждой плачущий взгляд.

Белые зимы лепестки.

Красные сердца февраля.

И пускай не богат однокомнатный мой дворец,

Да и нет у меня ни черта — ни полка, ни знамени,

День за днем, отсекая лишнее, как творец,

Я воздвиг себе памятник.

Ироничен, как все, что являет мой ум живой

(Так смешно, что аж плакать хочется),

Он вознесся ввысь непокорной своей главой

Во дворе. Близ песочницы.

Да, руками его не потрогать и всех не объять частей —

Ни с Роденом вашим, ни с Клодель не сравнительно.

Я стою во дворе, отгоняя весь день от него детей,

И не нравлюсь родителям.

За квартиру им не заплатишь, его нельзя откусить —

Даже у гранита науки здесь преимущество.

Но налогом его не обложишь. Уже и на том мерси.

Он, вообще, индикатор сущего:

Если люди его увидят, так сразу пойдет молва,

Что он глуп, и уж слишком задрана кверху его глава,

И что все мои навыки — только слова, слова, слова…

Вы добейтесь сперва!

Никакой агрессии, я спокоен, как мертвый йог.

Отрешен от зависти и от недобрых знамений.

Я, вообще, больше так не могу. А тут взял — и смог.

И воздвиг себе памятник.

И пока существуют поэты, я, вроде как, не уйду.

Если вы не мои поклонники — значит, неучи.

Я же с Пушкиным и Горацием стану в одном ряду.

Остальное все — мелочи.

Может, и хватит в себе рыться.

Сделать паузу в этом неврозе.

Может, так бы я и хотел.

Но — я всего лишь простой рыцарь,

Утонувший в жизненной прозе.

Я пишу себе список дел:

Выдержать цвет своего флага;

Свои не забыть нужды,

Головой упираясь в твердь.

И — я бы хотел перестать плакать,

Но не навсегда — потому что

Навсегда означает смерть.

Сущность моя не сходит на нет,

Но ни признаков, ни свойств ее

Не прочесть на чистом листе.

Странные вещи приносят мне

Эстетическое удовольствие.

Я — довольно странный эстет.

Странные вещи, если уж так

Разобраться — мое естество.

(Может быть, я шучу).

Я в них плутаю, и иногда

Я хочу не-знаю-чего.

А иногда хочу

Просто — в беседке вдвоем скрыться.

Луной и друг другом греться.

Все понять по фразам оборванным.

Я — неуклюжий простой рыцарь.

Ты — дама моего сердца

(и других внутренних органов).

Да, так бывает, когда — предел.

И ни капли уже не выжать.

И погасли огни вдали.

Лучшее из всех возможных дел

В этом случае — просто выжить.

Вынуть голову из петли.

После — все здорово: жить без сна,

Неистово развлекаться,

Хохотать и любить джаз.

Впрочем, ты знаешь. Тебе ли не знать,

Что воскресшие камикадзе

Получают второй шанс.

Монстр из детства с когтистой лапой,

Ведая правду и кривду,

Заставит нас сделать выбор —

Только между не мамой и папой,

А Сциллою, и Харибдой,

И чревом огромной рыбы.

Камнем идти ко дну, проклиная битву —

Не в океане купаться.

Это, словно впадая в транс,

Думать: лучше бы выбрал яд или бритву.

Но воскресшие камикадзе

Не упустят второй шанс.

Потравить в голове тараканов, потом побриться.

К берегам прибиться,

Обойдя все мели.

Ты — моя дама сердца, а я — твой рыцарь.

Петля пригодится.

Повесим качели.

Запылился дорожный плащ. Это звезды ссыпались мне в карманы.

Сил осталось не много — вряд ли разглядишь и под микроскопом…

Как добрался? Все очень просто: с утра откушал небесной манны

И поймал по дороге всадников Апокалипсиса автостопом.

А до этого я скользил годами по простыне пустыни,

Перепрыгивал через горы, шагами мерил морскую гладь…

Не замерз ли? Да нет. Я помню одно: однажды мы все остынем.

Эта мысль заставляет собраться — и изо всех своих сил пылать.

Я неделю почти не спал, и бодрился амброзией и нектаром,

И бежал за своею тенью, как за Иисусом — апостол Марк.

К воскресенью явились адские псы — проклятием или даром —

И уселись у ног, окружив — словно волки бесстрашную Жанну Д’Арк.

Так бродил, собираясь с силами, защищенный их тесным кругом,

И уже за улыбку стал принимать зловещей пасти оскал.

Как добрался? Весьма банально — я одолжил телепорт у друга

И, слегка поблуждав по галактикам, эту улицу отыскал.

Был рассвет. И кровавое солнце над теплым домом твоим стояло.

Я спешил к тебе, рассуждая о том, что завтра тебе приснится.

И когда ты стоишь, укутавшись утром в сонное одеяло,

Поднимая руками веки, пытаясь приклеить к бровям ресницы,

Чтоб глаза держались открытыми и не щурились, засыпая,

Я срываю в саду слова — и тотчас бегу к тебе с их букетом.

К сожалению, по дороге половину я рассыпаю —

Да и сам слегка рассыпаюсь… Ну и черт с ним. Я не об этом.

Я о том, как прекрасно жить в этом самом миге — здесь и сейчас,

Ощущая его каждой клеткой и радуясь каждому дзэн-моменту,

От восторга слегка подрагивая, словно на сквозняке свеча,

И любуясь рассветом, что небо связывает своей алой лентой.

Закрывая глаза, в темноте я видел пылающий твой очаг —

И шагал к нему (это сердце твое всех солнц веселей сияло),

Чтоб наполнить живящим светом резервуары погасших чакр,

Чтоб увидеть как ты, укутавшись в это сонное одеяло,

Поднимаешь руками веки, пытаясь приклеить к бровям ресницы…

Улыбнись же. Стряхни ненастье и самой вкусной воды испей.

Как добрался? Я прилетел сюда… на огромной трехглавой птице.

Я кормил ее… глупыми сказками. Не такими. Еще глупей.

Провожали меня, кислотою рыдая вслед… ну, скажем, наяды.

И от слез их остался след на плаще — золотистый, почти галун.

Нет, я вряд ли хочу рассказывать, сколько крови испил и яда.

Лучше я расскажу о невероятном свете безумных лун,

О балах, что достойны в прозе быть воспетыми и в стихах,

И о письмах, что, не решаясь отправить, сжигал по ночам в конвертах.

Нет, я вряд ли хочу рассуждать теперь обо всех своих смертных грехах

(Ведь они, скорее всего, приобрели уже статус бессмертных).

Понимаешь, ведь я прошел через тысячи храмов и сотни ашрамов,

Собирая себя, как конструктор или мозаику — с миру по нитке.

Резюмирую: мне лишь пришлось узнать, что я весь состою из шрамов

И неплохо бы было приобрести индульгенции. Оптом. По скидке.

Ну, да что мы все обо мне. Я пришел к тебе, как к своей святыне,

Чтобы видеть и слышать, жадно запоминая каждую фразу.

Я — герой, тут сомнений нет. Но и ты — довольно-таки богиня.

Только мир — ни о ком из нас. Или, может быть, обо всех — и сразу.

И когда что-то плохо — время свои с усмешкой достанет ластики,

Чтоб стереть наши «22» («42») с полей (яровых и озимых).

Просто «все хорошо» — история из разряда такой фантастики,

До которой бы не додумались ни Стругацкие, ни Азимов.

Ну, и ладно. Если для счастья решили жить — то пора! (ради оного).

Мы уж вынесем легкости бытия, над головами кружащие.

Нам ли чеховских убояться ружей иль топора Родионова?

Мы, в конце концов, не такие уж твари (тем более, не дрожащие).

Я тебе улыбаюсь — жарко, и сумасшедше, и беспрестанно.

И тем самым — держу твои веки, сопротивляясь сна катастрофе.

Запылился дорожный плащ. Это звезды ссыпались мне в карманы.

Все они — твои. До единой. Прошу, налей мне чашечку кофе.

автордың кітабын онлайн тегін оқу кровения ОтАнастасия Мизинова

Анастасия Мизинова

кровения От

Оглавление

автордың кітабын онлайн тегін оқу кровения От
Анастасия Мизинова