Представить, что происходило там в 1940–1945 годах, практически невозможно. В каком-то смысле это правильно: попытка представить, понять, облечь в слова таит в себе опасность нормализации того, что должно оставаться возмутительным, не поддающимся объяснению. Но и забывать об этом нельзя
