Часть I

Великая и многоликая

Глава 1

У каждого была мать

 

Проживешь ли ты жизнь в наших краях,

отведаешь молока и крови горбатых зебу?

Станешь ли спать под открытым небом

и расписывать тело свежей глиной?

Черпать ладонями воду и сладкие зерна

и страдать от голода в засушливый год?

Будешь жить вольной жизнью или выберешь город?

 

 

Ты стоишь на границе миров:

один уходит, другой сам себя разрушает.

Между ними лежит твой путь.

Сохрани же любовь и радость остаться собой,

полноту мгновений,

счастье быть рядом с кем-то,

решимость меняться.

Потребность делиться горем и радостью,

вместе смеяться.

Если будешь так жить день за днем,

оставаясь собой везде, даже в собственном доме,

научишься слушать, но не судить,

тогда ты будешь женщиной, дочка.

 

Мама, Элен Дельфорж

Принимаете вы это или нет, ваши отношения с матерью – одна из самых значительных сил, сформировавших вашу жизнь. У всех была мама. У некоторых из нас мать есть до сих пор. Для кого-то это – большое счастье, для кого-то – тяжкая обуза. Чьей-то матери уже нет в живых, но ее образ продолжает оставаться важной частью психики, поддерживающей или ранящей, обнимающей или отвергающей, одобряющей или обвиняющей. Внутри каждого из нас звучит материнский голос, тон которого может варьироваться от доброжелательного до разрушающего, оказывая не всегда осознаваемое, но почти всегда мощное влияние на наш выбор и поведение. Мы пытаемся угодить маме, пытаемся противостоять ей, спорить, оправдываться, уговорить, обмануть, объяснить, отблагодарить. Нам двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят, а мы все плачем по своим матерям, по нехватке их любви, принятия, простой человеческой доброты, такой, какой мы себе ее представляем.

Матери бывают разные. Способность быть матерью в первую очередь – вопрос физиологии, а не определенного психологического состояния, как хотелось бы многим из нас. Матерью может стать совсем юная девушка или зрелая женщина, счастливая или несчастная, психологически благополучная или психически нездоровая. Матерями становятся по собственному желанию или вопреки ему. Матери с волнением и радостью ждут своих детей или жаждут отделаться от них. Матери живут жизнью своего ребенка или сосредотачиваются на собственных потребностях и интересах, иногда идущих вразрез с детскими желаниями. Мы не выбираем своих матерей, и пусть эзотерический взгляд предлагает альтернативные идеи (например, что именно дети выбирают своих родителей) – я не разделяю эту ничем не подкрепленную теорию, которая в конечном счете вешает на детей дополнительное чувство вины за якобы их собственный выбор. Мы не выбираем родиться в определенной семье, не выбираем обстоятельства своего рождения – это то, что дано по факту, каким бы справедливым или несправедливым нам это ни казалось.

Мать – одна из существенных данностей человека. Данность, которую необходимо принять, ведь независимо от того, нравится вам ваша мать или нет – другой у вас нет и не будет. Равно как и не было другой возможности прийти в этот мир, кроме как через свою мать. Родившись у другой матери, вы не были бы собой: это был бы другой человек, с иной внешностью, наследственностью, психикой и судьбой.

Несмотря на социальный стереотип матери как источника добра (к данному мифу мы будем неоднократно обращаться на последующих страницах этой книги), в действительности образ матери противоречив, и этим она не отличается от других людей. Более того, любая мать не исчерпывается своей материнской ролью – прежде всего она человек. Человек со своими сильными и слабыми сторонами, чувствами, эмоциями, ценностями, убеждениями, мечтами, психологическими травмами, собственным детским опытом, ограничениями и ресурсами.

Возраст матерей на момент рождения и воспитания ребенка часто более юный, чем возраст их детей, когда они начинают переосмыслять и осуждать родительское отношение. Случается, что сорокалетние «мальчики» и «девочки» продолжают выставлять счета за события многолетней давности, происходившие, когда их родители были вдвое младше их самих. Это, конечно, не означает, что совершенное против вас в детстве нужно оправдать, забыть или вытеснить. Нет. Но иногда этот судебный процесс над прошлым затягивается и затягивает в себя настоящее человека, ту жизнь, которую он мог бы наполнить куда более приятными вещами и смыслами, чем затяжные обиды, бесконечная изматывающая рефлексия и месть. Важно помнить, что конечная цель исследования своего прошлого – не поиск виновных, а ваша внутренняя свобода. Да, для того чтобы освободиться от груза непрожитой детской боли и обид, необходимо встретиться с прошлым, со всей силой чувств, которые возникли тогда и остались непрожитыми, но уже не сдерживая их, не убегая, не замирая, не консервируя душевные переживания. Освободиться от этих чувств, дать себе маленькому там и тогда поддержку от взрослого себя здесь и теперь, дать возможность опереться на сегодняшний опыт и реалистичную картину мира. Для этого, конечно, вначале нужно реалистичную картину вернуть или собрать заново, а после – на время вернуться в давние события, назвать все своими именами, возмутиться, разозлиться, оплакать (например, рядом с психотерапевтом). Однако впоследствии необходимо переоценить, отпустить и идти дальше, уже самостоятельно заботясь о своем Внутреннем ребенке, чтобы жить полно и по возможности счастливо, а не запирать себя в «суде» над родителями, затянувшемся на десятки лет, пока время вашей собственной взрослой жизни стремительно движется вперед.

Нет задачи оправдать, нет задачи обвинить, но – понять. Понять, каким образом ваша мама повлияла на вас, как детский опыт отношений с ней влияет на вас сегодня, как материнские предписания и запреты живут в вашей психике. В стиле поведения женщины, особенностях ее взаимодействия с окружающими, во взглядах, ценностях и убеждениях отражается то эмоциональное наследие, которое она во многом получила от своей матери. Это правомерно и для мужчин, но все-таки для женщины материнское влияние и острее, и сложнее.

Образ матери многогранен и, как любой сложный феномен, может быть рассмотрен с разных сторон и на нескольких уровнях. Я выделила четыре таких уровня (рис. 1), но, конечно, могут быть и другие способы систематизации.

В последующих главах мы рассмотрим материнство в контексте названных уровней и углубимся в личные истории, отражающие индивидуальный опыт отношений женщин со своими матерями и общие закономерности таких отношений.

Глава 2

Материнство в социокультурном срезе

Чтобы понять другого человека или определенное событие, важно быть способным менять точку обзора или расширять перспективу. Это применительно и к нашим матерям, равно как и к отношениям с ними. Подобное расширение взгляда может происходить в нескольких направлениях, но два из них мне кажутся наиболее важными. Первое – начать смотреть на маму как на другого отдельного человека, увидеть не только ее материнскую роль, но личность с совокупностью разных качеств, со своей жизненной историей. Второй способ – углубить понимание материнства как такового, от «доброй бытовой мамочки» расшириться в многогранное понимание матери как особенного образа и сложной психической структуры, что мы постараемся сделать в данной главе через исследование Архетипа Матери.

Многочисленные материнские образы в культуре (от наскальных рисунков и древних статуэток до иконописного изображения Богородицы) отражают Архетип Матери – понятие, введенное Карлом Густавом Юнгом в 1916 году в статье «Структура бессознательного» и обозначающее универсальную психическую структуру, составляющую содержание коллективного бессознательного.

Архетип (от греч. arche – начало + typos – образ) – изначальный образ или символ, универсальный для каждого человека. Архетипы проявляются в сновидениях, повторяются в сюжетах мифов, сказок и народных преданиях, накапливаясь в коллективном бессознательном. В свою очередь, коллективное бессознательное – по Юнгу, форма бессознательного, которая отличается от индивидуального тем, что является общей для всех людей.

Архетип Матери имеет множество аспектов и предстает в разных формах и символах. Юнг описывает наиболее типичные из них: мать или бабушка конкретного человека, крестная мать, свекровь и теща, кормилица, няня. «В высшем, переносном смысле – богиня, особенно мать бога, дева (как помолодевшая мать, например, Деметра и Кора), София (как мать-возлюбленная, что-то вроде типа Кибелы-Аттиса или как дочь-возлюбленная – как помолодевшая мать). В более широком смысле – материя, преисподняя, луна, в более узком смысле – как место рождения или происхождения – пашня, сады, утес, пещера, дерево, родник, глубокий источник, <…> в самом узком смысле – матка, всякая полая форма, хлебная печь, чугунок; из животных – корова, заяц и вообще помогающие животные»[1].

Изначально образ Матери был связан с природой. Несмотря на то что многие предания о сотворении мира представляют Творца мужчиной или двуполым богом, существовали верования и в Богиню-Мать. Гесиод, систематизировавший греческую мифологию, поместил Гею – мать-землю – в самое начало генеалогии богов как Мать всего сущего, первопричину, старшую из всех богов греческого пантеона. Ею были рождены не только боги, но и первый человек. Почитание Матери-природы в греко-римской традиции отразилось в культе Деметры и Реи. Широкое распространение почитание женских, материнских культов получило в язычестве и сводится к единому образу Великой Богини-Матери, матери-земли, матери сырой земли (имени, которое встречается во многих русских былинах и пословицах): оплодотворенная дождем земля давала урожай, кормила людей, помогала продолжить род[2].

Богиня-Мать присутствует в большинстве мистерий и мифологий мира, и ее чаще всего наделяют двумя благостными функциями: а) созиданием в разных аспектах: участием в творении мира, плодородием, покровительством над животными; и б) покровительством семье и домашнему очагу. Эти функции во многом стали основанием женской материнской ментальности, образуя архаичный пласт культуры[3]. Однако следует помнить и о другом аспекте женского материнского начала – способности разрушать. По этому поводу Светлана Лютова пишет: «Человеческому рассудку трудно смириться с амбивалентностью явления, рассудку современного европейца – в особенности. И поскольку чудовищным выглядит негативный аспект материнства, фольклор и обыденное сознание отделили его от образа матери – Млекопитательницы, Заступницы, Покровительницы, Утолительницы всех печалей (можно перечислять и все прочие эпитеты Богородицы). Негативный аспект архетипического материнства вызвал к жизни ведьмовские образы мачех, свекровей и тещ всех сказок и семейных драм»[4].

Итак, помимо матери как всеблагого начала (англ. all-good) этот архетип таит в себе мощную разрушающую силу (англ. all-malignant): мать может дать жизнь, но в ее силах и отнять жизнь. С одной стороны, она заботливая, убаюкивающая, обволакивающая, с другой – удушающая и пожирающая. Неблагоприятный архетипический срез матери также описывается как ускользающая мать[5]. Согласно Юнгу, существенные аспекты матери: «ее оберегающая и питающая доброта, ее оргистическая эмоциональность и ее темнота, присущая преисподней»[6]. Однако из-за невозможности уместить и совместить оба материнских аспекта «тень Мадонны была перенесена в ад, где сейчас ведет ничтожное существование в качестве чертовой бабушки»[7].

Между двумя полюсами – положительным и отрицательным – происходит скольжение материнского архетипа и динамика отношения женщины к собственной матери. Нам бывает легко принять мать бытовую и благожелательную, но сложно – противоречивую и двойственную, с ее не только созидательной, но и разрушающей силой, с ее многосторонним влиянием. Распространенных обобщений «все хорошо» или «все плохо» недостаточно для понимания отношений между людьми, тем более – отношений с матерью. Для познания собственной женской природы и жизненной истории важно развить в себе способность интегрировать противоположные материнские аспекты, не расщеплять ее на благостную и несущую зло, даже если первоначально эти векторы кажутся взаимоисключающими. Научиться видеть мать как часть себя и своего внутреннего мира не глазами ребенка, ищущего или даже знающего простой ответ на вопросы: «Что такое хорошо?» и «Что такое плохо?», а глазами взрослого человека, осознающего, что глубочайшая сущность всего лежит за пределами добра и зла.

Материнский образ, как и любой другой архетипический образ, представляет собой константу, обладающую межкультурной универсальностью. То есть если самым разным людям на земле показать женщину с ребенком, питающую младенца грудь или плодородную землю, то большинство из них, независимо от того, в каком обществе они живут, дадут ассоциацию с материнством. Однако особенности представлений о материнстве, понятий нормы, социальных взглядов на материнскую заботу и воспитание ребенка существенно отличаются в различных культурах. Причем трансформируются не только материнские установки, но и образ ребенка, понимание его психологии, значимость его потребностей и особенности взаимодействия с ним. В качестве примера можно привести исследование Натальи Разиной (1994), где была выявлена первостепенная роль культуры в содержании представлений о материнстве. Изучение представлений у женщин разных культур и вероисповеданий (христианство, ислам, буддизм) показало качественные различия в образе матери, ребенка и детско-родительского взаимодействия. Женщины отличались по типу отношения к будущему материнству, отношению к детям и семейным идеалам. Различия проявлялись в их представлениях об оптимальном возрасте рождения ребенка, отношении к абортам, желаемом количестве детей, особенностях воспитания. Таким образом, если на уровне архетипа материнство обладает универсальными чертами, понятными для представителей самых разных культур, то в рамках одной культуры все-таки имеются свои выраженные особенности, которые в совокупности с индивидуальным опытом (и здесь сильное влияние оказывает перенос значимости собственной матери и особенности отношений с ней) определяют индивидуальные представления о материнстве у отдельной женщины. О личном срезе материнства мы будем говорить в следующей главе.

Глава 3

Материнство в личном срезе

Мать биологическая и мать психологическая

«Каждая женщина простирается назад – в свою мать, и вперед – в свою дочь… ее жизнь простирается над поколениями, что несет с собой и чувство бессмертия».

Карл Густав Юнг

Собирая образ матери, познавая ее как человека и то влияние, которое она оказала на дочь, важно рассматривать определенный временной контекст – этап, на котором происходило то или иное событие. Неверно оценивать материнское влияние на ваше становление по ее сегодняшнему отношению к вам. Ваша Внутренняя Мать как часть вашей психики – это в первую очередь мать из вашего прошлого, часто очень далекого прошлого: начиная с периода ее беременности, затем рождения и последующего детства вплоть до подросткового возраста. Многое из того, что вас сформировало, вы не помните, но это не уменьшает его влияния.

Несмотря на то что опыт младенчества и первые детские годы являются наиболее значимым периодом для становления психики, активное развитие личности и важнейшие изменения продолжают происходить вплоть до окончания подросткового возраста. В дальнейшем полученный опыт трансформируется: компенсируется, излечивается или закрепляется, человек движется вперед или зацикливается на произошедшем, замораживая себя в давних событиях, находя подтверждение выводов, сделанных много лет назад на совершенно других людях (что в психологии описывается через два феномена – проекцию и отыгрывание). Во взрослом возрасте мы, конечно, меняемся и расширяем свою идентичность (в той или иной степени), но все-таки базовое в нас формируется очень рано и закрепляется наиболее прочно. Как показывает практический опыт, очень ранние довербальные травмы (о которых мы в первую очередь знаем по рассказам, а не помним) – крайне мощные и способны на протяжении всей жизни пробивать взрослую осознанную личность, проявляясь в приступах сильнейшей, казалось бы, беспричинной тревоги, эмоциональных срывах, непонятных слезах. Такими довербальными травмами может быть раннее разлучение, пребывание в больницах и других учреждениях (где с нами не могли быть родители), физические болезни в младенческом возрасте и сопутствующие им страдания, насилие любого рода.

Если сегодня у вас гармоничные отношения с мамой и вы плохо помните (или предпочитаете не помнить) события детства, это не означает, что прошлое не влияет на вас. По этому поводу я вспоминаю одну из своих клиенток – молодую женщину, которая на первых сессиях рассказывала о своих отношениях с родителями исключительно благостно. Она говорила о том, какая дружная пара ее отец и мать, как долго они вместе, как умеют друг о друге заботиться, как много замечательного в родительской семье. И только спустя время, и то скорее случайно, она упомянула, что в первые семь лет ее жизни отец был алкогольно-зависимым, что дома царило постоянное напряжение и часто случались скандалы. С тех пор прошли годы, и поскольку семья теперь живет счастливо, моей клиентке не приходило в голову, что ранний опыт мог как-то влиять на ее сегодняшнюю личную жизнь, которой она не была удовлетворена. Например, на ее недоверие к мужчинам, стремление полагаться только на себя, низкую самооценку. Влияние детского опыта на близкие отношения во взрослом возрасте я подробно описываю в книге «Любовь и Невроз: путеводитель по вашей истории любви» (2021), а потому в данном случае не стану вдаваться в подробности этого вопроса.

Моя собственная история – противоположная. В детстве я получила достаточно любви и поддержки. Во всяком случае, на сегодняшнем этапе жизни я субъективно чувствую это именно так. Моя мама хотела ребенка, хотя и «предчувствовала», что у нее будет сын (особенности этой материнской фантазии я рассматриваю в одной из последующих глав). Она любила меня, гордилась и любовалась мною в детстве, вдохновляла на смелые поступки и формировала уверенность в собственных силах. В буквальном смысле меня, довольно опасливую малышку, она призывала забраться повыше на детской площадке, преодолевать препятствия (в том числе в буквальном смысле перелезать через заборы, с чем к школьному возрасту я уже отлично справлялась), выражать и отстаивать свое мнение даже в присутствии взрослых, имеющих противоположную точку зрения. И порицала она больше за конформизм, чем за спор. Она учила меня рисковать, без страха и с любопытством относиться к новому, иногда, правда, теряя в своем стремлении чувство меры. Так, однажды, отдыхая в Кавказских горах, мама увлеченно потащила меня, шестилетнюю, по ветхому веревочному мосту, натянутому над ущельем, о чем впоследствии сама вспоминала с ужасом. Ее отчаянность во многом была связана с собственной биографией и крайне тревожным отцом (моим дедушкой), который предельно строго ограничивал ее свободу вплоть до замужества (в которое моя мама сбежала, окончив институт).

Многие годы мама вела борьбу со своим отцом: сначала с реальным, а после – с Внутренним (той частью психики, которая была сформирована под его влиянием). Ее душа была, да и остается, на войне, где мир делится на своих и чужих. Или мы, или они. И даже девизы, созвучные ей, были не из мирной жизни, например: «Не верь, не бойся, не проси» – тюремная поговорка, о которой в частности писал Александр Солженицын в своем произведении «Архипелаг ГУЛАГ» (2021). Когда-то я была для мамы «мы», после – перешла в «они». Сможем ли мы снова повернуть наши отношения в сторону эмоциональной близости и совместности, жизнь покажет. Но прежде чем случился поворот от своего к чужому, от близкого к далекому, прошли годы моего детства, замечательность которого сводится для меня не к благоприятности определенных событий и безоблачности (идиллическим мое детство не было), но к внутреннему ощущению простой радости и звонкости бытия, предельно чуткому восприятию простых и прекрасных вещей. Ведь в конечном счете детство не исчерпывается отношениями с матерью или отцом. Детство шире и разнообразнее. И даже если родители совершали ошибки, оказываясь неправыми и нересурсными, мы не станем обкрадывать себя, забирая удивительное ощущение выпуклости жизни, которое бывает в ранние годы: ощущение волшебства, обнаженность запахов, чудо текущего момента, капели, шлепанья башмаков по первым лужам, сочности яблок из чужого сада, проказ, божьих коровок, отпускаемых с ладони вместе с желаниями, сладости бесцельного сидения на дереве и сока, высасываемого из клевера. К счастью, радость красоты мгновения я легко могла разделить со своей мамой, в молодости особой мечтательной и романтической.

Мама говорила о моих талантах и красоте, интересовалась моими чувствами и мечтами, разговаривала со мной, как со взрослой, избегая уменьшительных слов и упрощенной морали. Она рассказывала о собственной жизни, пожалуй, слишком откровенно для меня в том возрасте. В определенный момент я стала ее маленьким психотерапевтом, что имело плюсы и минусы для моей дальнейшей судьбы. Так происходило до моих двенадцати-тринадцати лет – подросткового возраста, который разыгрался классически, но оказался критическим для моей мамы. Она не принимала перемен во мне, желание действовать самостоятельно, проявлять критичность ни к кому-то другому, а теперь к ней самой: ее мнению, верованиям, ценностям. В конечном счете я действовала ровно так, как она учила – думала своей головой, отстаивала право на свободу и выбор, но теперь я подвергала сомнению ни чьи-то чужие, а ее собственные слова, спорила ни с кем-то другим, а с ней самой, отделялась не от кого-то иного, а от ее сильной и властной фигуры. Наши отношения стали портиться. Как бывает в сказках и жизни, на смену доброй маменьке своевременно пришла злая мачеха – нервная, воинственная и отвергающая. Такие изменения стали новым значимым этапом развития, на котором я смогла научиться отталкивать и отталкиваться в направлении собственной воли и самостоятельной жизни. Без умения противостоять значимым родителям – это едва ли возможно.

Несмотря на то что в семнадцать лет я решила проблему «злой мачехи» удачным замужеством, сбежав от мамы к своему будущему мужу (как когда-то она сама), сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что эмоционально оставалась не сепарированной от нее еще долгие годы. Я негодовала и жалела ее (в частности, в том, что она теперь живет одна и, возможно, одинока), держала удар и подстраивалась, боялась быть на нее похожей, но ожидала с ее стороны одобрения. В конечном счете я прошла через важные задачи: получила опыт любви и поддержки тогда, когда мне это было действительно нужно; опыт противостояния, когда окрепла и могла освоить борьбу; опыт выдерживать сильные смешанные чувства и смирение в невозможности менять, а после – угасание желания исправить как такового. На этом пути были радость, удивление, злость, ярость, усталость и снова злость, множество ранящих конфликтов, боли непонимания и отвержения, откровений и откровенности. Но и теперь это не пройденный путь, и ощущение гармонии периодически обрушивается, обнажая болезненное и до сих пор не отпущенное.

Суть принятия – внутреннее разрешение. Как ни странно, но часто мы не даем внутреннего разрешения тем явлениям и вещам, существование которых никак от нас не зависит. Мы говорим «нет» тем данностям, которые существовали и будут существовать, нравится нам это или не нравится. Как определенная погода за окном, последовательная смена сезонов, текучесть времени, рождение и смерть. Внутреннее разрешение моей маме быть такой, какая она есть, принятие того, что ее жизнь не исчерпывается материнской ролью, понимание того, что она в первую очередь – человек, живущий не затем, чтобы соответствовать моим ожиданиям, человек со своим характером, ресурсами, ограничениями и ошибками, который не обязан строить свою жизнь и отношения с окружающими так, как этого хотелось бы мне. Как точно подметили Каролин Эльячефф и Натали Эйниш, «старая ведьма, в конце концов, имеет полное право желать маленькой принцессе всего, чего она хочет, до тех пор, пока она не переходит от предсказаний к осуществлению своих смертоносных пожеланий, ведь вокруг колыбели собирается достаточно добрых фей, чтобы обеспечить будущее малышки»[8].

Моя мама научила меня смелости, и в конечном итоге я имею мужество жить без ее одобрения и с осознанием того, что это не страшно и не опасно для меня как взрослого человека. Как и она может жить без одобрения с моей стороны. И внутреннее разрешение быть неодобренными дает чувство свободы, возможность создавать новые идентичности и расширять себя, исходя из собственных ценностей и устремлений.

Чтобы исследовать, насколько ваша мать способствовала или препятствовала вашему психологическому рождению, необходимо обратиться к тому, какой она являлась много лет назад, когда вы были ребенком, в том числе проанализировать, насколько живой в целом и участной по отношению к вам она была. А также как менялось ее отношение по мере вашего взросления. Имели ли вы возможность меняться рядом с ней? Приветствовала ли она такие изменения? Что она одобряла, а что нет? Наказывала ли она за непослушание и несоответствие собственным ожиданиям? В данном случае речь идет о наказании самого разного рода: от грубого физического до тонкого манипулятивного (например, наказание прерыванием контакта, длительным молчанием, демонстрацией своего разочарования).

Мать не просто влияет на ребенка, она одновременно и почва, из которой он прорастает, и окружающая среда, которая на него воздействует. В совокупности это закладывает основу будущих отношений человека с самим собой, другими людьми и миром в целом. По истечении времени у вас может меняться отношение к матери, вы можете хорошо помнить детские и подростковые ссоры, высказанные и невысказанные обиды или, напротив, забывать происходившее. Но опыт ранней привязанности и ранних отношений в любом случае формировал вашу личность и во многом и сегодня определяет вашу самооценку, способность доверять и базовые убеждения. Поэтому крайне важно вглядеться в него, восстанавливая события не только через собственные воспоминания, но и расспросы близких.

Если вы были желанным ребенком, если мама была отзывчива и психологически благополучна, если чувствовала себя защищенной в первые годы вашей жизни, достаточно носила вас на руках и обнимала, то у вас есть хорошие шансы иметь высокую самооценку и веру в себя, даже если сейчас ваши отношения с мамой изменились, а может быть, и сильно ухудшились. Но также важно, каким человеком являлась ваша мать, насколько она – «богатая почва», какими интеллектуальными, эмоциональными и физическими ресурсами обладала, передавая их через гены, собственный пример и взаимодействие.

Проявление женщины в материнстве связано с ее личным опытом и отношениями с собственной матерью. Каждая мать в чем-то похожа на свою мать, иногда яростно противясь этому сходству и всеми силами стремясь его избежать. Но в чем-то она, конечно, иная. Даже если обнаруживаются схожие черты, человеческая уникальность строится не на них, не на отдельных личностных качествах, а на их сочетании и переплетении, дополненными пережитыми событиями, воспоминаниями, фантазиями, мечтами. В своей совокупности это создает неповторимый узор отдельной человеческой психики, одним из проявлений которой является то, как женщина раскрывается в материнстве. Оценивать такое проявление в терминах «хорошая» или «плохая» было бы недопустимым упрощением. И все-таки из раза в раз женщины задаются вопросом: хорошая ли я мать? На это можно ответить: иногда, чтобы быть достаточно хорошей матерью, можно просто быть чуть лучшей матерью, чем была ваша собственная.

Быть матерью биологически и быть матерью психологически – явления разные. Биологически стать матерью при желании (а иногда и вопреки желанию) может любая физически здоровая женщина, стать матерью психологически способна не каждая, хотя и каждая мать оказывает на своего ребенка сильнейшее психологическое влияние. Мы жаждем видеть в наших биологических матерях благостную мать – любящую, добрую, поддерживающую, взрослую, опытную, то есть позитивный архетипический срез, о котором мы говорили в предыдущей главе, а Тень матери (обратную сторону архетипа), выражаясь словами Юнга, стремимся отправить к чертовой бабушке. И это понятно, ведь пока мы – дети, мы остаемся крайне зависимыми от наших матерей. И отчасти ради собственной безопасности, а отчасти из любви к ним мы нуждаемся и хотим, чтобы они были доброжелательными и счастливыми. Мы желаем им и себе рядом с ними всего самого лучшего, а потому обращаемся: «Мамочка, будь благостной!» Мы ожидаем, что наши матери будут проявлять психологическую зрелость (ведь они же родители), но в действительности часто прозябаем годы в тщетных ожиданиях взрослых поступков от психологически незрелых людей. Ведь женщины, ставшие матерями, в первую очередь остаются людьми, часто эмоционально незрелыми и травмированными, не отделившимися от собственных родителей, не научившимися брать на себя ответственность, заботиться о себе, иногда имеющими психические расстройства и не умеющими адаптироваться в обществе. И все, что они способны дать, – это собственную боль и искаженную картину мира. Это не значит, что они не должны давать жизнь другому человеку – не нам решать. Это значит, что большое количество женщин не то чтобы не хотят быть хорошими матерями своим детям, они не могут ими быть. Но ценность дара жизни как вариации самых разных возможностей априори высока (или даже бесценна), и в этом смысле, какой бы ни являлась мать, именно через нее мы имеем возможность обрести этот дар – жить.

Биологическая мать – женщина, зачавшая, выносившая и родившая ребенка.

Психологическая мать – женщина, опекающая ребенка и берущая на себя ответственность и заботу о нем; помогающая ему физически, эмоционально и интеллектуально развиваться; в необходимой мере удовлетворяющая его физические и психологические потребности.

При этом то или иное психологическое влияние на ребенка оказывает любая мать. Даже отсутствующая в реальной жизни мать всегда присутствует в психическом/психологическом пространстве. Даже если физически мать отсутствует – отношения с ней существуют. И основная психотерапевтическая задача для взрослой женщины – налаживать отношения с матерью, живущей в собственной психике, а не отношения с реальной матерью, которые в силу разных причин далеко не всегда можно изменить.

Хотелось бы отметить и еще один момент. Когда мы ставим вопрос о том, является ли биологическая мать матерью психологической, то правомерно внести важное уточнение: в чьих глазах? Является ли алкогольно-зависимая отвергающая мать психологической матерью: а) в собственных глазах? б) в глазах родственников? в) в глазах психотерапевта? д) в глазах самого ребенка, а потом взрослого человека? И если в трех первых случаях ответ может быть отрицательным: нет, не является, то в глазах ее ребенка этот ответ положительный: да, является.

В предыдущей главе мы говорили о том, что в разных культурах существуют разные взгляды на материнство и особенности взаимодействия матери с ребенком. Социальные нормы материнства оказывают влияние на то, как отдельная женщина ведет себя со своим сыном или дочерью. Так, еще несколько десятилетий назад в западном мире матери в основном придерживались строгого режима в уходе за малышом. Кормление, сон, прогулки проходили по расписанию, а правильность наличия режима не подвергалась сомнению. Во многих странах детей рано разлучали с матерью, в том числе на какое-то время забирали от нее сразу после родов, впоследствии отдавали в ясли, круглосуточные сады, школы-интернаты. Позже специалисты стали говорить о негативном опыте и психологических травмах, которым в этом случае подвергаются и мать, и ребенок. Гуманистические взгляды, набиравшие популярность, подчеркивали важность индивидуального подхода в воспитании, значимость эмоциональной связи между матерью и младенцем, которая в случае разлуки может нарушаться, травмируя психику (далее в книге я также привожу примеры результатов исследований).

Сегодня на прилавках книжных магазинов вы обнаружите принципиально иную литературу и в другом объеме, чем могла найти ваша мама или бабушка (если у бабушки в принципе был доступ к какой-либо информации о детском развитии). В XXI веке, располагая изобилием информации, включая данные многочисленных исследований и контрастно другие социальные возможности, мужчины и женщины обнаруживают множество «непростительных ошибок», которые совершали их родители. Но посмотрим реалистично: ваши родители имели иной личный опыт, формировались и жили в другое время, часто сами выходили из сложных и деструктивных семей, переживали страшные исторические события и да, иногда делали неверные выборы. Но крайне редко эти выборы осуществлялись ими осознанно с целью причинить зло и навредить именно вам. Они совершали неправильные поступки, которые тогда им таковыми не казались и пагубность которых они могли осознать спустя годы или могут не осознавать до сих пор. Их отношение к прошлому поменялось или не поменялось. Они признали свою неправоту или нет. Но, по правде говоря, в действительности это мало что меняет. Прошлое прошло. Его нет. И если вы читаете эту книгу – значит вы выжили, значит, вы пережили свое детство и, будучи биологически взрослыми, имеете множество возможностей жить так, как хотите. Вы можете действовать по-другому, чем действовала ваша мама, относиться к себе иначе, чем относилась она, разрешать себе то, что она не разрешала, говорить «нет» тому, чему она не умела сказать «нет». У вас есть возможность оставить претензии или предъявлять их, закопать их поглубже или закопаться в них. У вас есть возможность пересмотреть свое детство, что-то оставить, что-то взять с собой, к чему-то изменить отношение и жить дальше в настоящем, а не в прошлом. У вас есть выбор, что делать со своим детским опытом, с расхождениями между вашей реальной матерью и идеальной, с возможными обидами и злостью на нее.

Значение привязанности

Одной верной модели воспитания не существует. Преобладающая и одобряемая модель в значительной степени – это культурно-социальный вопрос. Однако есть универсальный механизм, оказывающий влияние на отношения матери и ребенка, независимо от того, какие социальные нормы выдвигает общество к матерям, – это привязанность.

Привязанность – прочные эмоциональные связи, возникающие в результате длительных отношений между двумя людьми. Привязанность отличается от других эмоциональных связей тем, что она дает возможность чувствовать защищенность. Надежная привязанность удовлетворяет одну из главных психологических потребностей – потребность в безопасности и обеспечивает поддержку, особенно в стрессовых ситуациях.

Центральной идеей теории привязанности является представление о том, что значимый взрослый (заботящийся человек) должен присутствовать и быть доступным, чтобы ребенок мог к нему привязаться и как следствие чувствовать себя в безопасности и нормально развиваться. Прежде чем сосредоточить внимание на индивидуальных различиях в привязанности, проявляющихся в течение всей жизни, Джон Боулби, основоположник теории привязанности, сосредоточил внимание на эмоциональном состоянии детей, разлученных со своими матерями. Его ранняя работа продемонстрировала, что разлука продолжительностью всего неделю может негативно повлиять на качество отношений между матерью и ребенком (Bowlby, 1969). Позже проводились и другие исследования, показавшие такое влияние и более краткосрочных расставаний[9]. Например, в исследовании Говарда с коллегами было показано, что даже несколько часов для маленького ребенка могут оказаться критическими[10].

Согласно теории привязанности, надежная привязанность является результатом оценки ребенком доступности объекта привязанности, которым чаще всего выступает мать. Доступность означает, что значимый взрослый доступен ребенку физически. Боулби назвал отсутствие доступа разделением или утратой, в зависимости от того, была ли разлука временной или постоянной[11]. В то время как Боулби подчеркивал важность физической доступности матери, Мэри Эйнсворт обратила внимание на два других аспекта, важных для привязанности младенца. Во-первых, у ребенка должна развиться уверенность в том, что также доступно и общение с матерью. Во-вторых, что мама ответит, если к ней обратиться за помощью. По мере взросления дети с надежной привязанностью – те, у которых сформирована уверенность в доступности матери, – лучше переносят физическую разлуку с ней, потому что доверяют, знают, что она вернется, ожидая воссоединения[12].

И все-таки физическая близость матери по-прежнему считается главным показателем ее доступности. Матери, покинувшие домашнюю среду, даже если они доступны по телефону, воспринимаются как недоступные. По мнению исследователей, независимо от причины, разлука с матерью обычно связана с младенческим дистрессом и чувством утраты, которые часто проявляются в поведении ребенка на дальнейших этапах развития[13].

Присутствие матери особенно важно в первые два года жизни из-за невозможности понимания ребенком причин ее отсутствия и сроков возвращения. Ребенок не воспринимает перспективу будущего, а потому разлука с объектом привязанности подобна вечности. К третьему или четвертому году жизни ребенок начинает понимать, что у его матери есть собственные планы и желания, и их отношения постепенно перерастают в «целенаправленное партнерство»[14]. Преимущественная доступность общения ребенка с матерью позволяет ему ощутить надежность связи и безопасность, несмотря на кратковременное расставание. В результате тревога разлуки обычно заметно снижается[15], хотя, конечно, ребенок может выражать нежелание расставаться и капризничать.

Несмотря на то что физическая близость со значимым взрослым является ключом к формированию привязанности, исследований, изучавших влияние временного разлучения с матерью на развитие детей, не очень много. Есть исследования, сосредоточенные на влиянии развода (например, Amato & Keith, 1991) и переезда родителей (например, Adam & Chase-Lansdale, 2002), а также длительных разлук (Bowlby, 1969, 1973; Moss et al., 2005; Crawford et al., 2009). Наиболее обширное исследование значимости короткой разлуки с матерью в раннем периоде развития было проведено Говардом Кимберли с коллегами[16]. Это лонгитюдное исследование влияния опыта раннего разлучения ребенка с матерью на дальнейшее развитие было проведено на широкой выборке (N = 3,001), где детей исследовали в течение первых пяти лет своей жизни.

Авторами исследования была обнаружена связь разлучения с детским негативизмом и агрессией на более поздних этапах развития. В частности, было показано, что влияние разлуки на агрессию ребенка в возрасте пяти лет опосредовано повышенным уровнем агрессии в возрасте трех лет, что в свою очередь определено пережитой разлукой с матерью на самых ранних этапах развития. Такие данные говорят о том, что даже относительно кратковременная разлука ребенка с матерью в первые два года жизни может иметь значение для его благополучия спустя несколько лет, что согласуется с предыдущими исследованиями социально-эмоциональных последствий нарушения привязанности[17]. При этом не обнаружено, чтобы ранняя разлука впоследствии влияла на проявление материнской эмоциональной теплоты, отзывчивость или, напротив, отстраненность. То есть пережитое в раннем возрасте разлучение может сказываться на повышенной агрессии у ребенка, независимо от того, как в дальнейшем проявляет свое отношение мать.

В исследовании детей дошкольного возраста[18] было показано, что те, кто в ходе развития испытал переход от безопасной привязанности к небезопасной/дезорганизованной привязанности, в большинстве случаев имели в своем опыте потерю одного из родителей, бабушек и дедушек или госпитализацию родителей в период между оценками типа привязанности. Более того, длительные разлуки на месяц или дольше до достижения пяти лет были связаны с усилением симптомов пограничного расстройства личности в подростковом и взрослом возрасте[19].

В зависимости от причин и обстоятельств разлука может оказывать большее или меньшее влияние[20]. Если разлука ожидаема (планируемый отъезд или отпуск, а не чрезвычайные ситуации, такие как болезнь матери, ребенка или другого члена семьи), то матери могут предпринять подготовительные шаги, чтобы свести к минимуму последствия для своего ребенка. Например, выбрать альтернативного опекуна, с которым у ребенка установились отношения, максимально сохранить привычное в жизни малыша, обеспечить, чтобы другие знакомые фигуры (например, другие родственники) находились в контакте с ним.

Кроме психологических последствий, которые разлука с фигурой привязанности имеет для ребенка, отсутствие матери также может рассматриваться как индикатор семейной нестабильности[21]. Ведь у материнского отсутствия обычно существуют значимые причины: нежелание матери заниматься воспитанием, ее серьезная болезнь, семейная трагедия (например, физическая смерть матери), существующий семейный конфликт, по причине которого мать вышла из семейной системы, или смешение ролей, при котором женщина, родившая ребенка, не смогла отстоять свое право заниматься его воспитанием. Таким образом, разлучение матери и ребенка может рассматриваться как нарушение нормальной семейной жизни и семейной системы, сигнализируя об определенных проблемах или общем хаосе. Ребенок, который в раннем возрасте переживает разлуку с матерью, часто испытывает нестабильность и хаос в других аспектах домашней среды и жизни, что обычно сопровождается эмоциональным дистрессом и ведет к социально-эмоциональным проблемам[22].

Я не стану более останавливаться на описании привязанности в данной книге – литературы по этому вопросу предостаточно. Например, в контексте детско-родительских отношений данный феномен прекрасно раскрыт в книге Людмилы Петрановской «Тайная опора: привязанность в жизни ребенка» (2015), а в контексте влияния привязанности на близкие отношения во взрослом возрасте я говорю об этом в одной из глав книги «Любовь и Невроз» (2021). Интересующимся я также могу рекомендовать классические работы Джона Боулби и Мэри Эйнсворт, а также сотни современных статей, посвященных вопросу феномена привязанности (attachment phenomena). В данном случае лишь акцентирую, что благодаря эмпирическим исследованиям, проведенным в последние полвека, о значении роли матери в психическом развитии ребенка можно говорить не голословно. Отношение ребенка к себе и к миру, его способность доверять, уровень тревоги, вера в себя и доверие к другим формируются в ранние годы на основе опыта взаимодействия с фигурой привязанности (значимым взрослым), которой часто является мать, а также присутствием или отсутствием матери как фактора стабильности и упорядоченности среды, в которой развивается ребенок.

Вопросы для самоанализа

1. Как проходил процесс вашего рождения? Были ли осложнения или родовые травмы? Оставались ли вы после родов с матерью?

2.  Разлучались ли вы с вашей матерью в течение первых лет жизни? Или с другой фигурой привязанности (значимым взрослым, заботившимся о вас)?

3.  Оставляли ли вас плачущую? Давали ли «прокричаться»? Учили ли «успокаиваться самой»?

4.  Менялись ли люди, которые заботились о вас в раннем детстве? Как часто?

5.  Оказывались ли вы младенцем в больнице? Если да, то при каких обстоятельствах и надолго ли?

6.  Отдавали ли вас в ясли? Если да, то в каком возрасте? Как вы на это реагировали?

Человек, как правило, не помнит свой довербальный опыт, но это ни в коем случае не уменьшает значение его влияния. Для того чтобы понимать себя, восстановить свою целостность, необходимо восстановить и свою историю, в том числе особенности ранней детской привязанности, ее надежности или ненадежности. Чтобы в себе что-то поменять, нужно знать, как вы устроены. А также иметь реалистичные представления о том, в какой степени и какие именно изменения возможны. Иногда остается изменить лишь отношение к имеющемуся. Например, при сформированной ненадежной привязанности делить свою тревогу в отношениях на десять и не вешать свои проекции на другого ничем не повинного человека, ища в нем всепонимающую и всепринимающую маменьку, которая никогда не оставит.

Если вы знаете, что в младенчестве или раннем детстве у вас была травма привязанности, то важно обнаружить в себе детскую часть, отнестись к ней с пониманием, а не отделываться от нее, принять, а не отвергать, обнять, а не осуждать. В психотерапии мы делаем это в совместном исследовании, но можно порефлексировать самостоятельно.

Упражнение

Представьте себя маленькой. Какой самый ранний образ рождается в воображении? Какой вы себя видите? При каких обстоятельствах? Присмотритесь к этому ребенку. В чем он нуждается? Чего хочет? Представьте, что сегодня будучи взрослой, возможно, и уже будучи матерью, вы оказываетесь рядом с той малышкой. Что вы могли бы сделать для нее? А что бы сделать хотели бы? Подойдите к ней, повзаимодействуйте, скажите те слова, которые ей нужно было бы услышать.

Подобный воображаемый контакт со своим внутренним ребенком крайне важен, особенно в случае пережитого в детстве травматического опыта (а у кого из нас в той или иной мере его не было?). Ежедневно, например перед сном, вы можете представлять себе то, как входите в пространство, где находится ваш внутренний ребенок, и взаимодействуете с ним: держите его ладошку, гладите, берете на руки, качаете, играете, хулиганите, разговариваете, отправляетесь вместе на прогулку… Позвольте вашему воображению развернуться, почувствуйте, что наиболее целительно в таком общении вашей взрослой и детской частей, следуйте этому.

Прошлое – в прошлом, но его опыт и образы являются частью настоящего, разворачиваясь в психике, влияя на чувства и поведение. К счастью, мы можем такие образы менять, тем самым влияя на самоощущение и самоотношение. В конечном счете, чтобы быть счастливым, каждому из нас необходимо стать хорошим родителем самому себе, и эта задача стоит перед каждым, независимо от того, насколько ресурсными и умелыми были реальные родители в прошлом.

* * *

Даже если вы не видели свою мать с рождения, у вас все равно есть с ней отношения. Отсутствующая мать также влияет на ребенка, на его жизнь и судьбу, предоставляя ему разбираться с фактом своего отсутствия. Мой опыт работы психологом говорит о том, что даже в случае наличия замещающей материнской фигуры, например, случаи, когда девочку воспитывала бабушка, тетушка или другая родственница, отсутствие реальной матери и ее любви является значимой эмоциональной потерей. Даже если девочка окружена любовью других людей, в разные периоды жизни отсутствие матери вызывает сложные переживания, особенно в обществе, где материнское участие в воспитании воспринимается как обязательное. Подобный случая я описываю ниже в истории Катерины.

История Катерины

Когда Кате было три, ее мама ушла от Катиного отца к другому мужчине, покинув город. Девочка осталась в отцовской семье на попечении бабушки, которая и раньше много времени проводила с единственной внучкой. Бабушка была внимательная и заботливая по отношению к Кате с самого ее рождения, но враждебна по отношению к «матери-кукушке» (так она ее и называла). Катин папа второй раз не женился. Спустя несколько лет после развода он сменил профессию и стал уходить в длительные рейсы. В семье появилось больше денег, но общение с отцом практически сошло на нет.

Катина мама в ее жизни больше не появлялась, и вскоре девочка стала забывать, как она выглядела и как звучал ее голос. Голос не помнила, а вот стук ее каблуков об асфальт память удерживала. Одно из немногих воспоминаний: вид стройных ножек в изящных туфлях, идущих впереди по сухому тротуару. Фотографий матери не сохранилось (видимо, бабушка или отец уничтожили их, но об этом Катя никогда не спрашивала, а потому не могла утверждать). Казалось бы, о ком скучать, но Катя тосковала. Особенно остро тоска по матери проявилась, когда девочка пошла в школу. Многих учениц отводили и забирали из школы именно мамы, они заплетали им косы-колоски, помогали с поделками. У Кати тоже были прекрасные поделки и две тугие косички, заплетенные бабушкой, но ее не покидало ощущение подделки и того, что она сама «какая-то второсортная». А в начале второго класса произошло ужасное. Учительница решила провести урок, посвященный профессиям. «Ну, ребята, кем работают ваши мамы?» – спросила она. Катя замерла на своей парте, вопрос пульсировал в висках, и она в оцепенении следила за тем, как один за другим отвечают ее одноклассники и очередь подступает к ней. Могла ли учительница не знать о ситуации в Катиной семье? Могла ли она не придавать значения тому, что у кого-то из учеников нет мамы? Катя не знала ответа и не знает до сих пор. На том уроке очередь до нее так и не дошла. Но страх и стыд перед собственным ответом и правдой жизни, что мать оставила ее, на долгие годы поселились в душе. С тех пор Катя стала жить в постоянном напряжении, предвосхищая возможность, что кто-то спросит ее о маме, и с ощущением собственной ущербности (раз она не нужна родной матери). Она стала замкнутой и неразговорчивой.

Здесь правомерно заметить, что до трех лет Катя жила вместе с мамой, а потому мама была фигурой привязанности, и соответственно ее уход мог являться для девочки травмой привязанности. Однако и в случае, когда ребенок с самого рождения отлучен от матери и передан в опеку другому человеку, ее отсутствие также оказывает влияние. Характер такого влияния не биологический (во всяком случае, не первостепенно биологический), но психологический. Личная история, ее символизм и смыслы влияют на то, как человек, даже совсем маленький, ощущает себя, что чувствует и какой жизненный сценарий формирует. Подобный взгляд, в частности, отражен в книге Каролин Эльячефф «Затаенная боль» (2011) – дневнике психоаналитика, к которому можно подойти скептически и недоверчиво, а можно – с любопытством.

В сотрудничестве со Службой социальной помощи Эльячефф работала психоаналитиком с детьми до трех лет, включая младенцев, которых на сеанс психоанализа приносила нянечка. Младенец, естественно, не способен рассказать о себе с помощью речи, но предположительно он говорит о себе и своих чувствах с помощью симптомов (в широком понимании этого слова): от физических симптомов болезни до самых разнообразных паттернов поведения – плача, сбоев дыхания, физических нарушений, неясных навязчивых движений. Во всяком случае, детские психоаналитики придерживаются именно такого взгляда – через «симптомы» выражается большее, чем биологические процессы, а именно – символическая деятельность ребенка[23].

К Каролин Эльячефф приносят болезненных младенцев, и она рассказывает им их истории, веря в то, что честный рассказ с приданием нового смысла и новых акцентов может менять самочувствие ребенка и поведение. В качестве примера я привожу одну из таких историй – случай Оливье, который не хотел дышать. Впервые его привезла сиделка, когда мальчику было всего два с половиной месяца, чтобы разобраться, что «у него не в порядке».

Воспитательница в присутствии Оливье рассказывает его историю.

Оливье попал в ясли, когда ему было всего двенадцать дней. Его мать, беременная уже в несчетный раз, решает родить анонимно. Она заранее оповещает Службу социальной помощи детям, что не сможет воспитать еще одного ребенка и желает, чтобы у него было лучшее будущее, чем она может ему обеспечить.

Когда подходит срок родов, она не успевает добраться до родильного дома и рожает прямо в машине «Скорой помощи». Перед тем как навсегда разлучить мать с младенцем, ей его показывают. Через сутки она покидает роддом, так как с трудом выносит плач чужих младенцев, но по телефону ежедневно справляется о состоянии своего сына. Когда Оливье прибывает в ясли на трехмесячный срок, в ожидании, когда его сможет усыновить приемная семья, мать приходит к сотруднице социальной службы, чтобы высказать свои пожелания относительно будущих приемных родителей для своего сына. Об отце Оливье известно лишь, что он является также отцом всех остальных детей в этой семье.

Первые пять недель своей жизни Оливье чувствовал себя очень хорошо. Но сейчас его физическое состояние внезапно ухудшилось – это и является поводом для консультации: его лицо и голова покрылись корками и струпьями, из-за бронхита он тяжело дышит, с шумом вдыхая и выдыхая воздух, но температуры у него нет.

Я смотрю на Оливье, а он смотрит на меня. Состояние у него и в самом деле плачевное: кожа покрыта сыпью, дыхание очень затрудненное, и он начинает плакать. Оливье плачет, а воспитательница рассказывает, что его мать очень понравилась персоналу роддома, а затем и яслей, и все думали (желали?), что она изменит свое решение и не откажется от ребенка. Все так думали, хотя и не говорили об этом вслух.

Во время очередной медицинской летучки сиделки стали обсуждать этот вопрос и сожалели, что, видимо, ошиблись. Сразу же после этой летучки Оливье и заболел, хотя не присутствовал на ней.

Я молча слушаю этот рассказ, делаю записи, смотрю на Оливье, а он смотрит на меня и плачет. Когда рассказ о его короткой жизни подходит к концу, он перестает плакать, и я говорю ему:

– У тебя очень хорошая и мужественная мать, она знает, что не сможет тебя воспитать, как ей хотелось бы, и она приняла решение, которое считает хорошим для тебя: пусть тебя возьмет и воспитает другая семья. Люди, которые тобой сейчас занимаются, ничего тебе об этом не говорили, но надеялись, что твоя мама изменит свое решение, – возможно, они внушили эту надежду и тебе. Сейчас они понимают, какая хорошая у тебя мама: она сказала правду, она действительно ради твоего блага хочет, чтобы тебя воспитала другая, приемная семья. Она хочет, чтобы у твоих приемных родителей кожа была не такая, как у тебя, а другого цвета. У тебя кожа черного цвета. Сейчас еще неизвестно, удастся ли найти для тебя приемных родителей с другим цветом кожи. Но тебе вовсе не нужно менять свою кожу. Ты всегда будешь сыном мужчины и женщины, которые тебя зачали, и твои настоящие, биологические родители навсегда останутся в тебе. До свидания, увидимся через неделю.

Неделю спустя Оливье прибывает ко мне на руках нянечки, которая привезла его из яслей. Я сразу вижу, что кожа у него совершенно очистилась, и это меня очень удивляет. Но я ничего об этом не говорю, нянечка тоже. Дыхание же, напротив, стало более затрудненным, чем прежде. И в яслях планируют подвергнуть ребенка серьезному обследованию. Пока нянечка говорит, Оливье засыпает и во сне дышит так же шумно. Нянечка рассказывает, что он много плачет, стремительно опустошает рожок с питанием, следит за ним глазами и улыбается после кормления. Она также сообщает, что скоро должно состояться первое заседание семейного совета и что мать Оливье не изменила своего решения. При этих словах Оливье открывает глаза, обращает к нам туманный взгляд, затем снова засыпает, но теперь он громко дышит уже не носом, а ртом.

Я начинаю говорить ему, поглаживая пупок сквозь рубашечку:

– Когда ты находился в животе у своей мамы, ты еще не дышал. Твоя мать кормила тебя через плаценту, с которой ты был связан, соединен пуповиной. Эта пуповина шла вот отсюда, где лежит моя рука. Когда ты родился, ее перерезали. То, что я трогаю рукой, – это твой пупок. Это шрам, который остался от пуповины. Когда ты родился, ты дышал, пуповину отрезали, ты отделился от своей матери, которая этого захотела. Может быть, ты дышишь так плохо потому, что надеешься снова найти мать, чтобы все было, как прежде – когда ты находился в твоей матери и еще не дышал. Но если ты решил жить, ты не сможешь жить не дыша. Твоя мать – в тебе, в твоем сердце. Тебя разлучили с ней не потому, что ты начал жить. И даже если ты не будешь дышать, тебе это не поможет снова ее найти.

Все это я говорю спящему Оливье. Постепенно его дыхание становится тише. Когда я замолкаю, то с волнением замечаю, что он дышит носом, его дыхательные пути очистились, шумы исчезли, я ощущаю только легкое дуновение от его дыхания. Я прямо-таки ошеломлена этим результатом. Мне хочется сказать об этом вслух, обратить на это внимание нянечки, словно я не верю собственным глазам и ушам.

Через месяц я узнаю, что дыхание у Оливье полностью нормализовалось. Уже подыскали и семью, готовую его усыновить. Через несколько дней состоится ее первая встреча с ребенком – ему исполнилось три месяца и неделя.

Возвращаясь к этому случаю (одному из первых), я очень четко вспоминаю свои мысли, чувства, ощущения: как в начале консультации я сомневалась, что сумею понять смысл болезненных симптомов, которые заметила у Оливье, выявить первопричину его страдания, как учил Лакан, а не просто лечить его внешние симптомы. Вспоминаю, какое волнение и страх я испытывала: ведь теория учит лишь общим правилам, как читать подсознание, но каждый сеанс – всегда первый и неповторимый. Помню, как сильно были напряжены у меня мышцы и психика, пока я слушала рассказ о ребенке, но как уже гораздо легче мне было выражать словами чувства и мысли, которые породил у меня рассказ о его жизни. И как мне помогла внутренняя убежденность, что он меня понимает. Но какая усталость и опустошение наступили у меня после консультации! И как согревало меня воспоминание о Франсуазе Дольто, которая принимала детей, уже не расставаясь с кислородным баллоном – в одном шаге от смерти и при этом такая живая. Еще одно расставание.

Мать Оливье сознательно дала ему жизнь. Отделение одного тела от другого было запрограммировано и произошло не в больнице, а в машине «Скорой помощи», то есть почти в домашних условиях. И сразу же после появления на свет ребенок попал под заботливую государственную опеку. Благодаря этому он ощутил свое тело. И ощутил себя субъектом, желанным для окружающих.

Персонал яслей не мог удержаться от разговоров по поводу его матери и вполне естественных рассуждений, что «если она хорошая мать, то не покинет своего ребенка». Выражая подобным образом свои мысли, нянечки принимали желаемое за действительное.

Как раз после этого у Оливье начались кожные высыпания, происхождение и характер которых врачи так и не установили. Он изо всех сил старался подчиниться воле своей матери – быть усыновленным семьей с иным цветом кожи, который он тоже сможет перенять. Известно, что малыши верят, что у них тот же цвет кожи, что и у человека, который заботится о них.

Но для того чтобы Оливье естественно и без осложнений привыкал к новым родителям, он должен знать, что его биологические отец и мать всегда будут оставаться в нем.

Так как нянечки надеялись, что биологическая мать Оливье вернется за ним, ребенок, настроенный позитивно по отношению к ним, не почувствовал пустоты, которую неизбежно порождает любая разлука с матерью. Но как только они вслух признали эту пустоту, Оливье сам пытается воссоединиться с матерью в единое тело, возвратиться к тому состоянию, когда он не был в одиночестве, а находился в своей матери – до того, как была перерезана пуповина. Перерезанная пуповина, неизбежно означающая отделение одного тела от другого, для Оливье стала означать еще и то, что с материнским телом он может воссоединиться не иначе, как только внутри себя.

Каролин Эльячефф рассказывает и другие случаи, когда психоаналитический пересказ истории ребенка, по ее мнению, позволяет избавиться от соматического симптома. Вполне ожидаемо, что подход Эльячефф может показаться мистификацией, ведь он не подкреплен экспериментальными данными о произошедших изменениях и не оценивает другие параллельные факторы, которые влияли на произошедшие изменения, например, работу врачей. Как у исследователя у меня возникает множество вопросов о сделанных автором выводах. Для ясности мне требуется контрольная группа детей, с кем бы проводились сеансы психоанализа без участия медиков. А лучше и вторая группа, с которой работали бы только медики без участия психоаналитика. Однако если сместиться из области доказательной науки в область интуитивного познания, то дневники Эльячефф могут быть весьма интересными, располагающими к дальнейшим размышлениям и переосмыслению раннего опыта взаимоотношений ребенка и его родителя.

Таким образом, независимо от того, кем и как именно будет скомпенсировано отсутствие матери, насколько заботлива и отзывчива будет замещающая фигура, отношение реальной матери к ребенку, ее безразличие или отвержение оказывают сильнейшее влияние на психику дочери и становление ее личности. Но в наших силах расставить в этой истории другие акценты, наполнить ее новым смыслом, который в конечном счете поможет интегрировать пережитый опыт, делая нас сильнее, а не расщепляя на части и разрушая. И в этом случае работа с психологом или психотерапевтом может быть крайне полезной.

Фактическое или психологическое отсутствие матери (когда мать существует номинально, но эмоционально отсутствует), особенно в ситуации, если нет другого заботящегося, любящего человека в жизни ребенка, создает острый дефицит внимания и лишает чувства безопасности, вследствие чего появляется страх доверия, тревога пробовать и рисковать, а соответственно развивать многое из того, что было заложено природой. Ведь чувство безопасности, которое обеспечивается не столько объективными факторами не-угрозы, сколько субъективным переживанием защищающего и любящего взрослого рядом, является базовым для гармоничного развития.

 

Меня не пугают ни волны, ни ветер.

Плыву я к единственной маме на свете…

 

Недостаток близости с матерью в раннем детстве обычно приводит к попыткам компенсации в будущем. Если изначально близость и принятие с ее стороны отсутствовали, то впоследствии желание получить материнское одобрение и любовь становится жизненным лейтмотивом. Словно мамонтенок из старого советского мультфильма, проснувшийся после того, как все его сородичи вымерли, человек «скользит на льдине по пугающему морю» в поисках своей мамы, совершая попытки найти ее в других женщинах, а иногда и мужчинах, к которым хочется «забраться на ручки», у чьей «груди» успокоиться, чьего безусловного принятия и покровительства добиться. В этом случае уединение и время наедине с собой может не приносить радость, а напротив, усиливать тревогу и желание немедленно войти в контакт с другим человеком (порой любым и иногда совершенно неподходящим): написать, позвонить, пойти куда-то, к кому-то, быть с кем-то.

Многие взрослые женщины смотрят на мир через стремление обрести мать, быть ею одобренной и поэтому поступают так, как поступила бы она сама или как она хотела бы поступить, но не решалась. Через подобное подсознательное послушание они надеются быть принятыми своими матерями, обрести с ними связь, найти возможность, чтобы мама гордилась ими, продолжая действовать из детской позиции даже тогда, когда матери уже нет на свете.

Но многие женщины, наоборот, стремятся «скинуть» мать с себя, ее ожидания, ее послания, ее слова, сказанные когда-то. Но если от внешней матери убежать несложно, то от внутренней, живущей в психике, побег невозможен.

Нередко стремление быть одобренной и стремление мать отвергнуть разворачиваются одновременно, разрывая в две стороны и создавая мощнейшее внутреннее напряжение. Можно вытеснять, обесценивать, пробовать переключиться на что-то иное, но в определенный момент мы все равно оказываемся во власти Внутренней матери, если не сумели перестроить отношения с ней. От влияния Внутренней матери нельзя избавиться – его можно изменить, но прежде важно понять, как именно мама повлияла на вас, каким образом она живет внутри вашей психики, какое психологическое наследство (и ценное, и сложное) вы от нее получили.

Яд и мед материнской любви

«В меде тонет больше мух, чем в уксусе».

Жан де Лафонтен

Что есть мед? Что есть яд? Однако прежде чем искать ответы на эти вопросы, в данном случае следует взять в кавычки слово любовь. Потому как если это любовь, то яда в ней нет. Любовь – не поглощение, удушение или враждебное отыгрывание. Любовь там, где хорошо, где можно быть собой и есть чем дышать. Поэтому, говоря о «яде» и «меде» – о позитивном или негативном влиянии, благоприятном или травмирующем, корректнее употреблять слово «отношение».

Сегодня применительно к отношениям широко используется понятие «токсичность» (я не люблю этот термин за его ярую оценочность, но все же). Как случается со многими новыми психологическими терминами, вошедшими в обиход, им начинают называть и объяснять удивительную широту явлений. К слову, за полминуты Гугл выдает почти два миллиона результатов на слово «токсичность», где три первые страницы – исключительно про токсичные отношения и признаки токсичных людей. Если лаконично, то мораль такова: Вам плохо? Значит, вы в токсичных отношениях. В этой связи, конечно же, под прицел попадают и отношения с матерью, часто оцениваемые как токсичные. Но что такое токсичность и соответственно «яд» отношений?

Говоря о токсичности во взаимодействии, важно понимать, что обычно это – не какое-то универсальное поведение со стороны «токсичного» человека, но сочетание факторов: особенностей поведения одного участника общения, особенностей восприятия второго и характера контакта между ними. Кроме крайних случаев насилия и унижения, «отравляющим» для одного человека может быть то, что для другого таким не является. Здесь можно провести параллель с физическим отравлением, где один и тот же продукт в разных случаях может вызывать разную реакцию. А в случае аллергии самый безопасный, казалось бы, ингредиент может привести к сильнейшим симптомам.

Токсичность безусловно связана с личностными границами и индивидуальными ресурсами. У каждого человека есть его физическое и психологическое пространство. Оба достаточно пластичны и сужаются или расширяются в зависимости от обстоятельств. Физические границы проявляются:

а) в дистанции;

б) в особенностях контакта.

Ровно то же происходит и с личностными границами, только в данном случае дистанция и контакт – не физические, а психологические. Это значит, что мы можем физически взаимодействовать а) на разном расстоянии и б) разным способом. Например, можем стоять друг от друга в трех шагах (расстояние) и бросать друг другу мяч (тип взаимодействия). Или можем находиться на расстоянии вытянутой руки, но при этом не касаться друг друга. Мы можем доверять свое тело незнакомому человеку (например, врачу) или в определенные моменты не позволять подойти к себе близкому (например, будучи в ярости).

В разных ситуациях и с разными людьми нам комфортно и естественно то или иное расстояние и то или иное взаимодействие (разный тип контакта). Более того, в разное время с одним и тем же человеком нам то хочется физически контактировать, то нет; то одним способом, то другим. У кого-то большая физическая дистанция, у кого-то – меньшая. Так, например, по мере заполнения помещения кто-то садится подальше ото всех, а кто-то садится рядом, даже если вокруг много свободных мест. Иногда мы физически хотим, чтобы нас оставили в покое, не трогали, иногда нам просто хочется взяться за руки, а иногда мы желаем глубокого проникновения (например, в сексе).

Между матерью и ребенком изначально границы практически отсутствуют. Ребенок развивается в ее теле, питается из нее, после рождения – сосет ее грудь, требует внимания, теребит ее тело. Никаких границ ни мать, ни ребенок, по сути, не соблюдают. Но ребенок растет, и в определенный момент (обычно когда малыш достигает примерно двух лет, что совпадает с задачами развития постепенного отделения и обретения автономии) и мать, и дитя начинают друг на друга злиться. Злость – эмоция, сообщающая нам про границы, и в самом общем виде бывает двух типов: злость голода (когда что-то нужно вобрать в свои границы, наполниться) или злость усталости (когда, наоборот, что-то чрезмерно, оптимальные границы нарушены). Оптимальные границы начинают меняться между родителем и ребенком, то, что было нормально и полезно раньше, больше не работает. На практике мы видим, как в какой-то момент для матери оказывается чрезмерным, что ребенок продолжает виснуть у нее на руках, отнимает ее собственное время и пространство, она больше не хочет спать вместе, возникает естественная необходимость большей физической дистанции. Но в какой-то момент она снова хочет сблизиться с малышом, потискать его, провести вместе время.

Наши желания, а вслед за ними физические границы все время меняются, и это нормально. Шлепок или удар может быть переходом физических границ или нет. Равно как объятие или поцелуй. В каком-то случае они желанны, в каком-то – вызывают отвращение. И то, является ли какое-то действие по отношению к нам насилием или нет, определяется лишь тем, хотим мы этого действия или не хотим, согласны ли мы на него, или нет. То есть каждый раз мы договариваемся или передоговариваемся, в зависимости от своего желания и обстоятельств.

То же самое происходит и с нашими психологическими границами. В зависимости от своего желания и обстоятельств мы можем быть эмоционально ближе или дальше, откровеннее или скрытнее, допускать или не допускать ту или иную форму общения (характер психологического контакта), впускать в свою спальню (в буквальном или переносном смысле) или нет.

При определенных обстоятельствах мы хотим, чтобы нас ласково называли, при других это недопустимо. С некоторыми людьми и в некоторых случаях мы переходим на «ты», в других – это воспринимается как фамильярность или даже хамство.

То есть вне контекста и информации о том, чего хочет или не хочет другая сторона, не существует одностороннего действия, которое можно назвать нарушением границ. И именно потому, что универсального допустимого или недопустимого в отношениях не существует (в пределах гражданского и уголовного кодексов), нам необходимо уметь слышать самих себя и сообщать другому о том, что мы хотим, а что для нас нежелательно. И именно поэтому забота о собственных физических и психологических границах – наша собственная забота и ответственность.

Если наши границы регулярно нарушаются одним и тем же человеком – наше право на приватность, на дистанцию, на ту форму контакта, которая оптимальна для нас в определенный отрезок времени, – то мы можем говорить о том, что такие отношения токсичны. В ситуации общения двоих взрослых людей свободы обычно больше, чем в ситуации отношений родителя и зависимого от него ребенка. Взрослый физически и ментально здоровый человек в большинстве случаев может управлять контактом или не-контактом. У него намного больше ресурсов, чтобы отстаивать свои интересы и действовать самостоятельно: отделиться, не общаться какое-то время, полагаться на себя. Ребенок, как правило, не может себе этого позволить. Он зависим от своей матери, и сам контакт с ней оказывается ценнее, чем форма такого контакта, даже если данная форма взаимодействия отравляющая. Поэтому в отдельных случаях он обречен пить «яд» материнского отношения ради собственного выживания.

Яд материнского отношения – ее внутренние искажения, травмы и комплексы, которые она отыгрывает на ребенке и которые мешают его развитию и взрослению.

Токсичным может стать самое разное материнское поведение при потере чувства меры и несвоевременности. Так, слияние матери и ребенка на раннем периоде его жизни – прекрасно и необходимо, тогда как в подростковом возрасте – разрушительно для обеих сторон.

Яд материнского отношения – это удушающие, непомерные требования к ребенку и самой себе. В этом случае уровень тревоги усиливается вместе с сопутствующим контролем. Мать не оставляет пространства для возможности дышать и развиваться, по мере взросления позволить своему ребенку научиться удовлетворять голод самостоятельно, делать ошибки и быть неидеальным. Кроме того, такая мать истощает и изводит себя. Гиперзабота с потерянным чувством меры в «любви» – тесный колпак, под которым практически нет кислорода и места для роста. Такое отношение – не меньший «яд», что и отвержение.

Обобщая современные публикации про матерей и их влияние, можно выделить типы поведения, которые авторы чаще всего называют токсичными. Это:

1) Отстранение. Безучастность по отношению к ребенку, проявляющаяся в том числе в феномене «мертвой матери».

2) Слияние с ребенком (поглощение).

3) Противостояние и борьба.

4) Отвержение.

Однако все не так однозначно, поскольку токсичность поведения, как я уже говорила, определяется не столько определенным характером, сколько контекстом, несвоевременностью и потерей чувства меры. Кроме того, в токсичности практически всегда есть двойственность, которая заключается в том, что одновременно разворачиваются два вектора поведения: явный и скрытый (то, что называется «хорошей миной при плохой игре»). То есть внешне родитель может декларировать доброжелательность и заботу, а невербально (выражением лица, поведением) проявлять враждебность или равнодушие.

О четырех названных выше векторах материнского поведения и их соотношении друг с другом я буду подробно говорить в следующей главе книги. Пока же, оставляя за скобками то, что порой именно «неверное», «неправильное» парадоксальным образом оказывает на формирование личности неожиданное и противоположное влияние, можно все-таки говорить об особенностях благоприятного материнского отношения – «меде».

Мед материнского отношения есть любовь, вовлеченность, способность принять в ребенке его инаковость (непохожесть на себя), внимательность к его потребностям (что не означает их сиюминутное удовлетворение). Не власть над ним, но заботливое и заинтересованное отношение. Стремление не менять, а наблюдать и замечать (не только за ним, но и за собой).

Чем младше ребенок, тем больше он зависим от материнского отношения и участия. Но и во взрослом возрасте, даже когда дочь сама стала матерью, материнская любовь – нектар, питающий, наполняющий, исцеляющий и придающий силы. Женщина, не имеющая возможности обратиться в трудную минуту к своей матери, почувствовать ее доброе отношение, ищет его в других женщинах. И большая удача, если находит, например, в лице других родственниц, учителей, психотерапевта, старших подруг. И подчеркну – это не беда и не показатель вашего несчастья, если вы находите родительский отклик и заботу не в матери, а в других людях. Это просто жизнь, в которой по мере взросления мы научаемся не сводить все свои потребности и нужды к одному человеку. Ваша мать имеет право вас не любить или не любить так, как хотелось бы именно вам, но в жизни достаточно других людей, которые могут хорошо к вам относиться, любить и заботиться.

При этом, если вы не получили от матери ее доброты и мудрости, принятия и доброжелательности, это не значит, что ничего ценного она вам не дала и «провалила экзамен». Она дала вам жизнь, и вы сформировались благодаря ей, развив в себе определенные качества, произрастив себя из нее или оттолкнувшись, но в любом случае вы имели важнейшую отправную точку своего пути и возможность пути как такового.

«Все есть яд, и все есть лекарство; тем или иным его делает только доза».

Парацельс

В метафоре меда заложена характеристика не только сладости, но и умеренности – ведь то, что в умеренном количестве целебно, в большом часто токсично. Важна и обработка «лекарства» – как известно, при высоких температурах мед превращается в яд. В психологическом смысле это происходит, когда мать оказывается одержима своим материнством, когда роль матери становится первостепенной в ее идентичности. В этом случае женщина гипертрофирует представления о собственной важности и ответственности, что, кроме прочего, повышает тревогу. Стараясь сделать все правильно или даже идеально, женщина превращается в тревожную мать, жить с которой то еще удовольствие. Она полна страхов: страха того, что нечто плохое случится с ребенком физически, страха что-то проглядеть и не развить, нанести психологическую травму, «залюбить» и избаловать, страха чужого дурного влияния, от которого она не сможет уберечь свое дитя.

Чем больше тревоги – тем больше желания контролировать и найти единственно верный способ воспитания. Но педагогика – так себе наука, в том числе потому, что не дает гарантированных результатов. Цитируя Дмитрия Быкова: «Дети получаются хорошими или плохими в значительной степени благодаря случайным обстоятельствам – генам, воздуху эпохи, каким-то происшествиям на улице»[24]. В этой связи Быков приводит прекрасный пример поэта Марины Цветаевой: «Главный педагогический парадокс заключается в том, что она по всем параметрам была матерью совершенно неправильной, но при этом была матерью великой. Из всех живших в XX веке русских литераторов Цветаева была наименее приспособлена к идее родительства и вообще этой идее враждебна. Гениальный парадокс заключается в том, что именно у нее получилась лучшая дочь в истории русской литературы». Да, нередко у нерадивых родителей вырастают прекрасные, добрые, сильные и ответственные дети. Можно сказать, что вопреки, или дать этому психологическое объяснение вроде того, что в семьях, где родители не брали на себя ответственность, ее пришлось взять их детям. Однако здесь мы вынуждены признать силу неожиданного и парадоксального фактора Х. Ведь в качестве подтверждения обратного можно привести достаточно много противоположных примеров, где инфантилизм и наивность родителей наследовали их дочери и сыновья. Можно ли из этого делать вывод, что воспитание не имеет значения? Нет, нельзя. Можно ли заключить, что факторы, влияющие на то, каким вырастет человек, не исчерпываются факторами воспитания? Да, можно.

Часть II

Между дочерью и матерью

Глава 4

Амбивалентность отношений

 

Утро вечера мудренее,

дочка – матери.

На какую же ахинею

время тратили —

спорили, можно ли в снег – без шапки,

в дождь – без зонтика.

Нет бы сгрести друг друга в охапку —

мама! Доченька!

 

Вера Павлова

Отношения дочери с матерью могут быть гармоничными или враждебными, но едва ли бывают нейтральными. И часто, полные противоречий, они складываются непросто.

Изначально жизнь младенца полностью зависит от матери: от ее первоначального решения родить, ее внимания и заботы впоследствии, готовности быть матерью не только номинально, но и психологически: брать заботу о своем малыше, быть отзывчивой на его потребности, давать ему пространство для исследования, получать удовольствие от взаимодействия с ним. Величие матери усиливается беспомощностью ребенка. В первые годы жизни от реакции матери будет зависеть то, какие качества в нем будут развиваться и укрепляться, а какие – ослабевать. В раннем детстве мама для дочери становится примером для подражания. Малышка красит лаком крохотные ноготки, примеривает мамины туфли, добирается до косметики, рисует татуировки, как у мамы, или пытается взобраться на мотоцикл, если та ездит на нем. В детском саду и школе дети посвящают мамам стихи, оформляют для них открытки, старательно выводят праздничные поздравления. Общество учит нас безусловной любви и уважению к матерям, но что в действительности происходит между матерью и дочерью?

«Чего может желать мать для дочери, когда приводит ее в этот мир, если не всего самого лучшего – красоты, здоровья, ясного ума, богатства? Это те самые пожелания, которые высказывают добрые феи, приглашенные к колыбельке Спящей красавицы. Но старая ведьма (злая фея) тоже рыщет вокруг, изнывая от злости из-за того, что не была приглашена на праздник, она-то и налагает заклятие: загадочное предсказание об уколотом о веретено пальце, когда дочка вырастет и будет готовиться к замужеству, капли крови выступят на теле юной девственницы, и она погрузится в глубокий сон, который может продлиться так долго, что не останется никого, кто мог бы присутствовать при триумфальном пробуждении ее женственности.

Добрые феи, злые феи. Добрые матери, злые матери. В сказках все эти феи представляют отсутствующих матерей или тех, которые не могут быть названы прямо. Разве феи, окружившие колыбель, не символизируют противоположные ипостаси матери, потерявшей голову от любви и полностью сосредоточенной на маленькой девочке, которую она только что произвела на свет? Полностью или почти полностью, потому что в самом укромном уголке ее любящего материнского сердца может быть спрятано маленькое скверное желание – чтобы та, другая, даже если она и есть плоть от плоти ее, была бы все-таки только ею и такой же, как она».

Дочки-матери. Третий лишний? Каролин Эльячефф, Натали Эйниш

Отношения с матерью начинаются до рождения. Обстоятельства беременности, желание или нежелание иметь ребенка, фантазии родить именно дочь, физическое и эмоциональное состоянии женщины, социальный контекст, в котором женщина становится матерью, – все это мы впитываем в себя и несем дальше в жизнь. Мать – Вселенная, из которой нам суждено родиться или в которой погибнуть. И с самого начала эти темные, теплые, влажные вселенные отличаются своими характерами: безопасные или готовые выкинуть из себя, расслабленные или напряженные, счастливые или несчастные. Настроение матери, ее желание или нежелание вынашивать свое дитя, ее принятие или отвержение, любовь или безразличие, сомнение рожать и готовность делать аборт – все это столь стремительно впитывает в себя развивающийся младенец.

Мать и ребенок – изначально единая система, симбиоз. Мать питает ребенка физически и ментально. Предполагается, что мать должна обладать чем-то особенным, должна многое мочь и уметь, но часто правда жизни заключается в том, что одно довольно беспомощное существо держит на руках другое еще более беспомощное существо с задачей его каким-то образом не убить, накормить, напоить и помочь вырасти.

В раннем детстве практически полное слияние ребенка с матерью необходимо для его выживания и развития. Девять месяцев женщина носит дитя внутри, последующие девять – «донашивает» снаружи. В благоприятном случае мать заботится о малыше, держит его на руках, кормит грудным молоком, баюкает, напевает колыбельные и произносит те самые «волшебные» послания и заклинания, которые позволят в дальнейшем прожить счастливую жизнь. Чувство безопасности, которое возникает благодаря такому симбиозу, до определенного времени помогает расти, набираться сил, взрослеть, но параллельно происходит и процесс постепенного отделения – сепарации, благодаря которой можно проявлять индивидуальность, все большую автономность и в конце концов рискнуть начать самостоятельную жизнь.

Связь матери и дочери более сложная и напряженная, чем связь матери и сына. Здесь больше смешанных чувств, а их градус выше. Мать может обожать и не отпускать своего «мальчика», но переживаемые к нему эмоции обычно не несут в себе сильных противоречий. Здесь все яснее и понятнее, хотя иногда и не вполне здорово с психологической точки зрения.

С дочерями сложнее. Дочери труднее отделить себя от матери, а матери – от дочери. И потому, что они одного пола, что создает риск соперничества, и потому, что мать часто воспринимает дочь как свое продолжение, предъявляя к ней более высокие требования и ожидания. Отношения матерей с дочерями более противоречивы, в них часто существует «подводное течение» – нежелательные, вытесненные чувства с обеих сторон. Здесь сосуществуют привязанность и бунт, конкуренция и потребность в одобрении, ревность и зависть, вина и прощение (возможное или невозможное), нежность и боль, сходство и его отрицание. Желание иметь другую мать и невозможность этого. Ведь мать только одна.

«… И снова возвращение к мамочке? Когда из года в год я жил с ней в условиях непрерывной вражды? <…> Так почему же я снова вернулся к ней? И почему же задаю ей этот вопрос в конце жизни? «Как же я, мамочка?» Может ли быть так (и для меня это потрясение), что всю свою жизнь я строил в соответствии с понятиями этой ничтожной женщины?! Я всегда старался вырваться из моего прошлого, сбежать от него, – от третьего класса, от гетто, от ярлыков, выставления напоказ, от черных габардин и бакалейной лавки, – сбежать, стремясь к независимости и росту. И возможно ли, что я так и не смог избежать ни своего прошлого, ни своей матери?»

Мамочка и смысл жизни, Ирвин Ялом

Во время одной из сессий моя клиентка – женщина сорока с небольшим, посвятившая себя духовному росту, заметила: «Нас учат любви и состраданию. И я спрашиваю себя, неужели я не способна сострадать своей матери, быть ближе к ней, чаще общаться? Отвечая себе, я понимаю, что любовь и сострадание важно относить и к себе самой, а потому мне так важно сохранять с матерью дистанцию, при которой я не ранилась бы».

Конечно, отношения не всех дочерей и матерей складываются сложно. Я знаю примеры, когда мама является для девушки, а после взрослой женщины – поддерживающим и близким по духу человеком. Тем, с кем можно разделить радости и к кому можно обратиться в трудную минуту; тем, кто поймет, поможет, будет рядом. И часто это не только и не столько заслуга матери, но результат сочетания многих других факторов: и характера самой дочери, и семейных обстоятельств, и ценностей, а также того узкого и широкого социального контекста, в которых мать и дочь взаимодействуют между собой.

Многие девочки и женщины ищут именно такую мать, доброжелательную и понимающую, – сначала в собственной несовершенной маме, после – в других старших женщинах. Часто кажется, что именно добрая, заботливая, «обнимающая» мать есть норма, но в действительности такие отношения не являются ни нормой, ни правилом, а встречаются довольно редко, несмотря на существующий стереотип безусловной материнской любви. Кроме того, такие отношения с матерью не являются и обязательным условием взросления дочери, ее становления и в конечном итоге счастья.

Социальное верование в «добрую мать», как любое идеализированное представление, несет в себе опасности для реальных отношений. Прежде всего это вытесненные запретные чувства, которые рано или поздно все равно проявляются явно или через симптомы разного характера (соматические, эмоциональные, поведенческие). Стереотип о безусловной любви матери и дочери порождает запрет на проявление негативных чувств, которые, как в любых других отношениях, время от времени обязательно возникают у каждого. Так девочки (и маленькие, и большие), периодически злясь на мать (что совершенно нормально), испытывают острое чувство стыда и вины за это. Им кажется, что если маму любишь, то на нее не злишься, что на маму «злиться нельзя», что раздражение или гнев являются проявлениями неуважения и неблагодарности. Более того, многие матери начинают на чувстве вины манипулировать. «Я родила тебя, я тебя воспитала, а ты!», «Я отдавала тебе последнее, как ты можешь?!», «Как ты смеешь так разговаривать со мной?», «Ты доведешь меня до смерти, и потом не у кого будет просить прощения». В результате запретные чувства дочери по отношению к матери гасятся, плохо осознаются или не осознаются вовсе, но существуют в подсознательном, проявляя себя в неожиданных эмоциональных вспышках, пассивной агрессии, фантазиях, нежелании видеться с матерью, в физических проявлениях (например, напряжении в теле или болезни), во всем том, что можно назвать симптоматичными проявлениями.

Вытесненные чувства злости, обиды, раздражения, враждебности к матери в конечном счете становятся преградой для любви к ней.

Вопросы для самоанализа

Что вы чувствуете к своей матери? Назовите три – пять чувств, которые первыми приходят на ум. Запишите их.

Обратите внимание, какие это чувства? Все ли они в одном векторе (негативном или позитивном) или это противоречивые чувства? Это социально одобряемые чувства или подлинные? Это ситуативные чувства (эмоции в контексте ситуации) или устойчивые чувства, которые особо не меняются уже продолжительное время? Есть ли среди этих чувств сложные для вас?

Если среди названных чувств есть сложное или сложные, то я предлагаю упражнение.

Упражнение

Возьмите лист бумаги большого формата (не меньше, чем А3), цветные карандаши, а лучше – краски. Нарисуйте ваши чувства к маме. Рисуйте в одиночестве, желательно на полу (чтобы ничто не сковывало), позаботьтесь, чтобы у вас было достаточно времени для этого и ничто не отвлекало. «Отпустите голову», не рационализируйте, просто рисуйте: абстрактно или конкретно, кропотливо или размашисто, позвольте своему чувству выйти и отразиться на бумаге. Возможно, в процессе эмоции усилятся, бывает, что захочется плакать или, напротив, вы почувствуете умиротворение и легкость. Не ждите ничего конкретного от себя, просто позвольте переживанию проявиться через творчество.

Обычно во время выполнения такого упражнения удается усилить контакт с собственным чувством, осознать и полнее его пережить, обретая целостность и освобождение.

Позиция матери может быть разной. Мать может проявлять заботу и внимание, а может – власть и агрессию, может оставаться равнодушной, отчужденной, безразличной. Более того, обычно так и происходит: в разные моменты жизни, в зависимости от настроения, событий и обстоятельств, мать по-разному ведет себя по отношению к ребенку. В результате и встречное отношение оказывается смешанным: с одной стороны – любовь и привязанность, с другой – обида, боль и враждебность как реакция на материнское отстранение, критику или обвинения, ее посягательство на внутренние границы. Сближение и отдаление, враждебность и нежность, усталость и безысходность. Во взаимоотношениях матери и дочери присутствует обширная гамма чувств. Прохождение через них оказывается жизненным опытом, на котором мы можем учиться, взрослеть, расширять свою личность или сворачивать до списка недовольств и претензий.

Дочь пытается совместить и стремление отделиться, и в то же время чувствовать поддержку матери.

«Процесс сближения и отдаления матери и дочери мог бы разворачиваться как танец, но чаще происходит жестокая борьба за сходство и различие, от которых страдают обе стороны».

Мать и дочь – трудное равновесие, Карин Белл

Дать крылья дочери или обрезать их – это в силах матери, но с возрастом дочь может выбирать сама: вернуть ли себе потерянные крылья, расправить ли их, вырастить ли новые. Резонно ожидать, что повзрослевшая дочь будет воспринимать мать иначе, чем она воспринимала ее в детстве. Она может увидеть в матери не «великую и могучую» женщину, наделенную властью, но просто человека, со своей собственной биографией, травмами, ограничениями, ресурсами, проигрышами и победами. Даже если мать ничего не дала иного, кроме самой жизни (хотя и это немало), можно поблагодарить ее за возможность жить и идти дальше своей дорогой, действуя из собственных ценностей.

Здесь мне хочется сказать пару слов об идее прощения своей матери и благодарности к ней, которая иногда сильно искажается и спекулятивно продается в околопсихологических кругах. Несколько раз в своей практике мне приходилось слушать истории о том, как до того, как прийти к профессиональному психологу, женщины искали помощи у интернет-гуру, чей подход основывался на тезисе, что все проблемы в жизни связаны с непрощением своей матери и/или отца. Хотите денег, мужа, успешной карьеры – наладьте свои отношения с отцом. Хотите удачи, здоровья, семьи – простите свою мать. Примерно такую «переворачивающую сознание» информацию получали мои клиентки. Затем за достаточно большие деньги им предлагалось руководство к прощению. «Медитации» на материнский портрет, письма, настойчивые попытки «достучаться» до матерей, не готовых или не способных идти навстречу. Прощение предлагалось как универсальная палочка-выручалочка без понимания того, сколько курганов камней нужно разобрать, прежде чем прийти к прощению. Без понимания природы психологической травмы, зато с усилением страхов и смешением внешней материнской фигуры и матери как внутреннего объекта (части психики). Иногда после подобных «актов прощения» приходится не только проводить просветительскую работу, но и иметь дело с последствиями ретравматизации.

Психотерапия, посвященная отношениям с матерью, очень важна, это значимая часть любого глубинного процесса изменений и прощение мамы, а прежде – самой себя в этих отношениях, это освобождает, помогая обрести целостность. Но такой процесс небыстрый и непростой, а результат не обещает никаких чудес и самоисполняющихся желаний. Более того, отношения с реальной мамой могут оставаться почти без изменений, огорчать и расстраивать.

«Мне сорок три. Пора было бы перестать оглядываться на свою мать, обижаться, бояться, винить. Я пытаюсь видеть ее такой, какая она есть сейчас, без шлейфа прошлого. И вот передо мной пожилая, усталая и ранимая женщина. Она – не ангел и не демон. Она стареющая женщина, малообразованная, категоричная и резкая. В ее жизни было много разочарований и боли, и, увы, многое она так и не смогла простить и отпустить. Например, потерю старшего сына и уход мужа к другой женщине. Могу ли я изменить ее? Нет. Бессмысленно что-либо выяснять, доказывать. Она имеет право жить так, как хочет. Быть счастливой. Или быть несчастливой. Пожалуй, самое трудное для меня – это дать ей право на собственное несчастье, позволить ей жить так, как она живет: мало следить за собой, вести замкнутый образ жизни, не искать дополнительного заработка. Именно поэтому я так и не могу отделиться от нее по-настоящему, я постоянно втягиваюсь, пытаясь ей помочь, а потом злюсь и рыдаю от разочарования».

Из рассказа клиентки

До самого конца жизни женщины могут предъявлять претензии матери и перекладывать на нее ответственность за собственные недостатки и неудачи. Равно как и наоборот – винить себя в том, что не смогли сделать маму счастливой. Но будет ли это взрослой позицией? Конечно, нет. Поменять свои убеждения и отношение сразу непросто, путь из точки А (где вы находитесь сейчас в отношениях с мамой) в точку Б (где вы хотели бы оказаться) не преодолевается мгновенно, но личная психотерапия может помочь распутать проблемный клубок чувств и мыслей, мешающий возможности прийти если не к дружбе с матерью, то к внутреннему спокойствию и принятию. Важно понимать, что далеко не со всеми людьми вы можете быть эмоционально близки, независимо от того, кем вам приходится этот человек. Возможно, что в вашем случае максимально хорошие отношения с мамой будут проявляться в том, что вы иногда созваниваетесь, поздравляете друг друга с праздниками и в случае необходимости и обоюдного желания оказываете друг другу помощь и поддержку (или, может быть, такую поддержку оказывает только одна из вас). Иногда встреча – это коротко пожать друг другу руки, а не утопать в объятиях друг друга.

Ситуации бывают разные, и, чтобы не ранить себя, полезно иметь реалистичные ожидания, а не фантазировать о недостижимом идеале. В ходе работы с психологом или психотерапевтом у женщины развивается понимание своей судьбы и судьбы собственной матери, формируется уважение к преемственности женских переживаний, осознание того, что нечто происходит не из-за злого умысла, а из-за отсутствия иной модели поведения, во многом определяемой поколением, к которому каждая из женщин принадлежит, и ее личной судьбой. Иногда то, что кажется виной другого, – ни его вина, а его беда.

Как правило, болезненность отношений с матерью описывается через четыре вектора, в которых амбивалентность отношений проявляется наиболее ярко и о которых мы говорили в первой части книги. Это: отстранение, слияние (поглощение), противостояние (соперничество) и отвержение. Однако еще раз подчеркну, что болезненным такое поведение матери делает не его характер, а несвоевременность и потеря чувства меры. В следующей главе мы подробно рассмотрим названные векторы поведения.

Глава 5

Отстранение, слияние, противостояние, отвержение

В самом общем виде отношение матери к ребенку я предлагаю рассматривать через систему координат, где одна ось пролегает между слиянием и сепарацией, описывая процесс индивидуализации, а вторая проходит между доброжелательностью и враждебностью, описывая характер отношения (рис. 2).

Рис. 2. Система координат материнского отношения

Между двумя осями разворачиваются четыре типа поведения: доброжелательное слияние (единство), враждебное слияние (симбиоз), доброжелательная сепарация (автономия) и враждебная сепарация (отвержение).

Ось слияние – сепарация описывает процесс индивидуализации и характер личных границ. Чем сильнее слияние – тем более размыты границы (вплоть до их отсутствия). Чем более дифференцированы отношения – тем яснее границы и зоны ответственности каждого. Ось доброжелательность – враждебность описывает характер отношения матери к ребенку и, по сути, отражает то, видит ли мать в ребенке угрозу для себя. Угроза снижает чувство безопасности и соответственно повышает градус враждебности. Ощущение угрозы у матери могут вызывать разные причины: от потери внешней привлекательности из-за беременности, родов и последующего ухода за ребенком до нежелательных изменений в образе жизни.

На пересечении осей находится противостояние (как открытая борьба или скрытое соперничество). Отстраненность (к которому относится и феномен «мертвой матери», о чем пойдет речь ниже) находится за пределами данной системы координат и говорит о невключенности матери в процесс взаимодействия с ребенком.

На отношения матери и ребенка важно смотреть в динамике. Как в лонгитюдном исследовании, где с определенной периодичностью делаются замеры тех или иных показателей, для определения характера влияния полезно проанализировать материнское отношение в разные периоды жизни. В предложенной системе координат (см. рис. 2) можно выстроить личный график динамики отношения матери. Конечно, часто ретроспективная оценка имеет значительные неточности, что связано с избирательностью памяти, и все-таки можно попробовать.

Благоприятная парабола располагается в нижней части системы координат и движется от слияния к доброжелательной сепарации. Ниже приведен пример благоприятной динамики (рис. 3).

Рис. 3. Пример благоприятной динамики материнского отношения

В свою очередь неблагоприятная динамика может быть отображена в противоположном графике, когда отношение матери изначально отвергающее (находится в секторе враждебной сепарации), но по мере взросления ребенка разворачивается в сторону слияния, что проявляется в контроле, высоких ожиданиях и требованиях. Иногда взрослые дети подобное поведение матери описывают так:

«Когда мне нужна была забота и опека матери – она была занята своей жизнью, ей было не до меня, но теперь, когда я уже не нуждаюсь в ее участии, она то ли из чувства вины, то ли из собственного одиночества и потребности быть нужной постоянно вмешивается в мою жизнь, звонит, хочет видеться как можно чаще и чрезмерно тревожится».

Из рассказа клиентки

Вопросы для самоанализа

1. Какова динамика отношения вашей матери к вам?

2. Какие ситуации или события в вашей жизни могли бы быть примером каждого из меняющихся этапов такого отношения?

3. Если бы вы монтировали небольшое кино про динамику ваших отношений с мамой, то из каких «кадров» оно бы состояло?

Как уже говорилось, в разных ситуациях матери проявляют себя по-разному. Даже в один и тот же жизненный период они могут быть то ближе к ребенку, то дальше от него (движение по оси слияние – сепарация), то быть с ним ласковы, то резки и агрессивны (движение по оси доброжелательность – враждебность). Однако существует преобладающее отношение не к конкретному поступку, а к самому ребенку на определенном этапе.

Движение по векторам связано со сменой потребностей, задач детского развития и соответственно родительских задач. Неспособность матери удовлетворять какую-то жизненно важную для определенного периода потребность ребенка препятствует рождению у сына или дочери новых форм идентичности, сопровождающих личностное развитие. Об этом, в частности, пишет в своей статье «Феномен «мертвой» матери» Геннадий Малейчук, обращая внимание на то, что мать в этом случае лишает ребенка возможности психологического рождения как процесса открытия новых аспектов Я и взросления.

Потребность ребенка в матери не исчерпывается лишь необходимостью эмоционального контакта с ней, существуют и другие потребности, обретающие свою важность на разных возрастных этапах и соответствующие задачам развития. В определенное время каждая из потребностей имеет большее или меньшее значение. Ниже перечислены основные из них[25]:

1) Безопасная надежная привязанность: потребность в безопасности и стабильности, возможности доверять родителю, чувстве принадлежности.

2) Свобода в проявлении своих чувств: возможность делиться своими самыми разными эмоциональными состояниями без угрозы отвержения, наказания, порицания. В данном случае важно именно выражение (хотя и не в любой форме, а также без ожидания, что другие люди обязательно будут менять свое поведение из-за предъявленных эмоций).

3) Реалистичные ограничения: потребность в определенных границах, что обеспечивает чувство безопасности и предсказуемости. Обучение самоконтролю, соответствующему возрасту ребенка.

4) Автономия и компетентность: потребность в свободе и возможности самому выполнять соответствующие возрасту задачи.

5) Спонтанность и игра: возможность быть творческим, вести себя естественно, свободно себя проявлять без риска отвержения, критики или наказания.

Мать может в целом не удовлетворять базовые потребности ребенка или может быть не способной удовлетворить какую-то из них. В последнем варианте мы наблюдаем случаи, когда определенная женщина является прекрасной мамой для годовалого малыша, проявляя максимум заботы и участия, нося его на ручках и не отходя ни на шаг, но, сохраняя подобный тип поведения, становится невыносимой и препятствующей развитию матерью для пятилетки, жестко ограничивая его свободу, контролируя и пресекая всяческие попытки действовать самостоятельно. Таким образом, в силу собственных проблем мать оказывается не способной поддержать психологические задачи на том или ином этапе, препятствуя развитию ребенка. Причем, как правило, она не может помочь решить именно те задачи, которые сама не смогла решить.

Рассмотрим каждый из четырех векторов материнского поведения и реакцию на них со стороны дочери, а также лежащее на осевом пересечении противостояние и находящееся вне системы координат материнское отстранение, с которого мы и начнем.

Отстранение, или «Мертвая» мать

Физическое рождение ребенка – первая и важнейшая материнская задача. Дать жизнь другому человеку, провести его в мир возможностей, где он сможет развиваться, совершать выборы, физически проживать свою жизнь. Для того чтобы дать ребенку физическую жизнь, женщине необходимо быть физически живой, чтобы дать жизнь психологическую – нужно быть живой эмоционально. Психологическое рождение ребенка – вторая важнейшая задача.

Иногда, родив ребенка физически, мать препятствует его психологическому рождению. Обычно это происходит в двух случаях:

1) Мать сама эмоционально не живая: находится в депрессии, тревожном фобическом состоянии или имеет посттравматическое расстройство.

2) Мать не принимает факт рождения ребенка как такового или именно этого ребенка. Например, в случае, когда он является нежеланным и/или его появление на свет – результат травмирующих или других болезненных событий (насилие, неудавшийся аборт, разрушенные отношения).

Что значит эмоциональная живость матери?

С одной стороны, это эмоциональный отклик на ребенка: контакт глазами, тактильный контакт, ласка, нежность по отношению к нему, внимательность к его нуждам и потребностям. С другой стороны, это эмоциональное (психологическое) состояние, в котором мать пребывает, ее общая внутренняя живость, активность, открытость, умение радоваться, витальность в широком смысле этого слова.

Мы не можем дать то, чего у нас нет. Это применимо как к физической возможности давать, так и к ментальной. Если внутри нас любовь и нежность – мы можем дать любовь и нежность, если внутри – злость и ненависть, то делиться можем лишь ими, если – опустошенность, то дать другому особо нечего. Чтобы быть эмоционально живой, нужно иметь для этого ресурсы. У мамы, находящейся на нуле, ресурсы минимальны. Ребенок изначально является берущей стороной. Конечно, он дарит множество позитивных эмоций, наделяет жизнь дополнительными смыслами, дает возможность проявить себя в родительской роли. Но в целом ребенок требует наличия у матери физической и эмоциональной энергии. Но всегда ли у женщины есть силы? Молодая мать может находиться в самых разных состояниях: быть наполненной или истощенной, чувствовать себя в безопасности или ощущать угрозу, радоваться или печалиться, получать удовольствие от жизни или переживать горе. Она может быть психически устойчивой, здоровой, а может иметь разного рода расстройства: находиться в депрессии, болеть, проживать личные трагедии. Есть матери, потерявшие другого ребенка и не успевшие пережить утрату, есть матери, кто на момент появления малыша проходит через развод, измену, расставание, или чей гормональный фон нарушен, сказываясь на резких перепадах настроения.

«Мертвая» мать – это отсутствующая мать, мать, не включенная в материнство. Она не замечает ребенка, не проводит с ним время, она эмоционально холодна (не в отдельные моменты, а постоянно). Психоаналитик Андре Грин описывает комплекс мертвой матери: женщины, которая остается в живых физически, но мертва психологически, впав в депрессию. Она хочет быть заботливым родителем, но не может – в ней слишком мало жизненных сил и энергии. На мой взгляд, феномен мертвой матери шире рассматриваемого Грином «комплекса», поскольку, как я уже говорила, безучастное отношение матери, ее неотзывчивость и сниженная собственная витальность хотя и часто, но не всегда обусловлены депрессивным состоянием.

То, как будет чувствовать себя ребенок рядом с отсутствующей матерью, определяется тремя обстоятельствами:

• интенсивностью взаимодействия с отстраненной матерью (как много времени он проводит с ней);

• наличием ряда других заботящихся взрослых (позволяющих компенсировать дефицит);

• психотипом ребенка.

Хотя, как и всегда, кроме понятных влияющих причин всегда найдется непредсказуемый фактор Х, который внесет свое решающее значение.

Слияние. Поглощающая мать

Негативное влияние слияния, как и других типов отношения матери к дочери, во многом определяется своевременностью. Симбиоз необходим младенцу, но разрушителен для взрослеющей дочери. Кроме того, слияние может проявляться в доброжелательной или враждебной форме, что по-разному сказывается на отношениях и чувствах их участников. В первом случае мы видим опекающую, обволакивающую мать. Во втором – жесткую и властную.

Когда мы говорим о слиянии матери с подрастающей, а тем более биологически взрослой дочерью, то речь практически всегда идет о матерях, которые сами не сепарировались, то есть не стали автономными. Может быть, такие женщины в прошлом не смогли получить от своих родителей достаточно защиты, любви и поддержки, а возможно, была другая причина, но так или иначе на психологическом уровне они остаются детьми, нуждающимися в человеке, который стал бы о них заботиться, никогда бы не покинул и безусловно любил. Ребенок может стать для матери такой фигурой, ведь изначально дети любят безусловно, и дети – это «навсегда». Мать может связать с дочерью главный смысл бытия, не разделяя свою и ее жизнь, может ожидать от дочери, чтобы та стала ее верной подругой. Иногда в моей практике женщины открыто говорят об этом: «Я мечтала о дочери, представляла, как мы сможем ходить вместе на мероприятия, по магазинам, путешествовать, говорить о сокровенном, что она, в отличие от других, никогда не предаст». В данном случае мы видим, сколь высокие ожидания возлагаются на дочь. Обычно таким женщинам не хватает в жизни друзей или общение с ними не устраивает. Часто они не доверяют другим людям, и иллюзорно предполагается, что дочь как родной человек их не покинет. А ведь девочка принадлежит к иному поколению, чем мать, и их связь первостепенно держится не на их совместных интересах и времяпровождении, а на привязанности, обусловленной их родством. Кстати, столь распространенное явление, как отсутствие общих интересов и взглядов у взрослой дочери и матери, почему-то часто воспринимается обеими как изъян отношений. Но нет, это совершенно нормально, если как личности вы интересны друг другу только потому, что состоите в тесном родстве. Для дружбы у вас есть все возможности выбрать себе кого-то другого.

Бывает так, что в дочери женщина видит не подругу или собственную символическую мать, но – маленькую себя. В этом случае она проецирует на девочку собственные детские потребности и желания. Факт схожести дочери (например, внешней) обычно усиливает такую параллель. В этом случае матери трудно увидеть индивидуальность и инаковость своего ребенка. Если женщина мечтала в детстве о красивых платьицах, то она может наряжать малышку, как куклу, даже если та предпочитает шлепать по лужам, а не «беречь белые колготки». Мать может отправить ее заниматься танцами, пением, рисованием, руководствуясь собственными нереализованными мечтами, а не предрасположенностью ребенка. Она может затачивать дочь на определенные модели поведения, в которых не преуспела сама, например, быть жестче или мягче, отстраненнее или соблазнительнее, смелее или осторожнее (в зависимости от того, чего ей самой когда-то не хватило). Фактически мать пытается сделать из дочери ту, кем хотела, но не стала сама.

В своей практике я встречалась с фантазиями женщин о своем новом рождении в дочери. «Я дам все, чего была лишена сама», «Я защищу тебя от той боли, что пережила», «Я окружу тебя вниманием и опекой». В этом случае женщина видит много общего между собой и дочкой, отождествляет себя с ней. Дочь становится ее продолжением, и, проявляя к ней любовь, мать пытается наполнить любовью саму себя. Однако в определенный момент подобная стратегия перестает работать. Женщина вдруг «взрывается», чувствуя себя истощенной и несчастной, обрушивая свое недовольство и усталость на ребенка самым неожиданным и часто некрасивым образом. Происходит это потому, что в действительности мы не можем наполнить себя опосредованно. Наш собственный Внутренний ребенок, по-прежнему оставаясь в том же дефиците, что и в детстве, продолжает чувствовать себя несчастным. Мы заботимся о дочери, но не заботимся о себе, мы одариваем ее, но экономим на собственных потребностях, мы говорим: я дам все то, что не получила сама, своему ребенку, вместо того чтобы наконец-то стать мамой самой себе: накормить, обогреть, начать баловать маленькую девочку в собственной душе, дать себе самой то, чего была лишена.

Порой, действуя по подобию, мать стремится дать не только то, что у самой было в дефиците, но и, напротив, то, чем с излишком обладает сама, в чем достигла успеха. В этом случае в качестве идеальной модели выбирается та, в которой мать как раз таки преуспела. Если дочь по своей природе послушна, то она изо всех сил пытается следовать навязываемой жизненной схеме, испытывая страх не соответствовать идеалу и разочаровать маму, а впоследствии и другие «материнские» фигуры (старших женщин, учителей, руководителей). Конечно, бывает и так, что дочь действительно обладает схожей природой и гармонично развивается в той же сфере, что мать. Так, мы можем видеть династии прекрасных врачей, юристов, актеров и представителей других профессий. В этом случае успех дочери может быть радостью для обеих женщин и создавать тандем, продолжая семейные традиции и преумножая семейные достижения. Но иногда, напротив, отношения проявляются не в сотрудничестве, а в соперничестве, о котором мы будем говорить в последующем разделе книги. Пока же вернемся к слиятельной модели поведения.

Рассказывая о дочери, женщина, находящаяся в слиянии, часто употребляет местоимение «мы» вместо «я» и «она»: «Мы пошли в школу», «Мы заболели», «Мы поели», «Нам нравится», «Нам не нравится» и пр. Она сливается с дочерью в желаниях, интересах, чувствах. Становится неясно, кому в действительности принадлежит то или иное эмоциональное переживание (интерес, радость, восторг, страх, стыд). В этом случае мать остро переживает разлуку с дочерью, ощущая, как лишается части себя самой; болезненно реагирует, если в жизни дочки появляются другие значимые люди, и бессознательно, боясь угрозы, пытается препятствовать их возникновению или вытеснить. Другой человек оказывается «третьим лишним», часто им становится и отец дочери. На практике это проявляется в недоверии женщины мужу в вопросах воспитания, в попытке отстранить его от родительских обязанностей, обосновывая это своим лучшим пониманием, умением, контактом с ребенком, но в действительности нежеланием и страхом впускать другого человека в свой союз с дочерью. Подобный симбиоз или коалиция матери и дочери может привести к разводу. Причем на осознанном уровне женщина, как правило, обвиняет мужа в безучастности, тогда как на неосознаваемом – всячески саботирует такое участие в воспитании.

«Экстремальное состояние материнской любви, которая стремится к абсолютной взаимозависимости, своего рода симбиозу, и приводит к возникновению вакуума вокруг отношений между матерью и ребенком. Расплатой служит потеря связей: женщины со своим мужем, отца с ребенком, а также ребенка с окружающим миром. Невроз материнской любви представляет собой патологическую привязанность, состоящую в неодолимом желании отдать ребенку всю себя, что доставляет тем более сильное удовольствие, чем сильнее зависимость. Максимум возможного наслаждения достигается за счет бесконечной самоотдачи, взамен мать получает от ребенка такое же бесконечное восполнение самой себя».

Дочки-матери. Третий лишний? Каролин Эльячефф, Натали Эйниш

История женщины, посвятившей себя дочери, отражена в греческом мифе о Деметре и Персефоне, переданном в известном гимне Гомера. Деметра, богиня плодородия, родила дочь – Персефону. Когда Персефона выросла, бог подземного царства Аид, возникнув из бездны, выкрал ее, пока она собирала на зеленом лугу цветы. Он умчал ее в своей золотой колеснице и сделал царицей темного подземного мира. «Разгневанная понесенной утратой, богиня не давала посевам прорасти и поклялась, что ноги ее не будет на Олимпе и побеги не прорастут до тех пор, пока ей не возвратят дочь <…> Люди вымерли бы от голода, а боги лишились бы своих жертвоприношений, если бы не на шутку обеспокоенный Зевс не приказал Аиду возвратить Деметре украденную Персефону. Суровый хозяин царства мертвых с улыбкой повиновался, но, прежде чем на золотой колеснице отослать свою королеву в верхний мир, он дал ей съесть зерно граната, чтобы Персефона вернулась к нему. Но Зевс оговорил, что с этих пор две трети каждого года Персефона будет проводить в верхнем мире в обществе богов и своей матери, а одну треть – в нижнем мире со своим мужем (оттуда она будет уходить, когда земля покрывается весенними цветами)», – описывает миф Дж. Фрезер.

«Комплекс Деметры» проявляется в том, что женщина, будучи недовольной своей личной жизнью, полностью отождествляет себя со своей материнской ролью. Ребенок становится смыслом и основным содержанием ее жизни. Соответственно и успехи или неуспехи ребенка она воспринимает как личные победы или провалы. То, какой ребенок, а особенно дочь, как она себя ведет, как выглядит, чего достигла, оценивается «Деметрой» как свидетельства того, насколько она хорошая мать. Ее самоотдача перерастает в одержимость и зависимость. В то время как по мере взросления ребенка мать должна научиться отделять себя от него, мать с комплексом Деметры, напротив, стремится максимально усилить связь. Часто связующими «тросами» становятся чувства вины, стыда и страха, которыми мать удерживает дочь, если та отдаляется. «Без меня ты пропадешь» (манипуляция на страхе), «Стыдно не уважать родителей» (манипуляция на стыде) или «Как ты можешь оставить меня, ведь я отдала тебе все» (манипуляция на чувстве вины).

Подобно тому как родители расширяют физическое пространство ребенка, они должны также научиться расширять и его психологическое пространство, предоставляя все большую самостоятельность для его действий, суждений и желаний. Но некоторые матери оказываются не в состоянии это сделать. Они не в силах отпустить потому, что отождествляют себя и свою жизнь только с ребенком. Отпустив себя от него (или его от себя), такая мать как бы совершает психологическое самоубийство, лишая свою жизнь смысла и радости.

Стремление к слиянию сопровождается стремлением к контролю. Чем выше тревога (в данном случае тревога отделения), тем сильнее контроль. Чем активнее дочь пытается уйти, тем настойчивее мать ее удерживает: силой и приказами, слабостью и упреками, болезнью или немощностью. Контроль может реализовываться через тираническую власть и жесткость, но может проявляться неявно, через более тонкие манипуляции. Например, мать может героически страдать в отсутствие дочери, неявно жаловаться на свое здоровье, но тут же добавлять: «Ничего-ничего, все в порядке, ты должна жить своей жизнью, а я как-нибудь справлюсь». И этим вызывать в ребенке еще большее чувство вины. «Ничего не прошу от тебя, просто буду тихонечко умирать» (это, конечно, говорится неявно, но читается между строк). И дочерям сложно не откликнуться, даже если они понимают, что мать могла бы больше делать для себя самой. Дочери злятся и раздражаются, но с большой вероятностью все равно вовлекаются, удивляясь, как точно мать умеет на «те самые кнопки нажать». Конечно, умеет, ведь эти кнопки она сама и устанавливала в течение многих лет.

Различными способами (вербально и невербально) мать сообщает дочери, какой она хочет ее видеть. Если дочь воспитана на чувстве вины или страха, ей, как правило, не хватает смелости и сил отстоять свою свободу. В этом случае она довольно быстро сдается и уступает, оставаясь «послушной девочкой», платя за это ценой собственной непрожитой жизни и несовершенных выборов. В этом случае она поддерживает слияние с матерью, вырастая жертвенной и уступчивой. Или бунтующей и враждебной внешне, но все равно внутренне ведомой: «ненавижу свою мать, но действую так, как она хочет». Дочь может хамить, но исполнять, злиться на мать, унижать ее, но тем не менее следовать ее малейшим желаниям, становясь ее слугой. В этом случае отношения развиваются по классическому треугольнику Карпмана, где двое отыгрывают три психологические роли: Спасателя, Преследователя и Жертвы. Дочь то спасает свою мать, то пытается ее перевоспитать (выступая в роли критичного родителя), то в конечном итоге после тщетных попыток исправить или осчастливить (что невозможно по ряду причин, о которых мы будем говорить) сама начинает чувствовать себя жертвой. После, передохнув, обычно снова берется за старое.

Рассмотрим случай, когда в качестве реакции на поглощение матерью дочь проявляет послушание, следуя ее воле, проявляя зависимость от ее установок и ожиданий, отождествляя себя с ней. Мать при этом а) идеализируется или б) воспринимается как устрашающая фигура. В первом случае дочь стремится соответствовать идеалу (конечно, недостижимому), во втором – может ненавидеть свою мать, но бояться бунтовать против нее. В обоих случаях дочь оказывается недовольной и неуверенной в себе, испытывая чувство неполноценности и вины.

История Зои

На первую встречу Зоя пришла заблаговременно. Минут за пятнадцать до назначенного времени я получила от нее сообщение на мобильный телефон о том, что клиентка уже на месте. Я попросила ее подождать, а после пригласила войти в кабинет.

Передо мной молодая женщина двадцати пяти лет, среднего роста, с выразительными карими глазами и напряженной улыбкой. Она опрятно одета: аккуратный брючный костюм, под ним светло-розовая блузка с тщательно отутюженным воротничком и манжетами. В прямом смысле слова Зоя была застегнута на все пуговицы.

Она расположилась в одном из кресел, поставила рядом с собой сумочку и с предельно ровной спиной, обхватив кольцом из рук колени, посмотрела на меня смущенно и выжидательно. Обычно я даю возможность клиенту начать говорить самому, но в этом случае Зоя не решалась заговорить, ожидая, что начну я.

«Расскажите о себе то, что считаете нужным», – после нескольких вступительных фраз и формальных вопросов попросила я Зою. Она кивнула в ответ и стала говорить о трудностях своей жизни: дискомфорте на работе, непринятии себя коллегами, непонимании и, как ей казалось, враждебности с их стороны. Ее голос был высоким и напряженным, она поверхностно дышала и почти не артикулировала. Зоя рассказывала о том, что не вписывается в коллектив и что это типично для нее, поскольку, учась в школе, а потом в институте, они с сестрой были отличницами и чувствовали себя «белыми воронами». «Это так ужасно, когда ты не нравишься людям, хотя и стараешься быть спокойной, тихой… Другим ведь нравятся люди, которые им угождают. Людям нравятся лесть и комплименты. Мне хочется нравиться, хочется, чтобы люди ценили меня».

Как же часто (если не всегда) мы ожидаем, что то поведение, за которое нас хвалили в детстве, будет нравиться другим людям, когда мы становимся взрослыми. Зоя выучила, что хорошо быть послушной – в ее семье это было ценностью, поэтому она продолжала вести себя в рамках той узкой негибкой модели, что одобряла ее мама, распространяя это на всех окружающих.

В течение пятидесяти минут нашего разговора Зоя практически не сменила положения тела, так же монотонно и сдавленно звучал ее голос. Она старалась быть милой и вежливой. Слова были тщательно подобраны, как цвет ее блузки, сумочки и туфель. В конце сессии я обращу на это внимание, а пока стоит чуть больше узнать о Зое, ее истории и том, как она ведет повествование. Например, Зоя подменяет местоимение «я» на «ты», говоря о самой себе во втором лице: «ты хотела бы», «ты чувствуешь», «ты думаешь». Такое замещение почти всегда говорит о стремлении дистанцироваться от своих эмоциональных переживаний, а также избежать активной включенной позиции со всей сопутствующей ей ответственностью. Я обратила на это внимание, а также на то, что Зоя крайне часто использует слова «идеальный», «совершенствоваться», «правильный». «Чтобы все было идеально», «У меня идеальная семья», «У меня идеальная мама». «Она все делает правильно». Припомнился старый анекдот, когда старательной женой так все было до блеска начищено и убрано, что мужу «тьфу, плюнуть было некуда», разве что в нее саму. Я попросила Зою подробнее рассказать о правильности и идеальности ее мамы.

«Спокойная, самая зрелая в семье душа. Она вырастила нас сама. Очень хорошая», – начала описывать Зоя. «Идеальная» мама противопоставлялась «демонической» бабушке, которую Зоя определила как властную, эгоистичную, привыкшую командовать. «Незрелая», – сказала про нее Зоя. Черное/белое, плохое/хорошее, зрелая/незрелая: в такой стерильной стереотипизации было тяжеловато дышать.

– У тебя есть друзья?

– Да. Мне интересно с ними, мы можем все обсуждать, хорошо понимаем друг друга.

– А романтические отношения?

– Нет. Меня не интересуют мужчины. Я вижу, какие мужчины вокруг. Например, у моих подруг. Мне это неинтересно.

– А в прошлом? Ты когда-нибудь влюблялась?

– Нет.

– Был ли секс?

– Нет.

Зоя смущена и с неловкостью говорит, что это совершенно неважно для нее. Я пока отступаю от волнующей темы и в ее же терминах спрашиваю о том, какой она видит свою идеальную жизнь.

– Я бы жила в другой стране. В северной. Я люблю зиму. Я бы водила машину. Жила бы за городом со своей семьей. С сестрой, мамой. Мне нравится с ними жить.

– Ты любишь зиму. Ты родилась зимой?

– Нет, я родилась весной.

– Зимой родилась мама?

– Да, мама родилась в январе, третьего января.

Мама для Зои – непрекословный авторитет, подруга и поверенная во всех ее делах. Ее мнение воспринимается как истина, а сама она – вместилищем лучших качеств. Дочь стремится не только походить на свою мать, но и разделить с ней свою жизнь. Она посвящает мать во все свои тайны, делится душевными переживаниями и может посвящать ее в подробности своей интимной жизни, которая при такой связке есть далеко не всегда, как, например, у Зои, поскольку в семье сексуальность может вытесняться, рассматриваться как нечто порочное или доступное только взрослым, к коим дочь, независимо от своего возраста, не причисляется. В случае наличия у дочери интимной жизни мать может выспрашивать подробности, восполняя свою собственную женскую невостребованность.

«У нас женский клан», – с гордостью произносит Зоя, и я понимаю, что этот крепчайший клан – ее тыл, но и тюрьма.

Семья Зои – одна из тех, в которых нет мужчин. Об отцах ничего не известно или же правда о них забывается, вытесняется, а сами они обесцениваются. Мужчины выполняют функцию зачатия и по разным причинам исчезают из жизни женщин. Жизнь без мужчин становится психологическим сценарием с предписаниями не доверяй мужчинам, не радуйся, не будь сексуальной. Из женского клана сложно выбраться. Путь к освобождению лежит через преодоление чувства стыда, вины, злости, страха и требует большого мужества и честности с собой.

Зоя стала откровеннее на следующей сессии:

– И все же хочется выйти в «большую жизнь».

– Что такое «большая жизнь»?

– Жизнь вне моей семьи.

– Что там хорошего?

– Возможность самореализации. Опасно замкнуться только на своей семье. Человеку нужно расти.

– То есть быть только со своей семьей – это и безопасно, и опасно одновременно?

– Да.

– Чем именно? Можешь рассказать о такой безопасности и опасности подробнее?

– Безопасность в том, что ты знаешь, что тебя любят любой, принимают любой. Тебе ничего не нужно для этого делать. Семья – это главное ведь. – Зоя смотрит на меня, ожидая подтверждения, я не даю его, она продолжает: – А опасность в том, что можно всю жизнь прожить вместе с мамой. Я знаю одну семью, там взрослый сын всю жизнь живет с матерью – это ужасно и неправильно.

– Мне кажется, что ты несколько искажаешь свою безопасность жизни в семье. Тебя в ней принимают не любой, есть определенные ожидания и требования, которым ты должна соответствовать, чтобы быть принятой. Не любое поведение одобрит твоя мама или бабушка.

Работа с Зоей не была окончена. Однажды, незадолго перед сессией, она написала, что не сможет прийти, а после не позвонила, чтобы договориться о следующей. Подобное поведение в психотерапии называется сопротивлением. С одной стороны, человек хочет облегчения, но с другой – боится менять и меняться. Психика стремится сохранить статус-кво, поскольку перемены подразумевают неопределенность, сопровождающуюся большей тревогой, даже если эти перемены и ведут к лучшему. И если мотивация к изменению в большей степени осознанна, то сопротивление носит преимущественно бессознательный характер. Человек не то чтобы хочет сохранить свой «невроз», но он пытается удержать те его аспекты, которые приобрели для него огромную субъективную ценность и которые, в его сознании, сулят безопасность в будущем и удовлетворение[26].

Во время психотерапии у Зои поднималась сильная тревога, ее Внутренний родитель, во многом сформированный под влиянием ее мамы, устраивал ей «разборки» после откровенности в разговоре с психологом. Ровно так же, как после непослушания родитель говорит своему провинившемуся чаду, дескать, дома поговорим. Такие внутренние «разговоры дома» обычно способствуют возникновению всех тех чувств, которые испытывает ребенок во время наказания, после чего принимается решение больше не ослушиваться Родителя, соответственно визиты к «опасному» психологу прекращаются.

Предписания и запреты Зои были сильны. Она хотела изменений, но боялась и не хотела меняться сама. Она продолжала хвататься за идеализированный образ матери и искаженную картину мира, за «правильное» и «неправильное». Делала два шага вперед, один – назад. И через пару месяцев работы Зоя решила остановиться.

В связи с рассмотрением темы слияния матери и дочери полезно обратить внимание еще на одно убеждение: Я не могу быть счастлива, если мама несчастлива. Проявления данного убеждения могут быть довольно широкими и часто находят отражение в том, что дочери не могут выйти замуж, пока их мама одинока. На первый взгляд это может показаться странным, ведь, казалось бы, любая мать хочет видеть свою дочь счастливой, но в действительности это не всегда так, ведь бессознательные стремления и желания нередко бывают алогичными, эгоистичными и разрушительными.

В свою очередь подсознательная лояльность дочери может проявляться в ее желании быть верной своей матери, не покидать ее. В итоге мы встречаем случаи, когда мать и дочь всю жизнь живут вместе или неподалеку, становясь двумя старушками, личная жизнь которых не сложилась.

Бывают и другие проявления убеждения Я не могу быть счастлива, если мама несчастлива. Например, дочь не позволяет себе быть успешнее, чем мать, обладать более высоким статусом или стать финансово благополучной, путешествовать или покупать себе дорогие вещи. Многие дети испытывают острое чувство вины, если их родители несчастливы или счастливы не так, как они это видят. Мне самой знакомо это чувство. Но мы не отвечаем за счастье других людей, только сам человек может сделать себя счастливым или, напротив, независимо от внешних обстоятельств продолжать чувствовать себя несчастным. Более того, и нашу помощь, подарки, заботу он может принимать или отвергать. Как говорится, можно подвести коня к водопою, но заставить его пить нельзя. А иногда мы просто распространяем собственные ценности на других людей. Например, придавая ценность высокому качеству жизни и дорогим вещам, будучи готовыми сами за них платить (и деньгами, и временем), мы навязываем их своим матерям, желая, чтобы те лучше одевались, чаще посещали салоны красоты, занимались спортом. Но не всем матерям такое качество жизни нужно, или, во всяком случае, далеко не все из них готовы за это качество платить высокую цену, работая больше. Иногда личный покой, возможность расслабиться (или бездельничать, как мы оцениваем это со стороны), иметь больше свободного времени и меньше обязанностей являются более значимыми, чем разного рода материальные блага, сопровождающиеся высоким ритмом. Ваша мать вполне может жить проще, чем вы, и не стремиться это исправить.