Ольга Шульчева-Джарман

Врач из Вифинии.
Сын весталки

Роман

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-31

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

Ш95

Какие перспективы открываются перед молодым врачом Каллистом, потомком бога Асклепия, прошедшим обучение в Гиппократовой врачебной школе на острове Кос и возвратившимся в родную Никомедию? Оказывается, никаких – его дядя сослан, сам он в опале. Только врач Кесарий, христианин, поддерживает Каллиста. Между ними завязывается крепкая дружба. Они спорят о Гиппократе, Асклепиаде, Аретее и Галене, лечат и христиан, и язычников. Впрочем, Кесарий – паршивая овца в своей благочестивой семье, позор для седин отца-епископа и горький повод для увещеваний брата, Григория Богослова. Тем временем на престол вступает император-язычник Юлиан. Недруги путем интриг хотят уничтожить Кесария, но его, тяжело заболевшего, лишенного всех средств к существованию, укрывает христианская дева, диаконисса Леэна. История детства Леэны, обрученной с врачом Пантолеоном, становится отдельной повестью внутри произведения. Это история о настоящей дружбе, преодолевающей смерть.

Автор – историк медицины, что делает роман еще увлекательнее.

Первая книга – «Сын весталки» – открывает цикл «Врач из Вифинии», посвященный жизни и приключениям Кесария и Каллиста.

Иллюстрации Анастасии Врубель

Изображение на обложке «Гигиея. Фрагмент картины “Медицина”»
(роспись потолка для Венского университета). Густав Климт. 1901 г.

УДК 821.161.1-31

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

© Шульчева-Джарман О. А., 2022

© ООО «Проспект», 2022

Моему отцу,
Александру Михайловичу Шульчеву,
чья любовь и добрый юмор
всегда вдохновляли и поддерживали меня

Часть 1.
ДВЕ КАППЫ

Врач видит ужасное, касается того, что отвратительно,
и из несчастий других пожинает для себя скорбь;
больные же благодаря искусству освобождаются
от величайших зол, болезней, страданий, от скорби, от смерти…
Гиппократ «О духе»1

1. О том, как Митродор выполнил волю Асклепия

– Клянусь Аполлоном врачом! Кесарий! Он и в самом деле собирается лезть в воду!

Кесарий ничего не отвечает – он смотрит в сторону реки, слегка откинув голову назад, так, что темные густые волосы опадают на плечи. Каллисту вдруг кажется, что его друг похож на Диониса. Но виноградных лоз вокруг них нет, только над узкой и крутой тропинкой среди глыб желтоватого потрескавшегося известняка ледяной северный ветер поднимает облако пыли.

– Подойдем ближе, Каллист, – говорит наконец Кесарий, слегка улыбаясь. – Может быть, ему понадобится наша помощь.

– Ты что же, Кесарий, опасаешься, что с нашим здоровяком случится припадок или судорога? Он же сам говорил нам, что Асклепий…

Но Кесарий снова не отвечает Каллисту и направляется вниз, к воде.

Кукла, любимая кукла, черноволосая, с голубыми глазами. Алое покрывало, белый хитон. Поверх покрывала – корона, царский венец, сплетенный девочкой из белой акации.

А на покрывале, алом, словно кровь, вышито имя куклы… кривые стежки, белая нитка – девочка сама вышила имя своей любимицы. Куклу зовут Валерия-императрица.

Женщина вздрогнула, пробуждаясь от сна.

«Вам плохо, госпожа Леэна?»

«Нет, Верна. Я задремала».

«Вы кричали во сне. Вам опять снился тот страшный сон?»

Что за ветер! От него у Каллиста даже слезы выступают на глазах! Плащ продувает насквозь, даже фригийская шерсть не защищает от этого мороза. Еще немного – и Сангарий замерзнет, того и гляди. Там, во Фригии, таких морозов нет – Фессал писал ему, что в Лаодикии климат мягче, чем даже на Косе и его родном Лемносе. Это только в дикой Каппадокии зимой бывают снежные бури. Наверное, поэтому Кесарий и не боится холода, даже плащ скинул, а он, Каллист, зябко кутается. Ах, Фессал, Фессал, что Каллист делал бы без твоего подарка – плаща и шерстяного хитона! Замерз бы насмерть в эту зиму! Скоро вернешься из своей поездки назад в Никомедийскую врачебную школу, наверное, уже не будут тебя старшие ребята звать «Телесфором»2 – все-таки учился на офтальмика3 в Лаодикии. Надо написать, чтобы глазных мазей, коллириев, не забыл оттуда привести, а то ведь забудет.

В небе ни облачка – как весной! – но его лазурная беспредельность пуста и холодна. И птицы, и камни, и люди – все устали и тоскуют по настоящей весне.

Народ собирается от хлебной раздачи у ворот Никомедии. Хлебом запаслись на день – теперь на зрелище спешат. Римские граждане! Еще помнят, что это была столица при Диоклетиане.

Двое мальчишек – русый и черноволосый – карабкаются на большой плоский камень. Их мохнатый пес лает, встав на задние лапы, опираясь передними на осыпающийся известняк и поднимая морду с умоляющими влажными глазами вверх.

«Моя Вифиния – дивный край,
Такого нигде не найти,
Не найти…»

– поет темноволосый. Ему лет десять, он худенький и быстрый. Его младший брат-погодок кивает круглой головой в такт.

…Евсторгий говорил ее отцу, она слышала, спрятавшись за дверью:

– Он у меня рыжий, да. В мать пошел. И оспины на лице. Когда оспа-то была, Леонта заболел, Эввулион его выходила, ночей не спала. Все боялась, сначала, что он умрет, а потом, что некрасивым останется. Я говорю ей – оставь, для мужчины важна красота не лица, но доблести, а она – что ты понимаешь! А потом заболела сама... умерла... да, Леонид, видишь, а я не заболел... я потом понял – у меня же коровья оспа в детстве была, ну, я же рос у деда в латифундии, совсем в деревне, считай... вот и не заболел. А Эввулион свою похоронил…

Девочка побледнела от гнева. Отец сговаривает ее замуж! За кого?

– Я пойду в весталки4, папа! – завопила она, вбегая в таблинум5.

– Что за непослушная девчонка! – воскликнула мачеха, прижимая руку к животу.

– Конечно, в весталки! – сказал отец, лаская ее. – Мы ждем письма из храма Весты. Евсторгий, посмотри-ка – а это моя дочка, ей восьмой год!

– Рыженькая! – засмеялся высокий патриций с глубокой складкой между густых бровей.

О утопающая в масличных садах по весне Никомедия, древний вифинский город, Диоклетианова столица Римской империи, беспечно и вольготно раскинувшаяся на побережье Пропонтиды – Мраморного моря! Здесь и зимой бьют горячие подземные ключи, здесь и весной дует суровый Аркт.

«Построил себе император дворец
У моря, у моря,
Лазурного моря…»

С берега Сангария дворец тоже виден. В тяжелое время пришел к власти этот фракийский солдат, сын вольноотпущенника, Диокл, ставший императором Диоклетианом.

Древняя вифинская земля хорошо помнит его орлов – он в смутные годы железной рукой удержал Римский мир от катастрофы и назвал столицей город Никомеда на берегу Мраморного моря. Пусть далеко старый Рим и рядом – Рим Новый, город Константина, но дворец Диоклетиана по-прежнему высится над берегом – словно огромная сторожевая башня или гигантский опустелый муравейник.

Окна дворца обращены к морю. Теперь в нем нет роскошно разодетых придворных вельмож и мускулистых легионеров императорской когорты – три четверти века минуло, и теперь там сидят скучные чиновники, там суды, таможня. А в правом крыле, что выходит на море, – приемная архиатра6, клиника-иатрейон и библиотека.

Но помнит, помнит Никомедия свою столичную славу, которую ей даровал великий Диоклетиан, взойдя на императорский трон в давние смутные годы. Больше семидесяти лет назад. До Константина.

Бело-сизые чайки носятся над морем, взмывают вверх, потом бросаются вниз, припадают к воде и кричат:

– Хи! Ро! Хи! Ро! Хи-ро-хи-ро-хи-ро!

«О, пой душа моя,
Пой, моя флейта!
Розы и мальвы,
Море и сосны».

– Это все проделки Финареты, – говорит безбородый раб Верна старческим скрипучим голосом. – Она куклу оставила на скамейке… будто не знает, что…

– Финарета не виновата, – говорит Леэна. – Она не должна все время помнить о причудах бабушки…

Она наливает себе сирийский нард. Кукла Валерия… Она отдала ее Леонте, и он положил куклу в карман плаща – синего, как небо…

+++

– Понимаешь, Леонта, – сказала она, – это самая моя любимая кукла. Я с ней попрощалась. Мне было ее жалко – с ней бы никто так не играл, как я играла. Она бы грустила.

– Теперь ты будешь грустить без нее! – улыбнулся рыжий Леонта, придвигая скамью к ее маленькой постельке. – Оставь ее себе!

– Нет, Леонта, – серьезно сказала девочка. – Я уже попрощалась с ней. Теперь у меня будет другая жизнь – после того, как ты меня вылечил, и я проснулась.

Леонта держал куклу Валерию в левой руке, а правой щупал пульс девочки.

– Ты еще слаба, Леэна, – сказал он. – Посмотри-ка, разрез на шее уже заживает. Останется только маленький шрам.

– Это ничего, – сказала девочка. – Это красиво. Как у амазонок!

Леонта рассмеялся и сказал:

– Ты сама как маленькая амазонка! Я приду завтра и заберу куклу. А пока играй с ней.

– Как ты не понимаешь, Леонта! – возмутилась девочка. – Я уже попрощалась с ней. Я как будто умерла для нее. Она понимает. Она все понимает.

Леонта улыбнулся и кивнул, все еще не забирая куклу.

– Мы все равно обручены с тобой, Леонта, – примирительно сказала девочка. – Кукла будет у тебя до нашей свадьбы. А потом я буду весталкой, моряком или гетерой. Ты хочешь стать моряком? Тогда мы можем вместе плавать по морю.

– Моряком? – в голосе юноши появился призвук грусти по неисполнимой мечте. – Моряком – нет, меня очень укачивает на корабле. Я в детстве мечтал быть флотоводцем. Но не переношу ни малейшей качки. Поэтому я решил оставить мечты о море и учиться врачеванию.

– Я вырасту, мы поженимся, и я вылечу тебя от морской болезни, и мы сможем стать моряками. Только одно условие – мы возьмем Верну. Это мой друг, мне его папа подарил, когда мне исполнилось три года. Он у нас дома родился, поэтому он не просто раб, а Верна7.

– Верну мы возьмем обязательно, – согласился Леонта. – Но как же весталкой…

– Сейчас меня не взяли в весталки, потому что у меня мама уже умерла, так они в письме и написали – и после этого я и заболела, потому что очень хотела быть весталкой, а мачеха сказала, что я никогда не буду. А они красивые, весталки. Они все время как невесты – у них волосы на семь кос копьем расчесаны, и они священный огонь хранят. Ты же мне разрешишь так ходить каждый день, как невесте? И я огонь буду хранить. Он священный, поэтому наш корабль не сгорит. Ну и Верна присмотрит, если что.

– Верна – отличный парень, судя по всему, я хочу с ним подружиться, – ответил девочке Леонта.

– Я поправлюсь и вас познакомлю! Только ты не забудь куклу. Это моя любимая кукла.

– Хорошо, – ответил тогда Леонта и положил куклу Валерию в карман плаща.

У мальчишек нет флейты, и младший брат насвистывает под песню черноволосого. Мохнатый пес подвывает. Он уже забрался на камень и сидит рядом с маленькими хозяевами – ждет зрелища.

У реки, на шелковистом, словно хранящем воспоминания о нежной вифинской весне песке, дрожащие от холода рабы в коротких туниках натягивают простыни для купальни, отгораживая своего хозяина от любопытных взоров с каждой минутой растущей толпы зевак.

Розовощекий, кудрявый толстяк, похожий на еще не состарившегося Силена, торжественно разоблачался от своих многочисленных одежд на виду у взволнованной публики. Он не только не выказывал какого бы то ни было неудовольствия из-за столь большого стечения людей, но благостно и покровительственно улыбался, поворачивая свою крупную, умащенную благовонным маслом голову направо и налево, что еще более роднило его с эллинским лесным божеством.

– Он всю Никомедию собрал на это представление, – проворчал Каллист.

Здесь были и городские бездельники – наверно, тащились за странной процессией еще из самой Никомедии, и уличные мальчишки с веселыми собаками, и разный прочий люд. К ним живо присоединялись другие зеваки, после только-только закончившейся у городских ворот хлебной раздачи стремившиеся насладиться бесплатным зрелищем.

Тем временем толстяк-Силен приветливо помахал рукой стайке девушек, закутанных с ног до головы в теплые покрывала – от стыдливости и от холода – и они, совсем смутившись, попробовали отвернуться, но при этом не спускали с силенообразного купальщика своих искрящихся любопытством глаз. У одной из них от ветра слетело покрывало, и огненные пряди взлетели над ее головой, подобно языкам пламени.

В стороне от юных дев, прямо на земле, сидела молодая женщина, одетая ярко, как танцовщица или флейтистка. Она была одна – из девиц с ней никто не заговаривал, и она, небрежно отбросив на плечи дорогое алое покрывало, обнажила голову, не боясь холода. Густые пепельные волосы мгновенно спутались на ветру, под порывом ветра растрепавшиеся косы ударили ее по щекам. Но она оставалась недвижима и смотрела вдаль.

«Словно Ариадна, брошенная Тесеем», – вдруг подумалось Каллисту.

– Лампадион! – раздался встревоженный голос Кесария. Ариадна посмотрела вверх и заметила друзей.

– Ей совершенно ни к чему сидеть зимой на земле у реки в такой холод! – с тревогой и раздражением проговорил Кесарий и повернулся к своему рабу. – Трофим, скажи Лампадион, что я не велю ей сидеть на ветру и требую, чтобы она ушла в повозку Митродора! Немедленно!

Но тут купальщик, услышав свое имя и тоже завидев Каллиста и Кесария, снова улыбнулся, обнажая безупречные белые зубы. Величественно взмахнув рукой, как истый ученик прославленного ритора Либания, что полжизни прожил в Никомедии, прежде чем уехать в Новый Рим, а затем на родину, в Антиохию, молодой Силен произнес:

– Трижды благословенный Асклепий Пэан явился мне в прошлый день Зевса в сонном видении и милостивым гласом спросил меня, желаю ли я исцелиться от гнетущего меня недуга.

– От какого недуга? – благоговейно спросил кто-то из толпы по-гречески, но с сильным вифинским акцентом, – должно быть, кто-то из сельских жителей.

Розовощекий толстяк не удостоил его ответа и вдохновенно продолжал:

– «О Митродор!» – сказал мне Асклепий Целитель, Асклепий Спаситель, Асклепий Сотер, – и как сладко было мне, смертельно больному, слышать его божественный, бессмертный голос и видеть движение его спасительных уст, произносящих мое имя! «О Мит­родор!» – так сказал он, Асклепий Мегас, великий Асклепий, хранитель Пергамона и спаситель Рима от чумы, солнце Трикки и хвала Эпидавра, песнословимый от Египта до запада Африки!

– Ну, теперь-то уже не так, как до Константина, – проворчал старческий голос из толпы.

– «О Митродор!», – возопил толстяк, в третий раз цитируя речь своего ночного видения. – Он рек сие – и само то дело, что его божественные, целительные уста произносят мое имя, было весьма утешительно для моих многострадальных тела и души, раздираемых болезнями. «Искупайся в Сангарии, священной вифинской реке в ближайшие дни, и твои недуги оставят тебя, и ты совсем позабудешь о своих мучительных, бессонных ночах, полных страданий». Так он сказал, целитель страждущих Пэан! И я, по слову его, здесь – не устрашает меня ни холодный ветер, ни насмешки, ни запреты властей, касающихся древнего благочестия. Я чаю скорого избавления от своих страданий, о Асклепий Мегас!

Митродор с этими словами скинул с себя нижний хитон из дорогой тонкой материи, оттолкнул перепуганных рабов, и, не растираясь, вбежал в воду. Толпа ахнула.

– Я знал, что он здоров, но не думал, что до такой степени, – пробормотал Каллист себе под нос, наблюдая, как Митродор, подобно диковинному египетскому водяному коню гиппопотаму, плещется в воде. Пытаясь подавить с каждым мгновением растущее раздражение от доносившихся до него восклицаний Митродора, он сказал:

– Кесарий, клянусь Пэаном, ты напрасно о нем беспокоился. Зачем только мы вышли из дома в такой холод? Сидели бы сейчас с тобой у очага, пили бы вино…

Он обернулся, удивленный молчанием друга. Кесария рядом с ним не было. Он в растерянности стоял внизу, у того места, где до этого сидела Ариадна-Лампадион.

– О чудо! – неслось тем временем с воды. – Воды кажутся мне теплыми, словно в летней купальне! Поистине, посрамлены все неверующие силе твоей, Пэан!

– Умирает! – раздался девичий визг. – Архедамия умирает!

Пока Каллист добирался до стайки испуганных девушек по замерзшему склону на ледяном ветру, там уже за дело принялся Кесарий, высящийся среди перепуганных созданий, как маяк на Родосе.

– Это только обморок, – услышал Каллист его спокойный голос. – Она не умерла.

– Видишь, Нимфодора, я тебя сразу сказала, что это просто обморок, – затараторила рыжая девушка, присевшая на камень и держащая на коленях другую, худую, с длинным некрасивым лицом, и давая ей нюхать какой-то маленький сосуд. Кесарий, склонившись над девушкой, взял ее за запястье, щупая пульс.

– Дитя мое, – проговорил он ласково, – дитя мое, очнись.

Девушка медленно открыла глаза – огромные, цвета зрелого меда.

– Попей воды, дитя мое, – сказал Кесарий, поднося к ее губам флягу. – Это обычная вода, не бойся.

– Мы больше не возьмем тебя никогда с собой, Архедамия, – жестко сказала подруга Нимфодоры, прищуриваясь и морща носик. – Ты нам все всегда портишь. Если у тебя синкопы, то мы-то почему должны страдать?

– Перестань, Гиппархия! – возмущенно проговорила рыжая, вытирая краем своего светлого покрывала слезы Архедамии.

– Ты тоже не послушалась госпожу Леэну и прибежала сюда, – заметила Нимфодора. – Кстати, ты мою куклу принесла?

Финарета побледнела.

– Забыла! – визгливо вскрикнула Нимфодора. – Я больше никогда-никогда-никогда тебе не дам моих кукол!

– Бабушка… – прошептала рыжая девушка, бледнея с каждым мгновением больше, чем Архедамия на ее руках. – Бабушка… увидит куклу…

– И накажет тебя! Очень хорошо! – назидательно сказала Нимфодора.

– Нет… ей станет плохо с сердцем… – проговорила Финарета, и неожиданно добавила твердым голосом: – А ты дура, Нимфодора!

– Прекратите, – весомо проговорил Кесарий, и наступила тишина, в которую ветер с реки отчетливо принес ликующее:

– Всяких целителя болей, Асклепия петь начинаю!

– Тьфу, – произнес в сердцах Каллист, обнаружив свое присутствие.

Кесарий обернулся к нему.

– Этой девушке стало плохо, Трофим заметил и позвал меня, – сказал он.

Каллист тоже взял Архедамию за запястье. Пульс плохой – словно конский галоп. Ей не на берегу в мороз гулять надо, а в Пифии Вифинской или в Астаке8 серные ванны принимать.

Архедамия смотрела то на него, то на Кесария своими глубокими, печальными глазами. Она была некрасива до жалости – скуластое лицо, неровные крупные зубы. «Словно жеребенок-последыш», – подумал Каллист. Рыжая девушка заботливо укутывала ее в покрывало, исподлобья кидая на Гиппархию осуждающие взгляды. Присутствие Кесария и Каллиста явно удерживало их от словесной перепалки.

– Трофим! – позвал Кесарий. От ближнего валуна отделился раб в двух шерстяных туниках и поспешил на голос хозяина, то и дело оборачиваясь на купальщика.

– Найди повозку или носилки! – приказал Кесарий. – Эту девушку нужно отнести домой.

– О нет! – умоляюще воскликнула Архедамия, и слезы заструились по ее впалым щекам. – Пожалуйста!

– Ее будут ругать дома, если узнают, что ей стало опять плохо, – объяснила Гиппархия. Рыжая девушка энергично кивнула:

– Их дом неподалеку. Мы ее сами отведем.

– Вон их дом, – с готовностью показала Нимфодора Кесарию на большой особняк, окруженный облетелым виноградником, в отдалении, на этом же берегу реки. – Ее отца зовут Ксенофан, – добавила она.

– Я хочу встать, – неожиданно резко проговорила Архедамия. – Отпустите меня!

Она оттолкнула руку Кесария, оперлась на плечо рыжеволосой подруги и, тяжело дыша, выпрямилась.

– Я отведу тебя домой, Архедамия, – сказал Кесарий.

– Нет! – воскликнула рыжеволосая. – Вы только сделаете хуже. Пожалуйста, не надо! Если ее отец узнает, что ей стало плохо…

– Идите, идите отсюда! – вмешалась в разговор рабыня в шерстяном покрывале, очевидно, кормилица Архедамии. – Не надо нам тут всяких проходимцев!

– Мы – врачи, – сказал Кесарий.

– Знаем мы вас, врачей, – проворчала кормилица, отстраняя Кесария. – Толку от вас никакого, только деньги берете. Лечи вон свою певичку бесстыжую, а девиц благородных не трожь! Идем, дитя мое, пока нас не хватились!

Архедамия, поддерживаемая с двух сторон кормилицей и рыжеволосой подругой, медленно пошла по тропинке среди валунов.

– Трофим, – сказал вполголоса Кесарий рабу, – иди за ними и, если что-то случится, зови меня.

Каллист смотрел им вслед, вспоминая, где он мог видеть Архедамию. Нет, его никогда не приглашали к ней – у него, помощника архиатра Никомедии, хорошая память на больных. Ее отца зовут Ксенофан… постой-ка, какой-то Ксенофан хотел недавно пригласить врача по поводу головной боли у своей дочери. Каллист послал Фессала, тот пришел назад нескоро и такой воодушевленный – говорил, что после беседы с ним больной девушке стало намного легче. Посидоний еще сказал тогда, что ей наверняка легче стало, когда Фессал беседу прекратил. Старшие ученики все время подсмеиваются над незадачливым лемноссцем…

– Мы даже не успели еще повидать Леонтия архиатра, – проговорил вдруг Кесарий, не пытаясь прятать лицо от ледяного ветра. – Как он себя чувствует?

– Так себе… неважно. Он ждет нас завтра после полудня, будет рад тебе.

…Вечерами Каллист, отпустив учеников, часто заходит в кабинет архиатра Леонтия, и они за чашей терпкого лесбосского вина разговаривают о философии и медицине, о триаде философа Плотина и об онках-частицах врача-философа Асклепиада. Асклепиада здесь называют не по имени, а просто – «Великий Вифинец».

Он известен на всю экумену – отвергший учение Гиппократа и создавший свою собственную школу в Риме вифинский врач, друг Цицерона, и сам – оратор, Асклепиад Вифинский. «Податель прохладной воды» – так его называли в Риме. Он лечил тяжелейшие болезни холодными ваннами, и успешно. Его последователь, Антоний Муза, холодными ваннами вылечил императора Августа от болезни, которую другие врачи признавали неизлечимой. Муза был рабом, и Август не только освободил его, но и дал ему все права гражданина, чего не может иметь простой вольноотпущенник, и подарил перстень, какие носят люди из сословия всадников.

Если покопаться в родословной, вполне может оказаться, что Асклепиад с Каллистом – родственники. Асклепиад родом из Прусы-на-море, а родня Каллиста по отцу – тоже из тех краев. А мать Каллиста с острова Кос. Ее брат, Феоктист, в молодости поселился в Вифинии, получив неожиданное наследство недалеко от Никомедии. Здесь вырос и его племянник Каллист, уехавший потом на Кос – учиться медицине.

– Итак, ты полностью отвергаешь учение Великого Вифинца, дитя мое? – говорил, бывало, Леонтий врач, смеясь в седую бороду. Он называл всех учеников «дитя мое» и порой обращался так даже к своему помощнику.

– Нет, конечно. Лечить безопасно, легко и приятно – разве не должен каждый врач стремиться к этому?

Леонтий неспешно кивает, соглашаясь со словами Каллиста или же со своими долгими мыслями. Он сидит в старом кресле, обитом плотнотканой ликийской шерстью, а ноги его укутаны одеялом из заячьих шкурок. Архиатр Леонтий всегда мерзнет – даже летом он одевает под хитон тунику и никогда не расстается с плащом. Плащ у него тоже из ликийской шерсти, некрашеный, старый – местами уже протерся.

– Не к лицу старику роскошь, – говорит он.

Они пьют из серебряных кубков – у него никогда не водилось стеклянной посуды.

– Мы не при дворе Диоклетиана, – шутит он. – Говорят, там меньше трех золотых перстней на одной руке носить считалось нищетой. Для мужчин, ты подумай, дитя мое! Мужчина с тремя золотыми перстнями – да это не муж, а евнух. И еще серьги некоторые носили. Представь себе. А уж про одежды я не говорю – шелка, виссон тончайший, пурпур… Роскошный был у него двор, роскошный… Константин против него был аскет. Он когда юношей в почетных заложниках у Диоклетина был – чтобы отец восстание на Оловянных островах не поднял, шутка ли, Британский легион у Констанция Хлора был под началом, и любили его солдаты, – так вот, когда Константин здесь жил, кажется, вот в этом крыле его комната и была, он от тоски по родине сильно занемог. Тошно ему было от этой восточной роскоши! Да, он вырос в Британии, там нравы попроще, а характер северные ветра воспитывают получше нашего теплого Нота… Там, говорят, даже снег выпадает и лежит. Ты ведь читал про зиму у Овидия, дитя мое?

Видел я сам: подо льдом недвижен был Понт необъятный,
Стылую воду давил скользкою коркой мороз.
Мало увидеть – ногой касался я твердого моря,
Не намокала стопа, тронув поверхность воды.
…В эту погоду взлетать нет силы горбатым дельфинам
В воздух: сдержаны злой все их попытки зимой.
Сколько Борей ни шумит, ни трепещет бурно крылами,
Все же не может поднять в скованных водах волну.
Так и стоят корабли, как мрамором, схвачены льдами,
Окоченелой воды взрезать не может весло,
Видел я сам: изо льда торчали примерзшие рыбы,
И, между прочим, средь них несколько было живых.

– Бр-р, – ежится Каллист. Он не любит читать латинских поэтов, отчасти оттого, что плохо знает этот варварский язык. – Это не только там такие холода. Каппадокия, например, не очень и далеко от нас, а ее вообще «страной снега» называют. Вот приедет к нам скоро архиатр Кесарий Каппадокиец приедет из Нового Рима, а снег к его приезду, видимо, и выпадет, а Пропонтида замерзнет. Будем на Кос пешком ходить. Погода очень изменилась за последние годы, вы не находите, Леонтий архиатр?

– Вчерашние наши гости, что привели больного с водянкой, вифинцы из деревни близ Зимней бухты, убеждали меня, что это боги гневаются на нечестие христиан и все идет к тому, что весна никогда не наступит, – смеется Леонтий. – В деревнях народ суеверный, до сих пор думает, что христиане детей едят по ночам.

– Да, поселяне – это особый разговор. Они и слыхом не слыхивали, кто такой Плотин, а услыхав, непременно бы спросили – от чего этот Плотин помогает, если ему жертву принести? – пренебрежительно передергивает плечами Каллист. – Вся их вера – смесь суеверий, никакой философии. А их жрецы – что за темные, алчные люди… Философия – удел немногих, как эллинов, так и христиан. Если сравнить Кесария и его брата с большинством христиан…

– Кесарий врач приезжает на днях, ты говорил? – Леонтий говорит не «иатрос», «врач», а «иэтер», по-ионийски, как сам Гиппократ. Да, и Гомер писал – «прекрасные оба врачи, “иэтэр агафо”», Махаон с Подалирием. – Со своим другом Митродором?

– Он не друг Кесарию, – ответил поспешно Каллист, сам не понимая, отчего слова Леонтия вызвали у него такой протест. – Так… родственник дальний, кажется. Он тем более эллин, Митродор, а Кесарий – христианин.

Леонтий поднял на него глаза, пряча улыбку в бороде.

– Ты ведь тоже эллин, дитя мое? Последователь божественного Плотина?

– Да… как и вы, Леонтий архиатр.

Леонтий зябко кутается в плащ. Раньше, когда он еще мог оперировать, говорят, что он завязывал концы плаща на голове с помощью особой повязки. Это – давняя традиция, сейчас уже никто, наверное, так не делает. Когда Каллист, еще ребенком, впервые увидел бюст Гиппократа, он спросил у дяди Феоктиста, отчего у Гиппократа покрыта голова. Дядя не знал.

– Так еще мой учитель поступал, – объяснил Каллисту Леонтий спустя много лет. – Чтобы руки освободить во время операций. Я ведь на Лемносе учился, в Гефестии. Дивный остров! Что за грязи! Лаодикийские с ними рядом не стояли, просто расхвалено это место. А лемносские исцеляют любую болезнь, воистину! Мой учитель только недавно умер и до последнего дня вел прием больных, а я – такая развалина…

Он вздыхает и сердито стучит посохом о мраморный пол, хмурит снежно-белые брови. Ни дать, ни взять Зевс, осердившийся на своего внука Асклепия, воскрешавшего мертвых.

Но вместо того чтобы послать смертоносную молнию, Леонтий добродушно смеется.

– Впрочем, мне не следует жаловаться – я не настолько болен, как великий Плотин. А я уже перешагнул его срок.

Его голубые, по-старчески прозрачные глаза сияют неземной радостью, словно в них отражается свет вифинской весны. Он часто так чему-то радуется, что Каллисту становится немного завидно. Но спрашивать он робеет. Он уверен, что старик знает, что такое таинственный экстаз, который великий Плотин пережил всего четыре раза за всю жизнь. О, если бы ему, Каллисту, тоже привелось пережить это!

– Какое тихое море! В такую погоду можно и на Кос, и на Лемнос отправиться! – подходя к окну, воскликнул Каллист, чтобы сменить тему разговора.

– В январе море обманчиво, дитя мое, – качает головой Леонтий. – Помнишь, какой шторм был в первых числах, только к пятому распогодилось?

– К христианскому празднику Феофании? В городе говорят, что это произошло молитвами пресвитера Пистифора. Он, видите ли, день и ночь руки к небесам воздевал и ничего почти не вкушал. Умолил, видно, в конце концов, Посейдона! – Каллист фыркнул, но его собеседник остался серьезным.

– Если это и могло произойти из-за чьих-то молитв, то – лишь епископа Анфима, мученика, – проронил он.

Каллист не отходил от окна – простого, круглого и, как близнец, похожего на своих соседей. Вся стена дворца Диоклетиана взирает ими на морские воды, словно глубоко запавшими от ожидания глазницами.

Море плещется совсем рядом, – многосмеющееся море! Оно светло-зеленое, а у берега – золотистое, будто камень электрон. Ветра нет, и кажется, что оно твердое, словно застывшее стекло, но не скованное мертвым льдом, а усмирившееся навек, словно дорога на запад, к Оловянным островам. Не те же ли мысли приходили молодому заложнику Диоклетиана, сыну Констанция Хлора, Константину, томившемуся здесь вдали от родной Британии? Сердце влекло его на запад, в Камулодун – но вооруженные легионеры стояли на посту у его дверей в никомедийском дворце Диоклетиана.

– Константин смелый юноша был, бежал отсюда. В лодчонке по морю. Под парусом, на веслах. Никто так и не знал, кто подстроил побег, – говорит Леонтий. – Подозревали Пантолеона, но ничего не смогли доказать, а Диоклетиан своего врача любил и доверял полностью. Только за колдовство на императрицу Валерию его не простил, боялся колдовства. А было ли там колдовство? Куклу ему подкинули в карман плаща, вот и все. Долгое ли дело для завистников. Так и погиб молодым, даже до тридцати всего пару лет не дожив. Возрастом был как Кесарий, наверное. А талантлив был, как второй Великий Вифинец! Трахеотомию с легкостью делал! От врат Аида девочку, дочь Леонида, спас тогда, во время эпидемии… – Леонтий неожиданно умолкает.

…Каллист помнил, как Константин Великий входил в Никомедию. Это было одним из самых ранних воспоминаний его детства.

Процессия, главные Никомедийские ворота, поющие люди, одетые в белое, в руках у них флейты и пальмовые ветви, а в середине – шесть христианских жрецов, несут на плечах продолговатый ковчег, покрытый ослепительно белым полотном. Струи фимиама наполняют воздух невыносимо прекрасным ароматом. Каллисту хочется плакать.

– Константин! Император Константин! – кричат люди с крыш.

Константин спрыгивает с коня и медленно идет навстречу процессии. Его глаза широко раскрыты. Оруженосцы отстают от него на шаг. Константин протягивает руки вперед, навстречу белоснежному ковчегу. Процессия останавливается. Жрецы опускают ковчег ниже. Константин прижимается лбом к сухому дереву его крышки и несколько мгновений стоит неподвижно.

Над дорогой, рекой, полями, морем, над всей Вифинией воцаряется молчание, только неустанно бьются, развеваются на сильном восточном ветру знамена с золотыми буквами «Хи» и «Ро».

– Что это, няня? – говорит маленький Каллист и начинает плакать.

– Тише, а то в ссылку сошлют! – шикает няня. – Вон уже диогмит9 смотрит! Император Константин приказал в Новый Рим тело какого-то героя христианского перенести… Льва, кажется… Идем-ка домой, дядя заругает!

И они возвращаются в огромный дом, где царит прохлада, а в молчаливом безветрии горят свечи перед статуей Исиды с младенцем Гором на руках…

…Гиппархия и Нимфодора, оставшиеся наблюдать за купанием почитателя Асклепия, о чем-то оживленно переговаривались. Тем временем вернулся запыхавшийся Трофим.

– Не извольте беспокоиться, хозяин, – раздался его певучий лидийский говорок. – Они уж дошли, девицы эти. Здесь и правда близко. А кормилица заметила меня и обещала собак спустить, если я не уйду, так что я не стал там долго задерживаться. Семья там зажиточная. У них, навроде, и свой раб-лекарь есть… А Лампадион в повозке сидит, велела вам передать, чтобы вы о ней не волновались, ей сегодня хорошо. И то верно, Асклепий – спаситель всяческих, милостивец, и на нее, бедняжку, верно, взглянул, целитель, и фтизу отвратил! Смотрите-ка, и с другом вашим ничего не стряслось – так что день, считайте, задался!

Митродор как раз выбрался на берег и предоставил трясущимся от холода рабам вытирать и одевать его розовое, как у младенца, тело.

– Вы видели? – хвастливо обратился он к двум врачам. – Мне до сих пор тепло, и приятная теплота эта так и льется, так и разливается по всем моим членам. О, как близок бог ко мне! Удовольствие сие выше человеческого разумения! О, как бы я жаждал, чтобы и вы приобщились к нему!

– Приобщимся, – ответил Каллист вместо молчащего Кесария. – Мы собрались сегодня в бани.

2. О чем можно узнать в никомедийских банях

– Даров источник многих в банях мы найдем:
Смягчить мокроту могут, влагу тела взять,
Избыток желчи гонят из кишок они,
Смягчают зуд, – приятен и докучен он,
И обостряют зренье; если ж кто-нибудь
Стал плохо слышать, уши прочищают тем.
Забывчивость уносят, память же хранят,
Для размышленья разум проясняют вмиг,
К беседе оживленной направляют речь…10

Митродор счастливо вздохнул и подставил круглую и гладкую спину умелым рукам раба-банщика. В алейптерионе11 было тепло, он находился рядом с горячими банями.

– Да ты еще и поэт! – сказал Каллист насмешливо. – Тоже Асклепий вдохновил?

– Я не обижаюсь на тебя, Каллист врач, – великодушно ответил страдалец, нежась в ароматах благовоний, которые хранились до этого по меньшей мере в пяти изящных сосудах, теперь безжалостно опустошенных и валяющихся под скамьей из розового мрамора, на которой и возлежал тучный Митродор. – Ты еще не пришел в возраст великого врача Галена, который сам посылал своих пациентов к Асклепию Пергамскому!

– И который часто сетовал, что они слушаются более Асклепия, чем его! – продолжил Каллист, пригубляя прохладный напиток из чаши. – Все-таки здесь хорошо – я согрелся, наконец. Что за суровая зима в этом году! Кто тот мудрец, хотел бы я знать, что изобрел кальдарий, тепидарий12 и догадался проложить эти трубы с горячей водой под полом! Гипокауст13 – великое изобретение, воистину! Асклепиад был прав, когда предписывал лечение с помощью него!

– Каллист, а ты видел мою статую? Там, в палестре, рядом с Махаоном и Подалирием? – вдруг заволновался Митродор уже под тремя парами рук массажистов. – Сходство поразительное, не находишь? Благодарные жители Никомедии поставили. За то, что интересуюсь их городом и обычаями… – тут он понизил голос, – обычаями старой веры!

– Пришлось, наверное, какое-то из твоих имений продать, чтобы в казну города пожертвовать? – не сдержал желчного вопроса Каллист. Статую, на которой был изображен атлет-красавец, мало похожий на Митродора, он уже видел. Такие статуи в банях ставили при жизни не только императору, но и щедрым благотворителям, атлетам-олимпионикам, философам, риторам и известным врачам. Они стояли рядом со статуями древних великих философов и знаменитых врачей.

Митродор не ответил ему, нежась под руками массажистов.

– Ты с Лампадион приехал? – раздался чей-то вкрадчивый неприятный голос.

– Отстань, Филогор, – поморщился Митродор. – Не хочу даже говорить об этом. Не продам ее тебе. Хочешь ее пение слушать – приходи, я никогда не отказываю, я гостеприимный, как Филемон и Бавкида, вместе взятые, чтобы бога случайно не упустить.

– Ну зачем тебе она, – продолжал зудеть Филогор. – Ты же философ, воздержник… В чистоте пребываешь, богам угождаешь…

– Отстань, Филогор, – раздраженно повторил Митродор. – Не тебе ее божественное пение слушать.

Каллист отошел от Митродора и огляделся, ища взглядом Кесария – но его в алейптерионе уже не было.

– Барин14 в холодный бассейн ушли, – услужливо подсказал ему Трофим, собирающий простыни.

Каллист прошелся пружинящей походкой по пустой палестре15. Вот Асклепий, вот Махаон с Подалирием, а вот и «благодетель Никомедии Митродор Каппадокийский». Красавец-герой, с диском для метания в руке! Каллист, несмотря на свое раздражение, расхохотался – так нелепо выглядела статуя рядом с тучным оригиналом, постанывающим от массажа на мраморной скамье. Кесарий говорил, что Митродор – его дальний родственник, троюродный или четвероюродный брат по отцу. Удивительно, как они с Кесарием непохожи! А вот Кесарию статую рано или поздно поставят, за великие врачебные дела, за тот же ксенодохий16, если Кесарию удастся добиться разрешения на его открытие за государственный счет…

Каллист вздохнул и продолжил прогулку по палестре уже спокойным шагом. Обилие статуй – в основном копий фигур греческих атлетов, выполненных по заказу императора Адриана, восторженного любителя греческой старины, более двух веков назад, – делало почти незаметным отсутствие людей. Большинство сегодняшних посетителей грелись в тепидарии, горячих банях, пользуясь в эти студеные дни бескорыстным теплом подземных вод, по приказу того же Адриана заключенных в трубы и подведенных к этому храму здоровья.

Здесь все – почти как на Косе, где он провел юность, только значительно богаче… О, знаменитый на всю Империю остров Кос, родина Гиппократа! Он каждый день ходил в клинику мимо дома с портиком, увитым плющом и повиликой – здесь когда-то сыновья Гиппократа Фессал и Дракон17 серьезно и сосредоточенно приводили в порядок записки своего великого родителя.

Интересно, его незадачливого ученика Фессала с Лемноса – сероглазого, стройного, как девушка, и боящегося даже в руки взять хирургический нож, назвали в честь сына великого коссца? Правда, иглу офтальмика он должен научиться держать – это искусство для молодых врачей, юношей, у которых ловкая и крепкая рука. Низдавить за считанные мгновения катаракту, введя иглу в глаз – большое искусство. Сможет ли Фессал овладеть им? На Лемносе, впрочем, все болезни лечат целебными грязевыми ваннами – зачем ему хирургия. Но речи говорит он хорошо. Лучше бы в риторы пошел. Хотя, если подумать, то великий врач, Асклепиад Вифинец, был ритором непревзойденным, а с хирургией у него тоже были нелады, как говорили злые языки. Но, с другой стороны, мог бы не-хирург сделать правильный надрез на шее, открывая путь воздуху в трахею при стремительно развивающемся удушье, когда горло, миндалины и язычок покрываются грязно-серыми пленками, закрывая обычный путь для дыхания? Ведь именно Великий Вифинец первым не побоялся сделать такую смелую операцию, трахеотомию, и спасал многих – и мужчин, и женщин и даже детей, для которых такая болезнь – приговор…

Каллист жестом подозвал раба и потребовал новую сухую простыню – та, которую он накинул после омовения, стала уже совсем мокрой и неприятно холодила плечи. Бросив взгляд на нежащегося уже под двумя парами умелых рук Митродора (третий раб отошел за новыми маслами), он усмехнулся Дорифору. Местный скульптор-копиист наградил олимпионика-копьеносца не греческими, как у Поликлета, чертами лица, а широкими скулами и крупным носом жителя Никомедии, в жилах которого смешалась кровь греческих колонистов и фракийцев-варваров из племен вифинов. Дорифор, слегка улыбаясь, смотрел на земляка.

«Как считает Хрисипп, красота заключается в соразмерности частей – таких, как соотношение между пальцами, а также ладони и запястья, предплечья и плеча, и прочей каждой части к любой из всех остальных частей, как написано в Поликлетовом “Каноне”. Ибо обучив нас в своем трактате всей соразмерности пропорций тела, Поликлет создал и творение, чтобы доказать свое мнение; он изваял статую согласно принципам своих писаний и назвал ее, как и свой трактат, “Каноном”», – пробормотал Каллист знакомые ему с первого года обучения во врачебной школе на острове Кос слова великого врача Галена.

Им, ученикам косской врачебной школы, разрешалось ходить в бани только три раза в неделю. Правила во врачебных школах строгие, никаких товарищеских пирушек, и даже на ипподром лишний раз не сходишь без личного разрешения архиатра. Не говоря уже о том, чтобы встречаться с девушками. За такие вещи попросту изгоняли из школы. Клиника, библиотека и комната в доме для учеников – вот три места для пребывания. Да, если есть желание, то храм. Храм Асклепия Пэана в асклепейоне. Учеников-христиан там не было – кто же из христианских родителей отпустит свое неразумное дитя учиться медицине на остров Кос, прямо в гнездо эллинского нечестия, где большинство эллинских храмов до сих пор не закрыто? Впрочем, если бы такие ученики и были, христианских церквей на Косе теперь стало не меньше, чем эллинских храмов.

Но Каллист не любил молиться в храме. Он уходил вглубь заросших кипарисовой порослью аллей, где воздух был резок и свеж, а на забытой всеми полянке среди одичалых маргариток стояла статуя Асклепия Сотера. Асклепий был без посоха и змеи. Он держал на руках тело погибшего юноши, вглядываясь с великим состраданием и любовью в его лицо, и словно вдыхал в его уста утраченное дыхание. Юношу звали Ипполит…18 Хотя ноги умершего еще бессильно свисали, не находя опоры, веяние вернувшейся жизни сквозило в его чертах, словно скульптор запечатлел его за мгновение до пробуждения. Как-то Каллист пришел сюда рано утром, вскоре после того, как ему принесли печальные вести из Никомедии. Он плакал и не хотел, чтобы его увидали товарищи, пока он не сможет совладать с собой. Каллист помнит до сих пор, как луч восходящего солнца упал на лицо юноши, и ему показалось, что тот открыл глаза и изумленно смотрит на Асклепия, как будто одновременно узнает и не узнает его, и не верит тому, что с ним происходит…

В памяти Каллиста вдруг встал его первый день на Косе – первый день, когда он сошел с корабля со своим скарбом, который тащил единственный раб. Солнце не палило, словно скрывшись в какой-то дымке, над морем была радуга. Где-то там, за морем, в Никомедии его дядя Феоктист ждал вестей, выйдя из дома под портик.

Неожиданно почувствовав ком в горле, Каллист резко встряхнул головой и решительно направился к бассейну, в прохладный зал-фригидарий19, над входом в который Атлант нес пламенеющий шар – восходящее солнце. С обеих сторон Атланта поддерживали две девы, судя по всему, тоже коренные вифинки – с высокими лбами, полными губами и удлиненными прямыми носами, над которыми сходились густые брови. Они словно были родными сестрами Антиноя, любимца Адриана – безутешный после смерти юного друга, император желал видеть дорогие черты во всех окружавших его изображениях. Одну из дев звали София, мудрость, и она носила серебряное одеяние, роднящее ее с луною, а вторую, в белых ризах, звали, согласно надписи, Арета, добродетель.

Сверху, из огромных трехстворчатых окон, лился дневной свет.

Каллист разбежался и прыгнул в бассейн – холодная вода обожгла его, словно огонь, смывая боль воспоминаний о прошлом, о Косе и о дяде. Он быстро проплыл до противоположной стенки и выбрался наверх по мраморным ступеням. Раб подал ему простыню, и он, переводя дыхания, завернулся в нее.

– Осторожнее в воду прыгай, бассейн здесь слишком мелкий, – раздался знакомый голос.

Только сейчас он заметил, что Кесарий стоит рядом с ним и энергично растирает морской губкой жилистые руки.

– А, ты тоже искупался? – спросил его Каллист, окидывая взглядом пустой зал. – В уединении?

Тот кивнул. Совершенно не расположен сегодня к разговорам, как видно. Молчит и молчит со вчерашнего дня, как приехал из Нового Рима. Бледный, усталый. Только от растирания губкой его кожа слегка порозовела.

Кесарий накинул льняную простыню, как тогу. Уродливый шрам на правом бедре исчез под белоснежной тканью.

– Скажешь речь? Сенату и народу римскому? А, Кесарий? – не удержался Каллист, хлопая его по плечу.

– Тише, – нахмурился Кесарий. – Я не хочу, чтобы каждый в этой бане знал, что Кесарий Каппадокиец приехал из столицы.

– Нас некому услышать, – повел плечом его друг, словно поправляя копье Дорифора.

– А рабы? Они слышат все, что надо и не надо. Это просто Трофим не сплетник, но это – моя великая удача и его великая добродетель… Нельзя ни в коем случае допустить, чтобы по городу разнеслась весть о том, что я здесь. У меня есть второе имя – Александр, так меня и называй на людях.

– Согласен… Александр. К чему только такая скрытность?

– Я потом объясню тебе, не в банях же говорить об этом, честное слово… – проговорил Кесарий и крикнул двум рабам у двери, с любопытством пялившимся на него и Каллиста: – Эй, что вы прислушиваетесь, лентяи? Одежду в аподитерии20 как следует стерегите, там для вас работа, а не здесь!

– Знаешь, Александр, здесь холодно, – Каллист продолжил разговор, намеренно употребляя новое имя друга, чтобы привыкнуть к нему и не подвести Кесария, случайно оговорившись в самый ответственный момент. – Как ты только решился плавать в бассейне? Такое впечатление, что вода подается сюда прямо из этого злополучного Сангария, где купался наш Митродор.

– Нет, Сангарий холоднее, – уверенно заметил новоявленный Александр.

– Может, проверим? – хохотнул Каллист.

– Не надо, – слегка сдвинул брови его собеседник. – Ты не привык. Вода в реке, действительно, холодная. Мне не понравилась.

Повисла долгая пауза. Копье Дорифора беззвучно упало на землю с плеча Каллиста.

– Ты что, искупался сегодня в Сангарии, Кес… Александр? – вовремя успел поправить себя потрясенный Каллист.

– Да, на рассвете. Когда ты сладко спал на перине! – синие глаза Кесария задиристо блеснули.

– Во-первых, я не сплю на перинах, во-вторых…

– Не обижайся, не обижайся! Я знаю, что ты ведешь философский образ жизни! – засмеялся Кесарий. – В такой холод пошел со мной на реку следить за Митродором!

– Ладно уж, – махнул рукой Каллист. – Не оставлять же тебя одного следить за этим тяжелобольным иерофантом Асклепия Пэана!

– Спасибо, – серьезно ответил Кесарий и быстро добавил: – Ты не хочешь сыграть в мяч?

– Давай, – кивнул Каллист, нагибаясь, чтобы достать со дна тростниковой корзины гладкий кожаный мяч. – Встанем по разные стороны бассейна – кто не отобьет, пусть лезет доставать.

– Ты самоуверен, друг мой, – сказал Кесарий, ловко отбивая подачу. – Надеешься, что заставишь вместо себя лезть в этот бассейн несчастных рабов?

– Вовсе не самоуверен, – возразил Каллист, ударяя мяч сцепленными руками – по-римски. – А лезть придется, возможно, совсем не мне…

– Вот я и говорю – несчастным рабам! Заставишь их лезть в воду вместо себя!

Мяч описал красивую дугу, и Кесарий, подпрыгнув, послал его назад сильным ударом слева.

– Ты не думай, что рост – единственное преимущество игрока! – заметил Каллист.

– Нет, конечно. Еще и острый глаз, и природная выносливость, умение пользоваться обеими руками с одинаковым мастерством…

– А также философский склад ума!

– И постоянные упражнения… Увы, жизнь члена сената не очень благоприятствует сохранению здоровья…

– Для сенаторов холодные ванны чрезвычайно полезны, – заметил Каллист, уверенно отбивая мяч.

– …как и длительные пешие прогулки. Это гармонизирует движение онков21, а также…

– …препятствует застою этих частиц, постоянно проходящих через тысячи канальцев тела. Знаю-знаю, ты сторонник Великого Вифинца!

– Тем самым в теле не останавливается ход постоянный соединений и разложений, и для болезни не остается места, – продолжал Кесарий.

– Так пишет Асклепиад в трактате «О частицах», – уточнил Каллист.

– Кроме того, настоящий философ живет согласно своей философии, а не только ее проповедует. Это относится и к врачебному искусству. Я стараюсь следовать Асклепиаду и в этом.

Мальчишки, сидящие на теплом полу рядом со статуей Асклепия – как раз над трубой с горячей водой из подземного источника, – вполголоса переговаривались.

– А ты мог бы так отбить?

– Я-то? Да запросто.

– Я, когда вырасту, буду тоже бороду брить.

– А я буду отращивать. Это только римляне бреются. Вон, смотри, какая у бога Асклепия борода! И там, у врача Гиппократа. Видел?

– Ну и что, что у бога Асклепия и врача Гиппократа. Вон, они оба греки, а без бороды.

– А они тоже сегодня на Сангарий ходили на этого толстого дядьку смотреть. Тот, кстати, с бородой.

– Борода только у евнухов не растет, вот как у Фотина или у Верны.

– Он в соседнем зале, ему массаж делают. Трое рабов. Два банщика, один его собственный. С собой привез.

– Он рабыню красивую с собой привез, я думал, она в баню пойдет, а она не пошла!

– Ты дурак, Севастион, зачем ей в баню, порядочные женщины в баню не ходят.

– Ксен, это ты дурак, какая она порядочная, она же его рабыня!

– Ну и что, рабыня тоже порядочной может быть.

– У Асклепия собака – на твоего Мохнача похожа, Севастион!

– Который сейчас нижний боковой отбил – помощник архиатра Леонтия.

– А второй – каппадокиец. Хорошо ему – с его ростом любой мяч взять можно.

– Он левша, гляди!

– Вот и нет – он левой, как и правой может подавать! Смотри!

– А наш отбил! Молодец! Бей каппадокийцев!

– Тихо ты, Ксен!

– Я – Поликсений, понял, дурак?

– Может, он не каппадокиец.

– Как же – «не каппадокиец», держи карман. Ты слышал, как он гамму и каппу выговаривает?

– «Кгаппадокия!»

– «Хгкаппадокия»!

– У вас все равно так не получится. Видели, какой у него шрам на правом бедре? Он, наверное, олимпионик.

– Да он не олимпионик, а врач.

– Откуда ты знаешь?

– А он друг нашего помощника архиатра.

– Врач с кем угодно дружить может.

– Будет наш никомедийский архиатр с кем угодно дружить!

– Ты же сказал, что он помощник.

– Какая разница! Он потом будет архиатром вместо старого Леонтия. Вот увидишь, Ксен.

– Я Поликсений, дурак!

– Будешь драться? Будешь?

– Отпусти моего брата, ты!

– А он тебе не брат, Севастион! У вас отцы разные!

– Вон пошел отсюда, слышал? Он мне самый что ни на есть брат!

– И Севастиан мне старший брат!

– Ну беги, жалуйся ему! Севастиону своему!

– Он Севастиан, это я Севастион, понял? Он в соседнем зале, понял? И вообще, он будет на следующей неделе в церкви мученика Анфима Исайю пророка читать. Так пресвитер Пистифор сказал.

– Ну и не хвастай.

– А у каппадокийца «ихтюс» на груди! Видишь, рыбка серебряная? Не то что ваши дельфины!

– Он христианин!

– Смотри, каппадокиец левый нижний опять взял! Спорим, он олимпионик?

– Спорим, у него шрам от копья? Спорим, он на войне с персами был?

– А вот пойди, спроси!

Мяч, просвистев над головой Кесария, вылетел в окно.

– Не отбил, – весело сказал константинопольский архиатр. – Хорошая подача!

– Вот так-то, – сказал Каллист. – Рост – не всегда преимущество. Жаль, нас только двое – в «треугольник»22 нельзя сыграть.

– Позовем Митродора? – предложил Кесарий, ища глазами другой мяч.

– Да ну его, – махнул Каллист рукой. – Сделаем перерыв, пока раб мяч принесет. Что ты там про Гиппократа говорил?

– Что его система неправильна. И Асклепиад это вполне убедительно доказал.

– То, что Великий Вифинец недолюбливал Гиппократа, всегда заставляло меня сомневаться в правильности е г о системы, – заметил Каллист, беря с подноса у раба кубок с напитком.

– Недолюбливал? Мягко сказано, – неожиданно оживился Кесарий, протягивая руку за смоквами. – Знаешь, как он называл его учение? «Фанату мелетен» – «Размышление о смерти» – ни больше, ни меньше!

– Он высмеивал тех, кто придерживается учения о жидкостях тела, то есть гуморальной философии – нахмурился Каллист. – «Фанату мелетен», учение о смерти – цель любой настоящей философии. А он высмеял врачей, считая, что они, философствующие о четырех жидкостях человеческого тела, как учил Гиппократ, не о здоровье философствуют, а о смерти! Вот мне совсем не по сердцу такое зубоскальство.

– А те слова, что, дескать, «природа – врач болезни», как древний «фессалиец, рожденный на Косе»23 любил повторять, Асклепиад великолепно опроверг в своих «Комментариях на Афоризмы Гиппократа». Он пишет, что излечивает только врач, а природа может действовать на болезнь и вредно, и благотворно. Я считаю, что он прав. Врач – человек, который желает выздоровления больному и сострадает ему, а природа никому не сострадает, да и не может. Она в вечном беспечальном круговороте, как говорил еще Гераклит. Не надо ставить ее выше человеческого милующего сердца!

В запальчивости Кесарий повысил голос.

– Да я и не спорю с этим, – сказал Каллист. – Но всякая болезнь должна пройти все стадии, прежде чем разрешиться. Нельзя оборвать ее на середине! В этом Асклепиад совершенно неправ.

Но Кесарий был совершенно не расположен спорить. Он уже стал по-прежнему сдержан и немного грустен.

– Мы так стремительно побежали спасать Митродора от грозящих ему судорог, что и не успели толком поговорить. Ты надолго в Никомедию? – продолжил сторонник Гиппократа.

– Хотелось бы остаться на неделю. Я потом тебе все объясню…Позволишь воспользоваться твоим гостеприимством?

– О чем ты спрашиваешь! После всего того, что ты для меня сделал…

Кесарий болезненно нахмурился.

– Оставь это.

– Вот ваш мяч, дядя! – раздался мальчишеский голосок. Перед ними стоял худенький черноволосый мальчик. Каллист узнал в нем хозяина мохнатого пса. На его шее был надет болтающийся на грубой льняной нитке медный, простой работы дельфин. Мальчик протягивал мяч Кесарию. Тот взял его, потрепал ребенка по щеке.

– Спасибо, дитя мое.

Из-за статуи Асклепия вынырнул второй мальчик, поменьше ростом, коренастый и русоволосый и подошел к первому. На его шее тоже был дельфин.

– Дельфос-адельфос24, – пошутил Кесарий. – Вы – братья?

– Да, у нас еще есть старший брат Севастиан. Он уже крестился.

– Он чтецом недавно стал. Он уже совсем взрослый.

– И еще у нас есть маленькая сестра, Поликсена. Она месяц назад родилась.

– Его Поликсений зовут, а сестричку – Поликсена. А меня – Севастион.

Черноволосый мальчик не сводил с Кесария глаз.

– А у нас такая игра есть, – сказал он. – Мы бросаем мяч и называем имена севастийских мучеников, все сорок. Кто собьется или мяч уронит, тот проиграл!

– Вот как! – удивился Кесарий. – И ты все сорок имен знаешь?

– Конечно! – бодро начал черноволосый. – Кирион, Кандид, Домн…

На Домне он замялся и, покраснев, смолк.

– Дяденька, – выпалил Поликсений, набравшись смелости. – А у вас шрам – от персидского копья?

– Нет, дитя мое, – Кесарий немного грустно улыбнулся и взъерошил его жесткие волосы. – Идите, поиграйте в мяч с ребятами.

Он высыпал в ладони Поликсения горсть засахаренного миндаля, взяв его с блюда, что было в руках стоящего рядом раба и отдал мяч Севастиону.

– А правда, Кесарий, откуда у тебя этот шрам? – спросил Каллист, когда дети убежали, весело отбивая мяч от мраморного пола.

– Александр, – слегка раздраженно поправил его Кесарий. – Я же просил тебя. Потом как-нибудь расскажу… не теперь.

Они молча направились к залам горячих и теплых бань. На пути им встретилось несколько человек, которые сетовали, что кальдарий сегодня очень многолюден.

– Дяденька, а вам здесь статую поставили, – вдруг подал голосок невесть откуда снова взявшийся черноволосый Севастион.

– Статую? – Кесарий как вкопанный остановился на пороге перед входом в кальдарий.

– Вон там! – радостно воскликнул Севастион.

– Святые мученики! – воскликнул Кесарий. – Каллист, что за шутки? Почему ты мне ничего не сказал? Зачем вы ставите мне статуи? Я что, по-твоему, на Митродора похож? Это ты подговорил никомедийцев?

– Клянусь Гераклом! – воскликнул Каллист, раздосадованный упреком друга и позабывший, что плохая примета поминать Геракла, если ты под крышей дома, а не снаружи, тем более что землетрясения в Вифинии нередки. – Зачем это мне понадобилось тебе статуи в бане ставить?

С этими словами он решительно потянул дверь кальдария на себя.

– А Евдоксий епископ на Соборе сказал, что Сын подобен Отцу! – раздался из-за приоткрытой двери чей-то звонкий голос. От клубящегося банного пара лица говорящего было не различить.

– Ну уж да, это просто удивительно, если знать, у кого он учился, – возразил бас.

– У кого? – запальчиво спросил тот же звонкий голос.

– Да у Аэтия Софиста! Ты и этого не знал? Тебе бы, Севастиан, сначала разобраться, что на земле творится, а потом только на небеса лезть и рождение Сына изучать! – заметил другой мужской голос, менее басовитый, но с неприятной хрипотцой.

– Аэтий учит, что Сын вовсе не подобен Отцу, – раздалось слева. – «Аномиос»25! Так он восклицал на Соборе.

– Вы там или входите, или дверь закройте – дует! – раздраженно крикнул кто-то Кесарию и Каллисту.

– А мне кажется, что он в чем-то прав, – заметили справа. – Если и Сын, и Отец одинаковы, то это значит, что между ними нет различий. А это уже возрождается древний Савеллий.

– Дверь закройте! Что за привычка – на пороге стоять! – раздался нестройный хор недовольных голосов.

– Сам император Констаций считает, что истинное исповедание – это считать Сына подобным Отцу, а о прочем не распространяться. Все эти слова о «подобен по сущности» – уклонение от простоты, яже во Христе, от чего нас предостерегал великий в апостолах Павел.

– Да закройте же дверь! Фотин! Эй, Фотин! Скажи им, чтобы они дверь закрыли. Куда этот бывший Кибелин жрец запропастился…

– Павел велик был тем, что спорил, когда дело того заслуживало, и уступал ради мира, когда уступить было возможно, – неожиданно услышал Каллист ровный голос Кесария.

Все обернулись к ним.

– Ты не из Афанасьевых ли? – звонко спросил вынырнувший из банного тумана прыщавый юноша, названный Севастианом.

На щеках Кесария выступили алые пятна, но он ничего не ответил, только слегка прикусил губу, сделал шаг назад и захлопнул дверь – они с Каллистом так и остались снаружи, в прохладных банях, а разочарованные спорщики за дверью и в тепле вернулись к своему разговору и сразу забыли о непрошеных гостях, желавших погреться.

– Мне следовало промолчать, – раздосадовано проговорил Кесарий. – Теперь мерзни здесь из-за этих банных богословов.

– Это ваши христианские споры порой такие смешные! – заметил Каллист.

– Постыдные более, чем смешные, – ответил ему Кесарий, снова болезненно хмурясь. – Брат и его друг Василий делают все возможное, чтобы они прекратились… но у меня мало надежды. Человеческая природа склонна к спорам и разделениям.

Кесарий посмотрел на друга, и тот увидел, что в его глубоких синих глазах было страдание.

– Не печалься так, – возразил Каллист неожиданно мягко. – Расскажи, как твой брат Григорий?

– Григорий? Нечем похвалиться… Отец взвалил на него непосильную ношу!

Кесарий с размаху ударил ладонью по мраморной колонне.

– Ты что! – перепугался Каллист. – Так и пальцы сломать недолго.

– Думаешь, повешусь, как философ Зенон? – спросил Кесарий, морщась от боли и быстро растирая пальцы.

– Жаль мне твоих рук. У тебя в них крот умер, как еще наш старый Евлампий говаривал26. Он бы предрек тебе славную карьеру хирурга и не ошибся!

– Крот, да… – кивнул Кесарий. – Именно что так. Аполлонов зверек. Помер, не выдержал. Так и Григорий, боюсь, надорвется. Здо­ровье у него слабое для того, чтобы быть пресвитером, даже в Нази­анзе.

– Григорий – пресвитер? – ужаснулся Каллист. – Ты шутишь. А как же его уединение, философия?

– А как же помощь престарелому отцу-епископу? О, почему Григорий не может хоть иногда не уступить! – воскликнул, почти застонал, Кесарий. – Он всю жизнь уступает – то друзьям в Афинах, то Василию, то отцу… Они словно рвут его душу на части, отвлекают от философии, которая милее всего его сердцу. Жестокие, бессердечные люди – они только пользуются им, его даром слова, всеми его талантами! Он мечтал об уединении – а отец взваливает на него это огромное поместье в Арианзе, это жало в плоть, а потом еще и священство!

– Дяденька, пойдемте, покажу вам статую вашу! – снова, как из-под земли, вырос неугомонный Севастион. – Во-он она, там, в углу, рядом с Демокритом!

Кесарий, резко развернувшись, быстро зашагал к статуе. Каллист обеспокоенно поспешил за ним.

– Слушай, Кесарий, я, честное слово, не знаю, кто ее поставил… – начал смущенно Каллист, подойдя к бюсту. – Но здесь ты старше своих лет.

– Да что это за шутки? – воскликнул Кесарий. – Распорядись, чтобы ее убрали! Вылитый мой папаша! Не хватало еще таких статуй в Никомедии! И еще надпись – «величайший из врачей, не имеющий равных»!

– Конечно, распоряжусь, – растерянно проговорил помощник архиатра. – Но, мне кажется, сходство поразительное.

– А тут еще какая-то надпись есть, – сказал Ксен. – Севастион, ты прочитал ее?

– Не-а, – ответил довольный Севастион.

Разгневанный Кесарий, еще продолжая, подобно Зевсу, метать громы и молнии, вперил орлиный взор в надпись и неожиданно смолк. Смолк и оправдывающийся Каллист. И тогда в тишине Ксен, встав на цыпочки, без запинки прочел надпись на основании бюста:

– «Асклепиад Вифинский, величайший из философов и величайший из врачей».

Кесарий, не находя слов, махнул рукой и снова, на этот раз случайно, задел по колонне.

– Да, это царские термы! И дали им это названье
Те, кто в былые года были в восторге от них.
Ведь не обычным огнем здесь прозрачная греется влага.
Право, сама по себе здесь горячеет вода.
Да и холодная льется вода для тебя в изобилье, –
Всякой, какой захотел, можешь омыться струей! –

раздался издалека знакомый голос, полный трагических обертонов.

– Что за докучливый человек этот твой Митродор! – раздраженно выдохнул Каллист. – И зачем мы с утра ходим вокруг него, как адепты вокруг храма Исиды? Только что не на коленях…

– Я понимаю, ты устал от него… Он шумный, – понимающе сказал Кесарий, хмуря лоб и отчаянно растирая ушибленные пальцы. – Но я не хотел оставлять его одного во время этого Асклепиевого омовения. Такие ребяческие прихоти могут свести нашего Митродора в могилу, как его отца. Тот умер от сердечного приступа, войдя в холодную реку в знойный день. Они ведь внешне очень похожи – у него склонность к плеторе, такая же, как и у его родителя…

– Конечно – столько жрать, – пробормотал Каллист. Кесарий сделал вид, что не услышал.

– Его мать, Элевсиппа, просила мою, чтобы я присмотрел за ним при омовении в Сангарии, – продолжал Кесарий. – Знала, кого попросить. Отца бы я и слушать не стал. Хотя Элевсиппа из его родственников, дочь его брата, но к нему даже подступиться боится после того, как отец христианином стал. Ну, там всегда сложности с родней были. Они, если им что-то надо от меня, всегда через маму просят.

Каллист знал, что своей матери, Нонне, Кесарий никогда не мог отказать. Когда она приезжала посещать его в Константинополь – маленькая, худенькая и стремительная, в покрывале диакониссы, всегда накинутом будто наспех, так что две-три седые пряди неуместно оказывались рядом с юными и теплыми синими глазами – Кесарий становился совершенно другим человеком. Он, обычно спокойный и невозмутимый, начинал смущаться и суетиться, раздавал противоречивые приказания рабам и словно уменьшался в росте, склоняясь к Нонне, чтобы услышать в очередной раз: «Ох, Александр, как я рада, что тебя вижу! Я привезла тебе твоих любимых лепешек с тмином!» «Александр, ты опять переутомляешься! Не отворачивайся – я все вижу по твоим глазам!» или: «Александр, а это твой друг Каллист? Тот самый, чей дядя?..» – и ее большие глаза становились печальными и глубокими, она брала Каллиста за руку, так, словно видела не помощника архиатра Никомедии, а маленького мальчика из никомедийского поместья, которого надо было приласкать, накормить и убаюкать на коленях, чтобы он позабыл все свои злоключения.

Каллист неожиданно словно услышал торопливую скороговорку Нонны: «Александр, сладкий мой, пожалуйста, присмотри за Митродором… Элевсиппа очень просила меня… Он ведь такой неосмотрительный!» – и засмеялся.

Кесарий-Александр неожиданно покраснел, как школьник, не выполнивший урок из Гомера.

– Ну и что, – сказал он с вызовом, обращаясь не то к Каллисту, не то к Асклепию, шепчущемуся с дочерью Гигиеей. Асклепий и Гигиейя не ответили, продолжая беседу о чудесных исцелениях, непонятных смертным, только священный уж усмехался, глядя на друзей-врачей с вершины посоха странствующего врача-периодевта27 с поперечной перекладиной.

– Митродор – твой брат, выходит? – спросил Каллист.

– Да уж, какой брат, просто дальняя родня, – усмехнулся Кесарий. – Вон, шагает, умащенный и омытый!

– Вот и я! – радостно воскликнул приближающийся Митродор. – Тепло, которым Асклепий Великий одарил меня, продолжает оживлять мои члены.

Он почесал волосатую, как у Пана, грудь.

«Тебе бы побриться, варвар, – подумал Каллист. – Киника из себя строишь».

– Ты знаешь, Кесарий, – обратился Митродор к натягивающему на плечи льняную простыню троюродному брату, – я нашел человека, который был свидетелем чуда Асклепия.

– Мы уже видели сегодня одно чудо. Довольно с нас – я боюсь злоупотребить благостью богов, – заметил Каллист.

– Мне горько слышать это от тебя! – воскликнул Митродор, разворачиваясь к нему, как боевая триера. – В то время, как Кеса…

– Называй меня, пожалуйста, Александр, как мы условились!

– …Александр понимает мои искания божественного, ты не перестаешь отпускать язвительные замечания. Это удивительно – ведь он из семьи христиан, и разделяет во многом их взгляды, в то время как ты происходишь из семьи…

– Оставь в покое мою семью! – неожиданно крикнул Каллист, сжимая кулаки.

На мгновение повисла тишина. Митродор осторожно кашлянул и продолжил:

– У меня сегодня будет отличный ужин. Тот повар, которого я купил в Новом Риме, творит чудеса, почти такие же, как Пэан! Я приглашаю вас, друзья мои!

Он простер руки в театральном жесте в стороны, словно пытаясь обнять обоих. Заметив, что губы Кесария дрогнули, он опередил его ответ:

– Нет-нет! Приглашены только вы! Филогора я не позвал! Полная секретность! Как я и обещал тебе, о несравненный Александр! Лампадион тоже приехала со мной! Я так благодарен тебе за нее, так благодарен!

Кесарий нахмурился. Митродор смущенно закашлялся, но продолжал жизнерадостно:

– Любуетесь статуей Асклепиада Вифинского? Старинная, еще времен Адриана! Там у входа большая есть, но эта, как говорят, сделана с его прижизненного портрета.

– Верна, я решила стать или весталкой, или моряком, или гетерой!

– Я тоже буду… весталом или моряком! – вскричал маленький раб, друг Леэны, дочери Леонида. – А гетерой – даже не знаю…

– Ты не сможешь стать гетерой, – засмеялась Леэна. – Это особые смелые женщины, которые дружат с мужчинами и им помогают!

– Тогда я буду дружить с тобой! – сказал мальчик-раб. – Можно?

– Конечно! Мы вместе будем весталками! Или гетерами, ладно уж. А теперь мне надо выбрать платье – завтра меня поведут к самой императрице Валерии. Хорошо бы, чтобы она меня взяла к себе жить – я терпеть не могу противную мачеху… и этого маленького противного нового братика Протолеона. Папа теперь не отходит от него, а обо мне совсем забыл.

3. О деяниях Асклепия Пэана и его жрецов

– Где же теперь Григорий, твой брат? – спросил Каллист Кесария после того, как они возлегли на пиршественные ложа в доме Митродора. У богатого здоровяка были дома и в Новом Риме, и в Никомедии, и, конечно, на родине, в Кесарии Каппадокийской – но туда он редко наведывался, проводя большую часть времени при дворе императора и приезжая в древнюю языческую Никомедию за древней мудростью и благочестием. Вифинцы быстро смекнули, что Митродор платит за старинные благочестивые истории золотом, и всякий раз к его приезду таких историй ему представляли на выбор несметное количество.

– Григорий сначала поехал к Василию в Понт – за поддержкой, – ответил Кесарий, поправляя венок из сельдерея на густых черных волосах. – Сказал, что от меня ведь он вряд ли ее получит – я все время твержу ему одно и то же, без риторических ухищрений. «Надо стремиться к свободе, Григорий! Надо быть тверже!» Отец ведь тоже возмущался тем, что младший сын, подумать только, остался при дворе, а не вернулся в родной Назианз. Метал громы и молнии, не хуже Зевса из трагедий. Мне удалось сбежать в Новый Рим от его тирании, а Горгония, наша старшая сестра, вышла замуж. В заложниках у папаши осталась только наша бедная мать, чью статую как раз надо бы изваять, и из чистого золота, и несчастный сын-первенец Григорий.

Кесарий поставил кубок на стол и подул на ушибленные пальцы. После удара о колонну там, в банях, они распухли.

– Приложи компресс из бараньей травы, – посоветовал Каллист.

– Знаю, приложу потом. Где я здесь баранью траву найду? – слегка раздраженно ответил Кесарий, и продолжал уже спокойнее:

– Василий, конечно, сможет его утешить. Так Григорий все время мне говорил, – недовольно произнес Кесарий. – Григорий ценит его дружбу, как ничью другую. Кажется, что это Василий – его брат, а вовсе не я. Представляешь, когда они учились в Афинах…

– Василий тоже учился в Афинах? – удивленно спросил Каллист.

– А что в этом странного?

– Он же, как ты говоришь, очень искренний христианин, а Афины – эллинская школа. Ваши же учителя ненавидят нашу мудрость.

– «Наши учителя», как ты выразился, бывают очень и очень разные, Каллист, – серьезно сказал Кесарий. – А что до Афин, там не смотрят, эллин ты или христианин, только деньги плати и будь достаточно разумным, чтобы понимать то, что тебе преподают. Там среди учителей много христиан, кстати. Проэресий софист, например. Он – армянин из Каппадокии.

– Как-то не верится, – пожал плечами Каллист. – Судя по большинству пресвитеров и епископов, они совершенно далеки от философии, риторики и софистики, но только и знают, что ее ругают, ибо ничему подобному не учились. Даже ваш беспокойный египтянин Афанасий, который тебе по душе, не учился у философов.

– В Египте жил и Ориген, в присутствии которого стеснялся говорить сам Плотин философ.

– Я читал про него в «Жизни Плотина» Порфирия. Но ваш Арий, который теперь зовется великим мудрецом, изобличил этого последнего разумного последователя Христа в каких-то грехах и ересях, так что надежды на то, что я встречу христианина-философа, кроме тебя, все меньше и меньше.

– Я не совсем христианин, – заметил Кесарий. – Я еще не крестился.

– Видимо, поэтому мне так легко с тобою общаться! Не крестись, прошу, как можно дольше – я не вынесу, если ты начнешь ужасаться и затыкать уши при словах Гиппократовой клятвы!

– Я ее не давал. Я не клялся богами. Моим пациентам достаточно слов «да, да» и «нет, нет», как говорит Христос в Евангелии.

– То есть уши ты затыкать не будешь? – засмеялся Каллист.

– А что может повредить моим ушам? Имя Аполлона? – усмехнулся Кесарий. – Но мы говорили про Василия.

– Да, – кивнул Каллист.

– Так вот, в Афинской школе у старших учеников был такой обычай – с насмешками и непристойными танцами вести нового ученика в городскую баню, а потом, к тому же, не входить в нее, а вламываться, как дионисийствующие безумцы, в запертую дверь. При этом они не скупятся на острые слова, и это все называется у них Афинской мистерией. Если новичок выдержит все это варварство, то они принимают его в свой круг, если нет, то горе ему!

– Диомид рассказывал, что такое есть в армии, но я никогда не думал, что в философской школе… – растерянно проговорил Каллист, воображению которого предстала вдруг безумная и устрашающая картина дионисийствующих врачей-асклепиадов, тащащих его, новичка Каллиста, и вламывающихся в двери косской бани. Он потряс головой, чтобы согнать наваждение, радуясь, что не стал учиться на философа, а посвятил себя целомудренному искусству врачевания.

– Ну, наш Григорий прошел через все это, покорно вломился в баню, а когда приехал Василий, мой благородный брат сумел уговорить весь этот философский сброд сделать для Василия исключение. Оратор он искусный, и это был первый его успех. Василий ведь почти императорских кровей, больше, чем племянник императора. Юлиана ведь в баню водили, а Василия – нет.

Угол точеного рта Кесария дернулся в судороге. Он смолк.

– А какие у него были неприятности, когда он стал на сторону Василия в софистическом состязании с армянами? – продолжал он. – Глупее ничего было нельзя и придумать! Сначала поверить, что эти ученики искренне хотят поупражняться в науке, и обещать им поддержку, чтобы и они поразились мощи мысли Василия. Василий только-только прибыл в школу, но мой брат сразу счел его совершенным, как будто встретил платоновскую идею, а не человека из плоти и крови. С чего бы Василию знать софистику лучше Григория, проучившегося более года в Афинах? Конечно, армяне едва не заклевали его, как неоперившегося птенца, и поделом ему было бы. Но мой брат, как он с гордостью мне сказал, «развернул корму», когда понял, что соревнование приведет не к славе Василия, а к противоположному. И тогда мой Григорий с легкостью – скажу, как Марк-евангелист, потому что его слово порой грубо, но живописует события в точности, – надел на них намордники. Нажил себе врагов на оставшиеся восемь лет, зато, по его же словам, «возжег факел дружбы». Факел факелом, но Василий живет так, как сам выбирает, а Григорий…

– Уже пришел рассказчик, – возвысил голос Митродор, возлежащий во главе стола. – Внемлите ему.

– Мой дед, – неторопливо сказал старец в белом хитоне, – был дарован родителям самим Пэаном. Было это так. Мать его долго не имела детей, и отец хотел разводиться с нею. Однако его тесть был человек зажиточный и влиятельный, и это останавливало отца от такого решения. Наконец, по настоянию тестя и особенно тещи, они решили отправиться в благочестивое паломничество к Асклепию Пэану Сотеру, Целителю и Спасителю. Тогда еще не взошел на престол император Константин, и многое было иначе… Но времена меняются, и мы меняемся вместе с ними, – торопливо прибавил он, глядя на Кесария, отодвигающего подальше от себя блюдо с сырыми перепелиными яйцами.

– Кесарий врач, – раздался шепот.

– Что такое? – Кесарий привстал на ложе. Рядом с ним стоял безусый человек в длинном хитоне, с деревянным крестиком на шее, скуластый – наверное, фригиец.

– Вам письмо от брата… и еще – вот катаплазма28, приложите к руке.

Кесарий растерянно смотрел то на письмо, то на вестника.

– Мне указала на вас Лампадион, – сказал Фотин. – Она сейчас не может подойти, она петь готовится. Я никому ничего не скажу, я – могила.

Кесарий быстро написал что-то на вощеной дощечке и отдал Фотину, добавив золотую монету.

– Спасибо за хорошую весть, – сказал он.

– Эй, Кибелин жрец, здесь не для христиан собрание! – раздались тем временем голоса – спутники старца заметили Фотина.

Фотин ничего не отвечал и бесшумно удалился.

– Что это странное собрание у вас? – спросил Каллист Митродора. – Почему вы жреца матери богов прогнали? Они хотя и скопцы, и вообще странные, но ведь тоже – древнее благочестие…

– Ах, Каллист, – покачал головой Митродор. – Позволь мне самому разбираться, кого звать, а кого нет. Ты даже не понял, что этот молодой скопец – христианин.

– В софронистерий29 бы тебя, Митродор, – раздраженно пробормотал Каллист, так ничего и не поняв.

– Асклепейон в Эпидавре30 был – да и есть по наши дни – самое священное местопребывание Асклепия… Пелопонесская земля Арголиды хвалится, что он был там рожден от Аполлона-Иатроманта Коронидой, дочерью Флегия, и вскормлен козой пастуха Аресфана, а пастушья собака охраняла его на Миртовой горе Титион! Эпидавр, стоящий на море, божественный Эпидавр, знавший времена запустения и славы! Великий благочестивый император Адриан отстроил его и обновил – и с тех пор его статуи из золота и мрамора украшают святилище Асклепия! Туда-то они и отправились – с пением, с молитвой, ведя жертвенных животных и надеясь на испытавшего смерть и возвращенного к жизни сына бога Аполлона, целителя смертных и облегчителя злых страданий…

Он кивнул музыкантам, и под нежные звуки лютни и флейты девичий голос вознесся ввысь, через крышу особняка, к звездному небу, где на небосклоне Змееносец, Офиухос, воскрешенный и вознесенный в сонм богов Асклепий, держал обеими руками своего верного спутника – ужа. Лампадион, стройная и сероглазая, с копной пепельных волос, рассыпанных по тонким плечам, пела прекрасно.

– «Рыжая как-то пришла, с волосами, покрывшими плечи,
Дочь Кентавра; ее когда-то нимфа Харикло
Около быстрой реки родила, и имя дала ей
Окиронея. Она постиженьем отцова искусства
Не удовольствовалась: прорицала грядущего тайны.
Так, исступленье едва пророчицы дух охватило,
Только зажглось божеством в груди у нее затаенным,
Лишь увидала дитя, – «Для мира всего благодатный,
Мальчик, расти! – говорит. – Обязаны будут нередко
Смертные жизнью тебе: возвращать ты души им сможешь.
К негодованью богов однажды на это решишься –
Чудо тебе повторить воспрепятствует молния деда.
Станешь ты – ранее бог – бескровным прахом, и богом
Станешь из праха опять, два раза твой рок обновится»31.

– Я не думал, что нас позвали на Пэанову мистерию, – прошептал Каллист Кесарию.

– Красивый голос у Лампадион, правда? – проговорил Кесарий притворно-безразлично и сразу же добавил: – Митродор дорожит ею больше, чем своим ученым рабом-секретарем Мамантом.

– Она ведь наверняка фригийка? – спросил, не зная отчего, Каллист, всматриваясь в широкоскулое лицо девушки. Тонкие пепельные волосы в сиянии факелов окружали голову Лампадион словно ореолом. «Венец Ариадны», – подумал вдруг молодой человек.

– Возможно и фригийка, но она выросла в Александрии, в Египте... Она рабыня с детства, – ответил Кесарий и скороговоркой продолжил: – Я ее лечил… по просьбе Митродора… У нее приступы меланхолии, тоскует… по родине… Красный перец ей в первый раз хорошо помог, а теперь она снова начала таять… Говорит, у нее где-то есть брат, если жив еще… Когда они, еще совсем дети, с родителями путешествовали на корабле куда-то, их захватили пираты… Взрослых утопили сразу же, а детей как рабов продали…

– Так, может быть, она свободнорожденная? – потрясенно спросил Каллист. – Можно же это доказать и освободить ее! – с воодушевлением добавил он.

– Как докажешь? – вздохнул Кесарий. – В суде нужны свидетели. Мой Трофим тоже – украденный ребенок, наверняка свободнорожденный. Я хотел доказать это в суде, да свидетелей нет, и родителей он не помнит, и его никто ребенком не помнит. Таких краденых детей увозят далеко, чтобы никто не узнал.

– Бедная… Такая красивая… и голос… Но тебе не кажется, что она близка к фтизе?32 – спросил Каллист, но Кесарий не ответил. Лампадион смолкла. Каллист хотел еще что-то спросить, но рассказчик, выразительно посмотрев в его сторону, возгласил:

– Так! Эпидавр – место явлений Асклепия! Оттуда его священную змею передали в Афины, на Кос и в царственный Рим! Недаром поэт сказал:

«Привет тебе, Пэан-владыка, царь Трикки,
Обитель чья – и Эпидавр, и Кос милый!»33

– В Афинах его почитание ввел Софокл, который и удостоился его видения, и стал его жрецом, а в Рим он отправился, милостиво вняв мольбе посланцев, прибывших за ним на корабле, и в виде огромной змеи поднявшись на их корабль, – продолжал старец, полузакрыв глаза.

Каллист сладко зевнул, отпил из кубка и откинулся на ложе. Голос благообразного старца становился все более и более неразборчивым, сливаясь с шумом ночного ветра, пока не исчез совсем.

…Ветер затих. Высоко на цветущих ветках весело щебетали птицы. Перед Каллистом стоял старик в жреческом хитоне и льняных сандалиях – обувь из кожи убитых животных считалась нечистой, оскверняющей ритуальную чистоту храма. Человек говорил, поглаживая благородную седую бороду:

– Нет, я не могу тебя взять. Иди в другое место, пусть тебя примут там.

– Священнейший Иасон – мне некуда идти… Я же рассказал вам все! Неужели мне нельзя остаться здесь даже младшим помощником младшего жреца-асклепиада? Неужели Асклепий Пергамский…

– Ты дерзок, юноша. Ступай!

Каллист в отчаянии схватился за край безупречно белого хитона, но жрец брезгливо оттолкнул его.

– Если ты не понимаешь, я скажу тебе прямо. Я не собираюсь вызывать недовольство императора Констанция. Твой дядя сослан за государственное преступление, его имение конфисковано – зачем мне в асклепейоне врач с таким прошлым?

– Священнейший Иасон! Но дядя был осужден несправедливо! Он увлекался философией, читал божественного Плотина…

– …занимался теургией34, чтил богов. Все это похвально. Непохвально то, что его судили и сослали. Извини, Каллист, но сейчас власть в руках христиан. Я не могу их злить. Тем более если главный христианин – император. Не задерживай меня. Я не могу ставить под угрозу существование асклепейона в Пергаме. Это ты можешь позволить себе думать о своей жалкой судьбе, а у меня под началом – сотни людей. Мы и так после землетрясения не можем храм восстановить в былой славе! Легко ли мне смотреть на эти руины!

– Но вы же знали моего дядю! – простонал Каллист в отчаянии.

– Возьми себя в руки. Знал. Так что, мне тоже сдать имение в казну и ехать вслед за ним? Уезжай из Пергама как можно скорей.

– У меня нет ни гроша, я все истратил на дорогу сюда…

Лицо жреца Иасона мгновенно побагровело, бородавка на благородном крупном носу затряслась.

– А это уже кара богов за твое расточительство. Ты что, вздумал у меня денег клянчить?! Вон отсюда! К христианам иди клянчить!

Каллист пошатнулся, как пьяный, закрыл лицо руками и пошел назад, в цветущую весеннюю рощу храма Асклепия Пергамского35. Он шел долго, не разбирая пути, потом упал на землю. Ветер нес запах кипарисов и роз, что окружали внизу, в долине целебный источник. Туда спешили паломники по отделанной мрамором дороге, среди колонн, украшенных к празднику цветными тканями.

Он приподнялся на локте и вытер кровь из разбитой губы. Внезапная догадка осенила его, и он усмехнулся.

«Боишься осквернить асклепейон моим присутствием, Иасон? Ну подожди… Посмотрим, что ты будешь делать, если я и в самом деле оскверню его…»

Он снял с плеча запыленную дорожную сумку и, достав буковый пенал, вынул оттуда два хирургических ножа. Деловито потрогав лезвия, он выбрал один из них, а другой спрятал.

Теперь надо найти место, где его нескоро найдут… Надо, чтобы его тело увидели паломники – тогда слухи мгновенно распространятся по городу. А если его увидят, когда он будет еще жив, и успеют вытащить за пределы асклепейона?

Мысли стремительно неслись в голове Каллиста, словно охваченной бешеным суховеем из нубийской пустыни. Он поднял взор – сверху на него презрительно смотрел кто-то, с носом, поразительно похожим на нос главного жреца. На постаменте было написано – «Гален, врач, любимец Асклепия Сотера».

Он вдруг, совершенно не к месту, вспомнил, что Гален молился Асклепию, чтобы стать врачом, а не архитектором, как желал его отец, сам богатый и знатный архитектор. И Асклепий явился во сне отцу Галена и изрек, что его сын должен поступить на обучение жрецам Пергамского асклепейона – храма Асклепия. Но Иасону Асклепий не явился и не велел ему, чтобы тот принял в асклепейон нищего племянника сосланного философа Феоктиста…

Асклепий тоже был неподалеку. Он стоял, обнажая правую половину торса в величественном жесте. Его плащ опадал на постамент легкими, невесомыми складками, у ног сидел верный пес, а верный уж обвивал дорожный посох бога – целителя и странника. Печально глядел он на Каллиста – он не мог ничем помочь молодому вифинцу и только опирался на свой посох с поперечной перекладиной наверху.

Не может и Асклепий помочь… Человеческая злоба сильнее благости вознесенного Асклепия, сына бога. Рядом с этой статуей Каллист молился вчера. Здесь же он и убьет себя – кровь от мрамора будет долго не отчистить. Главное – чтобы правильно перерезать жилы, так, чтобы никто не успел перевязать, даже если и заметят, и не успели вытащить за ограду. А лучше – в место для смертельного удара, что зовется сфагэ36, и расположено на шее, куда поднимается полая вена, пройдя диафрагму, вступив в сердце, и поднявшись из него к шее.

Он посмотрел – до ограды было далеко. Рядом как раз проходит аллея для паломников. Рано или поздно сегодня на ней кто-нибудь покажется. Его заметят. Асклепейон будет осквернен.

Он решил привязать себя к статуе – чтобы его подольше не могли освободить и выбросить прочь, пока он еще будет жив.

«В асклепейоне нельзя умирать!» – цедил он себе под нос, прикручивая веревку к посоху Асклепия. – «А обманывать и предавать друзей можно? Да, Иасон?»

Вдруг до него донесся разговор – кто-то шел по аллее.

«Ни раньше, ни позже!» – раздраженно подумал он.

– Вот уж спасибо тебе, сынок, – дребезжал голос. – Вот уж спасибо! Увидела я свет великого Феба! Да у тебя в руке, воистину, его крот подох! Ты уж возьми, возьми петушка-то! Не гнушайся! Мы с дедом небогатые, но петуха-то, петуха Асклепию Спасителю позволить можем!

– Ты, бабушка, отдай петуха-то бедным. Пусть похлебку сварят, – раздался молодой веселый голос.

– Ах ты, сынок! Как можно! Бедным! Скажешь тоже! Асклепию надо петуха в жертву, а не бедным в похлебку! Не кощунствуй!

– Бедным нужнее, бабушка, а мне и Асклепию петух ни к чему. Иди с миром, я тороплюсь очень.

– Сынок, ты вот послушай меня – я хоть и дура старая, как ты думаешь, но всегда Асклепию молилась, и петуха на все-все праздники приношу сюда. И когда слепнуть стала, всегда приносила, и по два петуха в год приносила. Только вот припаду к его статуе, зажмурю глазоньки да и молюсь, молюсь: «Батюшка Асклепий-Целитель, отец родной, дай здоровьичка! Дай моим глазонькам свет видеть! Прими петуха этого!». И Гигиейе, матери нашей милосердной, тоже завсегда лампаду возжигала. И не оставили, благодетели, тебя послали! Как ты ловко иголкой-то эту… как ты ее назвал… катаракту енту… Здешние врачи дорого за катаракту берут, а ты и петуха взять не хочешь.

– Да зачем мне петух, бабушка? Я уезжаю сегодня! – начал раздражаться ее собеседник.

– Асклепию в жертву! Чтобы дольше прожить, не болеть и большим человеком стать, может, ко двору к императору попадешь! Даром, что император христианин, наш батюшка Асклепий Пергамский все может! – хитро подмигнула бабка, всовывая корзину с петухом высокому молодому человеку в легком золотистом плаще.

– Да не буду я приносить петухов Асклепию, бабушка! Я христианин! – отмахнулся он от старухи.

– Что это ты, сынок, такое говоришь?! Ой, горе-то… Ой, нечестие какое… Ой, бедные твои родители… Что ж ты хулишь-то Асклепия Сотера? Вот увидишь, помянешь мое слово – покарает тебя Аполлон, отец его! Стрелу огненную пошлет в грудь! Он за сыночка своего знаешь, как стоит?

Она погрозила молодому врачу толстым коричневым пальцем.

– Хорошо, бабушка, хорошо. Пошлет стрелу. Уже послал. Иди с миром.

– Умен, да уж, умен! Насмешник! Будешь ли счастлив, поглядим! Нечестивец! Срамник! А петуха возьми! – заключила она, и решительно поставив к его ногам корзину, быстро, не оборачиваясь, заковыляла прочь, то и дела что-то шепча и сплевывая в сторону.

Ее собеседник раздосадованно махнул рукой и повернулся к Каллисту.

– Эй, а что ты там делаешь? – крикнул он. – Ты служка храмовый? Забери этого петуха.

– Заберу, – процедил тот и тихо, сквозь зубы, добавил: – Проваливай.

Но молодой человек уже подходил к нему.

– Погоди, а я тебя видел сегодня. Это ты с рассвета Иасона ждал?

Каллист не ответил.

– Поговорил с Иасоном?

– Поговорил… – процедил Каллист.

– Ты откуда? – быстро спросил незнакомец. – Не вифинец?

– Вифинец, – с вызовом ответил Каллист.

– А что сюда приехал? От Никомедии до Пергама путь неблизкий.

– А ты каппадокиец? – злобно спросил в ответ Каллист.

– А как ты догадался? – рассмеялся его собеседник. – По акценту? «Кгхаппа»!37 – засмеялся он, нарочито гортанно произнося название первой буквы имени Каллиста.

Взгляд незнакомца упал на хирургический нож в руке Каллиста, и вифинец в замешательстве выронил его в траву.

Лицо неожиданного собеседника Каллиста мгновенно сделалось серьезным.

– Что, Иасон тебя не принял? – уже другим тоном спросил он.

– А тебе какое дело? – голос Каллиста сорвался.

– Ты где учился?

– В Никомедии, а потом – на Косе, – неожиданно для себя ответил Каллист незнакомцу.

– А почему не вернулся в Вифинию?

– Ты любопытен сверх меры. У вас, христиан, это пороком не считается?

– А ты не хочешь назад в Никомедию?

– Знаешь, что? – Каллист сжал кулаки.

– Мне кажется, лучше быть помощником архиатра в Никомедии, чем младшим кадиловозжигателем в Пергаме, – спокойно ответил его собеседник.

– Мне нельзя в Никомедию, – сумрачно ответил Каллист.

– Почему? Император запретил?

– Я племянник теурга! Понял? – крикнул Каллист в лицо незнакомцу. – Я – эллин, язычник, пес, свинья! Мне с обрыва в бездну броситься надо! Ясно? Я – не хрис-ти-а-нин! Ты слышал? Понял? Теперь иди отсюда!

– Слышал, – невозмутимо продолжил таинственный путник. – Ну, эллин. Ну, нехристианин. И что теперь? Не жить? У тебя же лично нет запрета на проживание в Никомедии? Так?

– Ну… нет, – уже тише ответил Каллист.

– Ну, вот и поехали обратно в нее. Как тебя зовут, племянник теурга?

– Каллист.

– А я – Кесарий. Тоже «Кгхаппа»! На одну букву имена – добрый знак. Ведь так вы, эллины, говорите?

Он весело рассмеялся. Рассмеялся и Каллист, пожимая протянутую руку Кесария.

– Не забудь свой нож… Вон он валяется. Ты голоден? Сколько дней не ел? Два? Три? Скоро в обморок падать начнешь…

Кесарий говорил быстро, то и дело отбрасывая темные волосы со лба.

– В баню, жаль, не успеем, сегодня уже надо ехать. Не могу ждать. И так задержался с этой бабулькой. Поешь по дороге, рабы соберут нам что-нибудь… Ты что любишь? Петухов жареных?

Он нагнулся, поднимая корзину.

– Кесарий, послушай, я должен тебе сразу все сказать…

– Вареных?

– Мой дядя был сослан за теургию, его имение конфисковано… У меня нет ни гроша.

– Ты не раб, я надеюсь?

– Нет, конечно.

– Значит, выкупать из рабства тебя не надо. Уже меньше сложностей и большая экономия.

– Кесарий, император может быть недоволен, что племянник теурга…

– При чем тут племянник? Хотя про твоего дядю, и то, что его имение несправедливо прибрали к рукам, знают очень многие. Император велел мне найти хорошего помощника архиатра в Никомедию. Я его нашел. В Пергаме.

Каллист онемел.

– Император? Тебе? – вымолвил он.

Кесарий, по всей видимости, наслаждался произведенным эффектом. Потом он сказал с деланной небрежностью:

– У меня поручение от императора Констанция – составить отчет о проверке Пергамского асклепейона. Постоянно стоит вопрос о его закрытии, так как это не только лечебница, но и действующий храм Асклепия. Я проверил. Везу отчет. А заодно налог с Пергамского храма. Так что у нас будет сопровождение из легионеров. Почетная охрана.

В глазах Каллиста появилось сомнение. Кесарий, заметив это, откинул свой золотистый плащ. На его тоге была сенаторская кайма.

– Веришь теперь?

Каллист судорожно сглотнул.

– Бери свои вещи, и идем. Петуха тоже бери – не оставлять же его здесь… Бабушка так радовалась, что стала видеть хорошо после того, как я низдавил38 у нее катаракту… Все видит, сказала, лучше прежнего!

– Погоди, – сказал серьезно Каллист.

– Что? – встревоженно обернулся Кесарий.

– Хорошо видит, говоришь, теперь?

– А ты сомневаешься?

– Это не петух, а курица, – торжественно сказал Каллист, и через мгновение оба расхохотались.

…

– Какая курица? Ты что, уснул? Митродор тебя не простит!

– Кесарий? Далеко еще до Никомедии?

– Дружище, ты уже два года, как здесь!

– А, точно… приснилась какая-то ерунда.

Каллист понял, что уснул, положив голову на грудь возлежащего рядом Кесария.

– Я словно птеригион пришел к тебе удалять39, – пошутил он. – Ты же хорошо глаза оперируешь!

– Правый птеригион? – уточнил Кесарий. – Правый – лежа, левый – лучше сидя.

– Я тут подумал, – неожиданно для самого себя сказал Каллист, – давай ты меня сводишь на христианскую мистерию какую-нибудь.

– На мистерию нельзя. Могу на огласительные беседы. Только так, чтобы нас не узнали, – сказал Кесарий без особого воодушевления и зевнул.

– Давай, – согласился Каллист. – Это как подготовительные беседы перед Элевсинскими мистериями? Думаю, что это тоже интересно. Прямо завтра и сходим. Спрошу у Фессала, он интересуется всем этим.

– Погоди спрашивать Фессала, я кое-что другое придумал, – сказал Кесарий.

– Что?

– Потом, – шепнул Кесарий.

– У тебя на каждый вопрос это «потом», – несколько раздраженно произнес Каллист.

– Угу, – ответил Кесарий немногословно.

Каллист протер глаза и изо всех сил уставился на старца в хитоне.

– …и тогда мать моего деда отвели на абатон40 – все ли вы знаете, что такое абатон?

– Расскажи, благочестивый старец! – кто-то пискнул из угла.

– Это особая галерея храма Асклепия, где жаждущие исцелений погружаются в священный сон… Со времен Константина выросло уже поколение, которое не знает, что такое абатон!

– Но-но, – сказал Митродор, косясь на Кесария.

– Я знаю, что такое абатон, – сказал Кесарий. – Приглашали туда консультировать… как-то раз… в Потамее… сложный случай катаракты.

Он снова зевнул и замолчал.

– … отвели на абатон. И там она увидела сон, как будто к ней Асклепий подвел маленького мальчика, едва научившегося ходить, белокурого, как младенец Аполлон Летоид. И Асклепий Мегалос посадил этого ребенка к ней на колени и сказал: «Это твой сын!» А когда она проснулась, маленький белокурый мальчик сидел на ее коленях и улыбался.

Каллист хмыкнул. Митродор укоризненно посмотрел в его сто­рону.

– Отец моего деда сначала не поверил, что Асклепий мог совершить такое чудо. Но жрец, который был поблизости, упрекнул его в неверии и показал ему мраморную табличку, в котором точно такое чудо было описано и засвидетельствовано много лет назад, а также вотив – статую маленького мальчика на дельфине. Родители чудесно рожденного таким образом ребенка отблагодарили Аск­лепия Пэана, заказав у лучшего скульптора статую для украшения храма.

– Как мальчика-то назвали? Палемон? – спросил набожно Митродор.

– О нет, хозяин – ибо не из вод он был спасен богами, умерший, но подарен Асклепием и создан как бы из ничего… Назвали его Асклепиад, потому что его вторым отцом словно был сам Асклепий… И Асклепиадом назвали моего отца, а потом и меня, и я так назвал своих сыновей, а они назовут внуков…

Митродор о чем-то усиленно размышлял.

– Как вы там не путаетесь, – пробормотал Каллист. – Номера даете?

– Моего старшего сына зовут Асклепиад Рыжий, второго сына – Асклепиад Долговязый. Мы привыкли чтить традиции, – с благородным упреком в голосе обратился к Каллисту, расслышав его вопрос, старец в хитоне.

– Пэан воистину дал тебе хороший слух! – ответил Каллист. – Налей мне еще красного вина, мальчик, – обратился он к рабу.

– А как же правило, что в асклепейоне нельзя рожать? – спросил, наконец, Митродор.

– Благороднейший и благочестивейший Митродор прав, – нараспев продолжил старец. – Роды и смерть оскверняют храм Асклепия. Но здесь было рождение не как одно из рождений! Мой дед родился по воле великого Асклепия Пэана.

– Радуйся, Пэан! – грянули певцы из тьмы, и зазвенели струны невидимой арфы.

Митродор прижал к уголкам глаз кусочек тончайшего полотна.

– Как милостив ты, Пэан! – умильно вздохнул он.

– Хорошее вино! Передать тебе, Кесарий? Да ты спишь?

Кесарий сладко спал, свесив голову с подушки. Лампадион, вынырнув из темноты, сняла с его головы увядший венок из листьев сельдерея и возложила свежий.

– А тебе не положено, философ! – засмеялась она, когда Каллист тоже потянулся за новым венком. – Хочешь, кифару дам, сыграешь нам? У тебя руки красивые, пальцы изящные, как у хорошего кифариста.

– Нет, – резко ответил Каллист.

– Фекла… – пробормотал сквозь сон Кесарий, улыбаясь. – Ты же знаешь, Фекла, я…

Лампадион провела рукой по его волосам, прерывисто вздохнула и ушла.

Леонта взял за руку Вассиана и произнес: «Пойдем со мной в сад – скоро рассвет!»

– Я много лет не видел рассвета, Панталеон врач, – невесело засмеялся Вассиан. – Но откуда ты знаешь, что я люблю встречать рассвет? Я надеюсь, что однажды Асклепий Пэан исцелит меня солнечным светом на рассвете, и я увижу его – благого, милостивого, бога, любящего людей… Я слышу щебет птиц, встречающих солнце, и доли мгновения надеюсь, что сейчас, сейчас он отверзет мне очи…

– Расскажи мне о себе! Я так мало о тебе знаю, Вассиан! – попросил Леонта. – Ты образованный человек – говорят, что ты учился в асклепейоне?

– Говорят… – усмехнулся Вассиан. – Что ж ты не договариваешь? Я был иеревсом, жрецом Асклепия, но был изгнан из Эпидавского асклепейона, когда стал терять зрение и не мог оперировать катаракты так хорошо, как в былые времена.

– Они изгнали тебя, больного?! – возмутился Леонта.

– Ты искренний и добрый юноша, – вздохнул Вассиан. – Или… уже научился очень хорошо притворяться при дворе Диоклетиана. Неужели ты не слыхал, что я оскорбил Пэана Асклепия ложью, и он меня наказал? Наказал не сразу, нет… Я думаю, Леонта, что это не его наказание, это просто Тюхе-Судьба. Но когда я стал терять зрение, другие иеревсы41 мне припомнили мою хитрость – тогда-то они ничего не могли сделать, да и за ребенка родители внесли большие деньги… они-то, родители, были рады… А потом иеревсы решили на всеобщем совете, что я поплатился зрением за свой обман, и изгнали меня, как нечистого, как оскверняющего своим присутствием храм Асклепия.

– Разве иеревсы в асклепейонах не лгут людям? – спросил Леонта. – Разве не устраивают там представлений, в которых людям являются и Асклепий, и Гигиейя, дочь Пэана, словно живые – а на самом деле переодетые иеревсы со своими дочерьми?

– Это – священное действие, а не обман, – отвечал Вассиан. – Обман – это то, что сделал я. Принес годовалого ребенка женщины-вдовы, умершей в ту ночь в гостинице от фтизы, и посадил его на колени другой женщины, бесплодной, пришедшей со своим мужем издалека…

– Ты совершил благое дело, – в трепете произнес Леонта.

– Но Асклепий покарал меня, – покачал головой Вассиан. – Наверное, ему виднее. Я не знаю, почему Асклепий, человеколюбивый Асклепий, так поступил со мной!

4. О старшем брате и брате молочном

Рабы опустили богатые носилки на землю, Кесарий резко откинул занавесь и легко спрыгнул на каменную мостовую. Каллист выбрался следом.

– На постоялый двор? Зачем мы сюда приехали? Задумал съезжать от Леонтия архиатра? – удивленно спросил он. – Старик обидится, не вздумай!

– Тс-с. Не задумал я съезжать. Мы в гости.

– Я что-то устал от хождения по гостям, – проворчал помощник архиатра. – Вчера Митродор, сегодня мы снова в гости… Всю неделю таскаюсь по пирам, а у меня же и обязанности есть.

– Леонтий позволил тебе отлучиться, я просил за тебя, – ободряюще ответил ему Кесарий, направляясь ко входу в роскошную гостиницу.

Прежде чем он подошел к входной двери, та распахнулась, и навстречу Кесарию вышел еще один Кесарий, только бородатый и в длинном белом хитоне.

Каллист подумал, что перепил вчера у Митродора лесбосских вин.

– Шлама, ахи!42 – закричал второй Кесарий, подбегая к первому.

Каллисту стало нехорошо, и он прислонился к стене гостиницы.

– Шлама! – закричал Кесарий, заключая своего двойника в объятия и подводя его к Каллисту.

– Это – Абсалом, или просто Салом, мой брат, – радостно сказал он.

– Брат? – потрясенно переспросил Каллист, глядя то на безбородого, то на бородатого Кесария.

– Молочный, – раздался негромкий голос за спиной Кесария.

– Господин Григорий? – обернулся в тревоге Абсалом. – Вы же обещали в постели лежать и брата вашего дожидаться! Ну вот, видишь, ахи43, он не слушает никого, что ты тут будешь делать! – и он в отчаянии хлопнул себя ладонями по бедрам.

– Да, молочный, Грига, молочный, – сказал Кесарий, обнимая невысокого, тонкокостного человека с редкой бородой и ранней лысиной, которая уже отчетливо определялась и резко контрастировала с молодыми чертами лица. – Я приехал с Каллистом, будем вдвоем тебя осматривать, лечить и убеждать следовать правильной диэте44.

– Я здоров, – отмахнулся Григорий. – Здравствуй, Каллист! Я очень рад тебя видеть. Ты не крестился еще? А я вот уже пресвитером стал… – он тяжело вздохнул. – И сбежал, – добавил он, криво усмехнувшись.

– Сбежал? – удивленно спросил Каллист.

– Хватит, право слово, во дворе разговаривать, пройдем в дом, наконец! – потребовал Кесарий.

Они прошли в комнаты, где остановился Григорий и единственный сопровождавший его раб, Абсалом. Беглец расположился в самой лучшей части гостиницы, с видом на море, и обстановка снятых им комнат говорила, что Григорий не нуждался в деньгах. Правда, стол был накрыт скромный – местное вифинское вино, жареная курица, свежевыпеченный хлеб и луковицы.

– Ешьте, друзья мои, ешьте, – сказал Григорий, опускаясь в кресло. – Я не в силах ничего проглотить, кроме хлеба, намоченного в вине. Что за ужасное потрясение! Зачем я согласился на это! Теперь приходится бежать, обманывать нашу несчастную мать и сурового отца, лгать, что еду на воды…

– Так ты все-таки не на воды? – сдвинул брови Кесарий. – Я-то решил, что ты передумал ехать в пустыню к Василию и занялся собственным здоровьем.

– Василий ждет меня, – со вздохом проговорил Григорий. – Как ты не понимаешь, Кесарий! Молитва, уединение, книги! Он меня ждет!

– Подождет, – веско ответил Кесарий. – Не девушка.

– Он – мой друг! – вспылил Григорий. – Ты не понимаешь, что такое дружба!

– Григорий, мне кажется, у тебя сильная дискразия, – вмешался в разговор Каллист. – Тебе не следует сейчас напрягать свои силы.

– Слышал? Ты слышал? Каллист, к твоему сведению, врач гиппократовой школы, если ты мне не доверяешь, как атомисту безбожному! – закричал Кесарий.

– Я никогда не называл тебя безбожным атомистом, – прошептал Григорий, вжимаясь в кресло и накрываясь по самый подбородок толстым шерстяным покрывалом.

– Не ты, папаша называл! – рявкнул Кесарий. – Ему онки45 Асклепиада как кость в горле! Еще бы он и разбирался в том, что говорит, совсем хорошо было бы!

На несколько мгновений воцарилось молчание. Его снова нарушил Каллист.

– Мне кажется, благоразумно сначала восстановить гармонию желчи и флегмы на водах, хотя бы здесь, в Астаке, а потом отправиться в уединение философствовать. Не думаю, что такое избыточное смешение флегмы и особенно черной желчи могут способствовать философской жизни.

Григорий с тревогой смотрел на Каллиста и на брата.

– И сколько времени мне придется пробыть на водах, Кесарий? – спросил он умоляюще.

– Два месяца, я думаю, – заявил тот.

– Месяц! – с неожиданной твердостью возразил Григорий.

Они начали спорить, но победил Кесарий.

– Полтора, и ни неделей меньше! – с каппадокийским акцентом произнес он.

– Хорошо, брат мой, – вздохнул Григорий. – Я не хочу тебя опечаливать непослушанием твоему врачебному искусству.

– Не только моему, но и искусству Каллиста, – уже более умиротворенно сказал Кесарий и обратился к Абсалому: – Салом, иди сюда, что ты стоишь у дверей, садись с нами за стол!

– Нет-нет, я пойду, посмотрю, как там наши лошадки, – быстро сказал раб-сириец и вышел.

– У меня есть письмо для тебя, Кесарий, – проговорил Григорий, доставая из корзины со свитками две вощеные таблички. – Черновик. Само письмо тебе в Новый Рим отправлено. Я подумал, что будет лучше, если ты его сразу прочитаешь.

– Давай его сюда. Это папашино? – спросил Кесарий.

Григорий молча и печально кивнул.

– Та-ак… «Погряз в нечестии и роскоши… питаешься рожками свиными… живешь с козлищами… вот до чего тебя довели твои платоны и безбожные атомисты эпикуры…»

– А разве христианам свинину нельзя есть? – встрял Каллист. – Я думал, только иудеям.

– Это не та свинина, – коротко ответил Кесарий и продолжил пробегать глазами письмо: – «Подобает тебе, сын неблагодарный и блудный, слушаться отца своего, ибо в самой Троице Отец есть больше Сына по чести, достоинству божества и самому имени Отца…» Что это за ересь? – прервав чтение, обратился он к Григорию.

– Ну ты что, отца разве не знаешь? – тяжело вздохнул Григорий, полудремавший в кресле. – Он всегда так пишет, если мне не поручает. Я-то тебе от его имени с условными знаками всегда пишу, как мы договорились…

– Отца-то я знаю, – перебил Кесарий. – Дикая маслина, привитая к благородной и разросшаяся так, что благородную своими ветками закрыла. А вот ты как не уследил за ним, богослов?

– Что? – подпрыгнул Григорий, сбрасывая остатки сна. – Там разве богословие есть?

Он схватил письмо и начал его перечитывать.

– Папаша случайно не подписывал четвертое определение Сирмийского собора?46 – поинтересовался Кесарий. – Арианское. Это омии47, если я не ошибаюсь.

– При мне – нет, – растерянно произнес Григорий. – Я бы проследил.

– Судя по этому тексту, он с ним познакомился и вполне одобряет, – заметил Кесарий.

– О, святые мученики! – схватился Григорий за голову. – Он все-таки подписал его! То-то эти монахи вокруг него крутились! Что сейчас начнется! Да его низложат! Ехать домой, скорее ехать! – он порывисто выбрался из кресла, роняя шерстяное покрывало.

– Стой! – схватил его за руку Кесарий. – Ты себя убьешь, потакая отцу!

– Кесарий, брат мой, – проговорил Григорий, и на бледном лице его выступили алые пятна, – Кесарий! Вернемся вместе! Не оставляй меня одного!

– Ты что, Григорий? – уже не горячо, а тихо и холодно проговорил Кесарий. – Не ради ли моего возвращения ты затеял этот театр с письмом?

– Нет, клянусь тебе, нет, я не знал, что там, в письме! – заламывая руки в отчаянии, воскликнул несчастный пресвитер.

– Точно? – остывая, но все еще с подозрением, спросил Кесарий.

– Нет, клянусь, нет! – горячо воскликнул Григорий. – Умоляю, поедем! Неужели императорский двор тебе дороже брата?

– Не дороже, – ответил Кесарий. – Поехали со мной в Новый Рим. Там не будет папаши, а твои блестящие риторские способности принесут тебе славу, и, думаю, ты даже откроешь свою риторскую школу.

– Я не могу ехать в Новый Рим, – резко ответил Григорий. – И вот что я тебе скажу – я вовсе не должен умолять тебя возвратиться в Назианз! Я могу тебе приказать, как старший брат! Я тебе вместо отца, когда он отсутствует!

Кесарий остолбенел от таких слов брата и некоторое время молча глядел на Григория. Потом, громко ругнувшись по-каппадокийски, он выскочил за дверь и хлопнул ею так, что она чуть не упала с петель. Григорий рухнул в кресло. Он был близок к обмороку.

Каллист склонился над ним и взял его за запястье.

– Григорий, у тебя пульс быстрый и высокий. Я думаю, кровь надо пустить, – осторожно сказал он.

– Давай, – неожиданно и с отчаянием согласился Григорий. – Если все близкие мне кровь пускают, то почему бы и тебе так не сделать…

Каллист несколько растерялся, но все-таки достал хирургический нож и, подвинув глубокое медное блюдо, взял полулежащего Григория за левую руку и сделал точный маленький разрез на сгибе локтя. Густая, похожая на старое вино, темно-алая струйка побежала вниз, каплями застучала по меди.

– Вот и все, – сказал Каллист, перевязывая страдальцу локоть. – Выпей-ка вина теперь.

Он подал ему чашу, и Григорий послушно выпил разбавленного вина.

– Спасибо тебе, прекрасный Каллист48, – слабо улыбнулся Григорий. Его бледное лицо слегка оживилось. – Тебе не зря дали это имя! Кесарий много рассказывал о тебе…

– Кесарий? – встрепенулся Каллист. – Мне кажется, он прав, и тебе не стоит ехать домой, а лучше на воды… или в Новый Рим.

– Кесарий очень добрый, – вздохнул Григорий.

Каллист с удивлением уставился на него. Меньше всего он ожидал сейчас услышать такое от старшего брата Кесария.

– Ну да, он же очень добрый человек, просто вспыльчивый. И меня он очень любит, поэтому так волнуется обо мне. Просто у него нрав, как у нашего отца. С этим ничего не поделать…

Григорий вздохнул.

– А ты не собираешься креститься? – неожиданно спросил он Каллиста.

– Нет, – честно ответил Каллист. – Я – последователь божественного Плотина.

Григорий закивал с пониманием.

– Но я хотел бы узнать о христианстве побольше, – добавил Каллист. – Мне очень интересно, как вы учите о Триаде. Как я понимаю, Плотин и христиане в этом близки.

– Триада… о, если бы я разрешился от оков этой плоти и оказался навсегда там, где моя Триада… – вздохнул Григорий. – Ведь кто сумел с помощью разума и созерцания, отвергнув это плотское облако, соединиться с Богом, насколько это возможно человеческой природе, тот безгранично счастлив – как восходя здесь, так и становясь богом там. И это – дар истинной философии! Мы становимся выше той двойственности, что характерна для материи, и приходим в единство, что зримо очами ума в Божественной Троице.

– Клянусь Гераклом, Григорий! – потрясенно произнес Каллист. – Конечно, тебе надо в уединение… только сначала на воды, конечно. Здоровье поправить. Ты же ведь тоже последователь Плотина? А экстаз у тебя был хоть раз? Когда становишься из многого – единым, когда исчезает, как он пишет, всякая двойственность и, созерцая, становишься одним с созерцаемым, и уже не созерцаешь, но сливаешься с ним воедино, и великий Свет льется от Первоначала…

– Да, Каллист! Свет! Бог есть свет, и свет высочайший, – Григорий приподнялся в кресле и простер в риторском жесте перевязанную у локтя руку. – И всякий другой свет есть лишь некая слабая Его струя и отблеск, достигающий земли. Он положил тьму покровом своим, чтобы нелегко было видеть омраченной природе сокровенную его красоту, которой немногие достойны, а только очищенный ум мог приближаться к Чистейшему… Христос назвал себя Светом мира, а мы – его ученики. Мы тоже должны светить всему миру, содержа слово жизни, то есть животворную силу для других.

Каллист внимательно слушал Григория.

– Вы считаете, как я понимаю, что надо стремиться очистить тело, а не отложить его совсем? – спросил он. – Это мне близко. Иначе бы я не стал изучать врачебное искусство.

– Мы должны очищать себя целиком – мы приносим себя Богу целиком, словно жертву всесожжения. Око, осязание, вкус, гортань, голову, руки, ноги, чрево, нервы, чресла… Отдаем себя целиком, чтобы воспринять обратно целиком, чтобы священнодействовать собственное спасение.

– То есть вы тоже готовитесь на смерть? Но вы же отрицаете самоубийства? – спросил Каллист.

– Нет, мы не лишаем жизни себя, но следуем за Христом, – произнес Григорий. Глаза его стали светлыми. – Для тебя не секрет, да и ни для кого не секрет, что Он умер как преступник, жестокой смертью – принося себя в жертву за нас. И для него я и живу, для него я говорю, Он – Бог мой, Свет Отца, Слово великого Ума, превосходящий всякое слово!

Григорий, словно почувствовав в себе силы, привстал и, опираясь на стол, на котором стояли наполненные чаши с вином (Кесарий и Каллист не успели к ним притронуться), заговорил горячо, словно молясь у жертвенника:

– О, высочайший Свет от высочайшего Света, образ бессмертного Отца и печать Бога безначального, податель жизни, создатель, все, что есть и будет – все живет для Тебя! Ты, Сын Божий, Премудрость, Слово, Сила, Пастырь, Агнец и Жертва, Бог, равный Отцу, Человек и Первосвященник, приходящий к чистым и делающий человека богом! Приди к нам! Исцели, о великий Спаситель!

Он простер руку и взял вставшего с благоговением рядом с ним Каллиста за запястье.

– Прииди к нам и исцели, – проговорил Каллист, повторяя слова Григория, касаясь своей щеки, как делал при молитве его дядя.

Они молча сели и, склонив головы, пребывали в молчании.

+++

Кесарий в гневе выскочил наружу и, не зная, куда направиться, пошел быстрым шагом в сторону реки. Было холодно, дул пронизывающий ветер, и разгоряченный от спора каппадокиец быстро остыл. Кесарий вспомнил, что оставил плащ у Григория, но он был слишком разозлен, чтобы сейчас возвращаться туда.

– Рыбки не хотите купить? – спросил кто-то и добавил: – Свежая рыбка, только что из реки.

– Фотин?! – удивился Кесарий.

– Я самый, – сказал молодой человек без бороды, которого в насмешку в Никомедии звали «кибелиным жрецом», так как он был евнух. – Встретились с братцем? Он на постоялом дворе остановился. Но я никому не сказал, я – могила.

– Уф, догнал, – Абсалом накинул на плечи Кесария плащ. – С ума сошел, ахи, так выскакивать на холод? Зима ведь!

Кесарий промолчал.

– Рыбу давай, я всю твою рыбу куплю, – деловито сказал Абсалом, обращаясь к Фотину. – Господину Григорию ухи приготовлю, а то он совсем ничего не ест. Только молится. И ты, ахи, зря его обижаешь, – продолжил он, беря за плечо Кесария. – Отец на него кричит, теперь ты кричать стал. А он и правда тебе старший брат. Все-таки нужно уважение проявлять.

Кесарий молчал.

– Ладно, пошли назад, – промолвил он наконец, поворачиваясь спиной к реке. – И правда, холодно. А ты, Салом, старше нас всех, даже Григория.

Абсалом улыбнулся.

– Госпожа Горгония – самая старшая, – сказал он. – Я пойду уху готовить и с Фотином рассчитаюсь.

Провожая взглядом Кесария, спешащего в гостиницу, Фотин спросил Абсалома:

– Ты брат ему?

– Молочный, – не сразу ответил Абсалом.

– Молочный… – повторил со странной интонацией Фотин, то ли сочувствуя, то ли возмущаясь. – Вот то-то и есть… Так ты – раб, выходит? А мать твоя – сириянка?

– Да, – отвечал Абсалом. – Ее Мирьям зовут. Я – раб мар49 Григория, и она тоже. А Кесарий и Григорий младший – сыновья мар Григория.

– Ни то, ни это особенно не сладко, как вижу, – присвистнул Фотин. – Я-то – бывший раб, я все понимаю.

– Пойдем, ухи поедим, я тебе лошадок покажу, славные у нас лошадки, – сказал Абсалом, и они пошли с Фотином в сторону кухни, откуда доносились голоса рабов и валил густой дым от топившейся печи.

… Кесарий вошел в комнату и осторожно закрыл за собой дверь.

– Грига, я вернулся, – заявил он и, встав позади кресла брата, шутливо схватил Григория, не давая тому встать. – Как ты, больше не хочешь власть отцовскую надо мной употребить?

– Кесарий, самый лучший из братьев! – радостно воскликнул Григорий. – Садись же, наконец, садись же за стол!

– Погоди, а что это у тебя с рукой? Каллист? Что здесь случилось? – взволнованно произнес Кесарий, заметив пятна крови на хитоне Григория.

– Искусство врачевания Каллиста придало мне новые силы, – заметил Григорий.

– Григорию стало нехорошо, я кровопускание небольшое сделал, – нехотя ответил Каллист. Рабы уже все убрали, и он не хотел, чтобы Кесарий узнал о происшедшем. Последователи Асклепиада не любят кровопускания, так как не считают, что человек состоит из четырех жидкостей, крови, флегмы, желчи и черной желчи, а также пневмы. Они считают, что есть только частицы-онки, и кровопускание помогает тогда, когда онки малого размера и могут выйти из вскрытого сосуда. А какого размера онки у Григория, по мнению Асклепиада, Каллист не знал.

– Каллист… – Кесарий растерянно перевел взгляд с брата на друга.

– Со мной все хорошо, я уже и вина выпил, и Триаду с Каллистом обсудил, – торопливо перебил его Григорий. – И на воды я поеду. На две недели. За это время отца не низложат, я надеюсь. Напишу ему письмо.

– Да, ты говорил, что найдешь, с кем мне поговорить о христианстве, Кесарий, – поспешно подхватил Каллист. – Уже не надо искать, беседа с Григорием убедила меня, что христианское учение заслуживает большого внимания.

Кесарий рассмеялся, как человек, с плеч которого неожиданно упала тяжелая глыба.

– Так я Григория и имел в виду! Мы с ним договорились тайно встретиться в Никомедии, поэтому я свое имя и скрывал.

– Чтобы нашему отцу не донесли, – добавил, пряча в бороде улыбку, Григорий.

– И еще омовение Митродора в честь Асклепия, и пир, и все такое… ну, ты ведь уже понимаешь, что у нас дома творится, Каллист?

– Понимаю, – кивнул тот. – Боюсь, что тебя узнали все-таки. Ты заметный.

Григорий расхохотался первым, потом к нему присоединился и Кесарий. В это время вошел Абсалом, сопровождаемый рабами и несущий свежую уху и жареную рыбу. Все четверо весело принялись за еду – Кесарий уговорил молочного брата сесть с ними за стол, а потом предложил сыграть в сенет, египетскую игру странными фигурами со звериными головами. Григорий и Каллист отказались и начали снова обсуждать Плотина, свет и Триаду, а Салом и Кесарий начали сражение на большой расчерченной доске. Они сыграли вничью и были очень рады. Можно было бы продолжить, но уже становилось поздно, а завтра Григорий должен был выехать в Астак на воды.

– Кесарий, – сказал Григорий, когда друзья прощались, – я хочу попросить тебя сходить на огласительные беседы вместе с Каллистом. Ему будет непривычно отправиться туда одному, он совсем не общался с христианами… ну, ты меня понимаешь…

– Попросить? Не приказать, как старший брат и отец? – засмеялся Кесарий. Григорий виновато улыбнулся в ответ.

– Ладно, схожу, – ответил Кесарий. – А ты папаше скажешь, что я катехуменом50 стал. И мама тоже будет рада, я думаю.

5. О богословии, капусте и никомедийском рынке

Никомедийский рынок гудел, словно тысячи бубнов в руках у фригийских танцовщиц. Верблюды и мулы, навьюченные мешками и корзинами всех видов и размеров, возвышались над суетой торговых рядов, а ослы увеличивали эту суету, то и дело упрямо преграждая путь мужчинам и женщинам, свободным и рабам, грекам и варварам, христианам и эллинам и издавая при этом торжествующий рев.

В шумной, пестрой, многоголосной и многоязычной толпе были и вифинцы из приморских деревень, и греки, по особому покрою хитонов которых было невозможно не угадать в них жителей острова Кос, и большеглазые высокие сирийцы в цветной одежде, и молчаливые тонкокостные и смуглолицые египтяне, и болтливые критяне, и жутковатые аравийцы. Порой в толпе мелькал и римский профиль.

Темнокожие нубийцы-диогмиты, верхом на пегих толстоногих лошадках, с бичами у седел, следили за порядком на столичном базаре. На их лицах было спокойствие, делающее честь любому индийскому гимнософисту. Как видно, они от утробы матери уже имели то блаженное и покойное состояние, к которому стремились мудрецы их белокожих соседей, эпикурейцы и стоики, – им не нужно было прилагать усилия, чтобы достичь атараксии или апатии51.

Не поколебался их покой и тогда, когда в овощных рядах раздались истошные крики:

– А я говорю: не было, не было, не было!

Народ, привлеченный неистовым криком, заторопился к лавке зеленщика. Высокий, сухопарый грек намертво, подобно парфянскому псу, вцепился в покупателя своей капусты. Тот лишь беззвучно раскрывал рот и был похож на вытащенную удочкой из воды рыбу. Судя по профилю и одежде, эта незадачливая рыба была из реки Тибр.

– Не было! Не было! – верещал продавец капусты. – Понял меня? Не было!

– Да отстань ты! – неожиданно забасил римлянин с сильным акцентом, и в нем сразу пропало сходство с рыбой, зато появилось что-то, роднящее его с капустными кочанами, попадавшими на землю с прилавка. – Что ты привязался? – он добавил в свою коверканную греческую речь несколько крепких латинских словечек. – Я говорить – сколько цена капуста твой?

– Капуста?! Мне ли продавать капусту нечестивому савеллианину?! – завопил пуще прежнего продавец. – Убирайся отсюда!

При этом он не выпускал хитон покупателя из своих худых и жилистых рук.

Нубийцы, наслаждаясь атараксией, смотрели в сторону горизонта, где за Иерусалимской пустыней и желтыми песками дельты Нила лежала их знойная родина.

– Что здесь происходит? – любопытствовали новые зеваки у стоящих в первых рядах. – Нам не видно! Вы посмотрели, уступите место!

– Он дал ему за капусту четверть динария и хотел сдачи. А тот говорит – не было четверти динария! Вообще ничего не было!

– Не было! – донеслось от корзин с капустой. – Было, когда не было! Было, было, было, было!

– О, это ужасно, – вздохнула пожилая римлянка в темной столе, обращаясь к своим рабыням, несущим корзины с покупками. – Как хорошо, что завтра мы уезжаем из этого варварского места! О чем они спорят, Фото?

– Он говорит, госпожа Туллия, что было, когда не было, – с готовностью начала объяснять хозяйке молоденькая рабыня.

– Безумие! Как это называется у греческих врачей – френит!52 Безумцам разрешают здесь торговать на рынках!

– Не было! – тем временем кричал владелец капусты, которого добровольцы из толпы уже смогли оттянуть от покупателя.

– Не было, прежде чем произошел! Было время, когда Сына не было! А ты сливаешь! Сливаешь! Как Савеллий нечестивый! Не смей сливать! Пустите меня! Я ему покажу, как сливать Божество!

– Эй, почтенный! – обратился к нубийскому философу-диогмиту высокий черноволосый молодой человек. – Ты что, не видишь, что у тебя под носом делается? Смертоубийство!

– Не извольте беспокоиться, – пробасил нубиец-диогмит сверху на прекрасном греческом языке. – Здесь такие споры – дело привычное. О богах христианских спорят. Об отце и сыне. Поспорят – и разойдутся. Никакого смертоубийства. Сами-то как изволите думать – было или не было?

– Не твое дело, – отрезал молодой человек и хотел идти, но его уже обступили.

– Пусть каппадокиец скажет нам, было или не было! – сурово загнусавили слева.

– Пусть скажет! – язвительно протянули справа.

– Они хитрые, каппадокийцы!

– Змея, говорят, одного каппадокийца укусила – и померла. Отравилась!

– Так было или не было?

– Да, скажи нам! Скажи! – подбежал к растущей заново толпе какой-то вертлявый человек с длинными, по-женски уложенными волосами.

Его товарищ в пестром плаще мима запрыгнул на прилавок и запел:

Не всегда был Бог Отцом,
Было время – был один Он,
Не был Он еще Отцом,
Позже стал Отцом.
Не всегда с ним был и Сын,
Сын был создан из не сущих,
Все, что есть, что Бог создал,
Из не сущих создано.
Даже Слово Божие
Из ничто Им создано!
Было, когда не было,
Было – Слова не было,
Прежде, чем Он начал быть,
вовсе Сына не было.
Сын был Богом сотворен,
Из не сущих создался,
Он начало возымел
Бога изволением53.

– Александр! – раздался голос из толпы. – Наконец-то я тебя нашел! Эти треклятые верблюды…

Каллист, подобно непутевому ученику Сократа – Алкивиаду, спасающемуся от погони, отчаянно прокладывал себя проход в толпе. В руке у него, в отличие от Алкивиада, не было копья, но выглядел он более чем внушительно. Плечами врезавшись в плотно обступивших Кесария людей, раздвинув мясника и женоподобного мима, он схватил товарища, как Зевесов орел – Ганимеда, и утащил его от рыночных богословов.

Через несколько минут они оказались в тихом месте рынка, среди ювелирных лавок, где на прилавках лежали золотые и серебряные украшения и никто уже не спорил о времени рождения.

– Давненько я не был на базаре, – вытер пот со лба Каллист.

– Надо было нам взять носилки, по шесть рабов на каждые. И еще с глашатаем – чтобы оповещал благочестивых жителей Никомедии о том, что Каллист и Кесарий, врачи, направляются на беседы для катехуменов в храм святого мученика Анфима! – язвительно сказал Кесарий.

– Что это там они кричали, эти безумцы? – спросил Каллист.

Кесарий откинул волосы со лба и ничего не сказал.

– Это христиане? – продолжал Каллист.

– Ты спросил, чтобы мне еще стыднее стало? – р

...