Брата моего забыл? А Пелия презренного не помнишь? Кто их тебе помог убить? Молчишь? Что же твоя тогда молчала совесть, когда ради тебя я жгла и убивала? Тогда ты на руках меня носил. В ногах от благодарности валялся. Тогда тебе была нужна Медеи разрушительная сила. Ты ею прикрывался, как щитом. От поражения спасался ею. Тогда ты не был так разборчив в средствах, когда же я себя хотела защитить от злого поруганья, от бесчестья, позора, смерти, ужаса, когда тобой была я вынуждена мстить — тобой! Моими ты руками убивал! — ты от меня брезгливо отвернулся. Как от убийцы гнусной. Прокаженной, презренной твари. О, ты не мужчина, царь! И ты не царь! Мужчины и цари великодушны. А у тебя душа раба, с наперсток. Эгей был прав: ты ни любви, ни ненависти моей не стоишь. Так знай же, я не только спалила город, я царицу, как факел, подожгла, и от нее уж Коринф весь запылал.
