славить бренность мира, который славит всё бренное
собна объять данное как пространственную (или временную) непрерывность, образы памяти, напротив, сохраняют ее только в той мере, в какой она наполнена смыслом. Поскольку же смысл не открывается в лишь пространственной или лишь временной взаимосвязи, воспоминания только косвенно соотносятся с тем, что передано на фотографии. Если фотография извлекает из памяти фрагменты — поскольку не передает смысла, который несут в себе ее образы и который возносит ее над сферой фрагментарного, — то память улавливает в фотографии лишь некую смесь, отчасти состоящую из отбракованных деталей.
В самом деле: фотографический снимок не в состоянии дать исчерпывающего определения вещи тому, кто видит ее впервые. Оригинал нельзя познать по картинке, бесчисленные фоторепродукции не сообщают истинного представления о произведении искусства, но только доказывают, что репродуцированное искусство лишено волнующего эффекта. Грошовая почтовая открытка, привезенная из путешествия, воздействует намного сильнее, чем великолепная фотография мест, в которых ты не бывал. И в этой связи, наверное, полезно будет проследить, в какой мере фотографические снимки, коими донельзя напичканы иллюстрированные журналы, снижают нашу способность восприятия видимого мира. Ведь фотография не сообщает объекту той значимости, которую тот приобретает для нас в результате непосредственного с ним соприкосновения, дающего нам основание назвать его «своим», она лишь отображает объект, вырванный из какого бы то ни было опытного контекста. На снимке передается не внешняя оболочка предмета, но произвольная и ни к чему не обязывающая абстракция. Фотография являет предмет и в то же время находится от него в зависимости, благодаря этому мы получаем о нем представление. Ее центральный фокус — забытое.
В какой именно момент современность вытесняет прошлое, трудно понять, и возникающее чувство тревоги лишь усиливается сознанием того, что с развитием техники в фильмах образуется всё больше вакуума. Венец экспозиции — синхронная кинокамера, так же мало походящая на биоскоп братьев Складановских, как элегантный современный автомобиль на первобытный «форд». Правда, фильмы, снятые на этой изысканной и продуманной до мелочей аппаратуре, не оправдывают тех ожиданий, с которыми связывали усовершенствование исконной модели. Скорее напротив: чем увереннее становится кино на промышленные рельсы, тем менее содержательна его продукция, как будто рост технических возможностей обрекает ее на субстанциальное банкротство. Намерения кинематографа чисты, он выдает на-гора низкопробный продукт, и тем его уничижая, он пичкает массы гнилыми идеологиями и скрывает за бутафорией свое настоящее лицо. Всё могло сложиться по-другому, но сложилось именно так. Проходя по залам, ты словно скользишь в бездонную пропасть. Но еще не всё потеряно: ведь сам аппарат, производящий эти никчемные продукты, великолепен. Его изобретение не напрасно, и однажды он возьмет на себя роль, отвечающую его истинному предназначению.
Ничто не вмещает нас, и фотография собирает фрагменты вокруг ничто. Стоя перед объективом, бабушка на секунду сделалась частью представшего перед ним пространственного континуума. И увековечен был он, континуум, а не бабушка. Озноб пробирает того, кто рассматривает старые фотографии. Ибо нам сообщаются знания не об оригинале, но о запечатленном в пространстве мгновении; не человек проступает на снимке, но сумма того, что можно из него вычесть. Фотографическая передача уничтожает личность, и, если бы последняя совпала со своим изображением, она перестала бы существовать.
Собранные в фотографическом архиве свидетельства отображают последние элементы природы, отчужденной от смысла.
Плененное природой сознание не в силах различить свои основы. Задача фотографии — показать его еще не явленный природный фундамент
Так же, как и ранние способы изображения, фотография отвечает определенному уровню развития материально-практической жизни. Она представляет собой продукт капиталистического процесса производства. Природа, явленная на фотографии, обнаруживает себя и в реальности порожденного этим процессом общества.
Европейская живопись последних столетий во всё возрастающем объеме изображала обделенную символическими и аллегорическими значениями природу.
В известные исторические периоды образ еще сохраняет свою власть; символическое изображение становится аллегорией. Последняя означает лишь «общее понятие или отличную от нее самой идею; символ является чувственной формой, воплощенной идеей как таковой», — так определяет разницу между двумя видами образов старик Крейцер [43].