Оглавление

Пролог

Наяву ли всё? Время ли разгуливать?

Лучше вечно спать, спать, спать, спать

И не видеть снов.

Борис Пастернак

Этой фатальной ночью Тая уснула не сразу. Первые часа три ворочалась в постели, что, как назло, казалась твёрже камня, хотя она лежала на пуховых одеяле и подушке. В голове то и дело крутились мысли, что требовали внимания, которые забываешь, стоит только утром открыть глаза. Но, когда долгожданный сон всё же наступил, лучше не стало.

Тае снился кошмар. Очередная жуть, которую по ночам выдавал её воспалённый мозг, измотанный недосыпом и стрессом. Каждое сновидение было ярким и причудливым, как обычно это и происходит, да только поначалу ничего не предвещало беды. Тая попадала в какое-нибудь приятное место — на берег моря или на цветочный луг — и слышала ласковый голос. Он звал к себе, манил, обещая радость и утешение. Зачарованная, она шла на этот голос, и дорога длилась часами, пока в конце концов она не проваливалась во тьму, как в шахту лифта. Смертью оканчивался каждый сон, заставляя Таю просыпаться от собственных криков.

Но даже ночные кошмары были лучше, чем реальность, в которую не хотелось возвращаться. Реальность не щадила Таю. Реальность так и ждала момента, чтобы подставить очередную подножку.

Всё началось 26 июня 2000-го года. В этот злосчастный день Тая пошла на осмотр к врачу, который сообщил ей неприятную новость. Доктор сказал, что она никогда не сможет родить. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Врач пыталась её утешить: «Бесплодие — не трагедия. Вы можете усыновить ребёнка». Но если Тая и попыталась прислушаться к ней, то Рик, её теперь уже бывший парень, делать этого не стал. Он решил, что не будет «воспитывать чужого ребёнка и терять своё время на пустоцвета».

Всё разбилось вдребезги. Мир утратил цвета и краски. Люди вокруг занимались своими делами, пока Тая гуляла на краю пропасти. Вера в лучшее стёрлась так же быстро, как разметка на городских магистралях.

Но всё же, несмотря ни на что, слабая струна радости в душе оставалась тихо звенеть и вскоре зазвучала громче. Тая не сразу сумела выбраться из этой трясины. «Что бы ни случилось, всё к лучшему», — убеждала она себя, хоть и не сразу поверила в это. Забылась в работе, приходила домой под ночь и замертво падала на кровать. Руководитель, оценив её усердие, отправил её в отпуск, но ехать куда-то одной совсем не хотелось.

Кошмар, похожий на все остальные, закончился, и Тая пробудилась среди ночи. Это происходило довольно часто — она просыпалась и снова засыпала, переходя от одной жути к другой, будто смотрела сериал, который никогда не закончится. Ловец снов с пышными перьями, давным-давно купленный на барахолке, висящий над кроватью, так и не смог ничего поймать. Какой же наивной нужно быть, чтобы поверить, что эта штуковина защищает от кошмаров.

В этот раз всё оказалось ещё хуже. Тая шла по длинному пустому коридору в каком-то замке. Как и в других снах, прогулка продолжалась не один час, но сейчас никто почему-то не звал Таю, и она следовала в неизвестность по собственному порыву. Единственным её попутчиком была тишина — мертвецки-холодная, она скрывала в себе некое зло, и узнавать, какое именно, совсем не хотелось.

Коридор наконец закончился, и Тая остановилась у двери, настолько изведённой временем, что, кажется, прикоснись к ней — и та разломается в щепки. Стоило только приоткрыть её, как раздался негромкий, но противный скрип. Правда, он был меньшим из зол, что случились в этом сне. Потому что ни одна дверь не могла привести туда, куда привела эта.

Во всём своём ужасающем величии распростёрся ад. Но не тот, каким его представляют верующие. Ни кипящих котлов, ни языков пламени, ни рогатых демонов, всячески измывающихся над грешниками — нет, здесь всё было серо и покрыто едким дымом. А запах стоял самый что ни на есть омерзительный: это аромат смерти, гнили и разложения, заставляющий зажать нос и поскорее убраться отсюда. Пелена дыма поначалу скрывала весь этот кошмар, но не прошло и нескольких мгновений, как он исчез и среди этой ужасающей картины проступили вдруг чьи-то очертания.

Это оказалась женщина. Она была неестественно худой и высокой, наверное, она голодала не один день, что выдавали её впалые щёки, бледная кожа и сухие тонкие губы. Сальные чёрные волосы с проявлявшейся сединой падали на костлявую спину. Женщина молчала, пронизывая взглядом, в котором ощущалось знание чего-то, что простым смертным понять не дано. Но всё же в её взоре улавливался некий призыв — она хотела, чтобы Тая пошла за ней. И та, вопреки здравому смыслу, покорилась этой немой просьбе вместо того, чтобы бежать без оглядки.

Всё стало ещё причудливее, и перед Таей появилась ещё одна дверь. Сон, как обычно, всё путал, сцеплял в единое целое то, что в реальности скрепить невозможно, и Тая не удивилась тому, что внезапно попала в комнату с колыбелькой. Само пространство отнюдь не выглядело удручающе, а, напротив, казалось даже уютным. Стены были обклеены голубыми обоями с нарисованными облачками, на которых сидели весёлые амуры; на потолке висела маленькая люстра, что создавала приятное, расслабляющее освещение. Женщина подошла к люльке и стала аккуратно её покачивать.

Тая робко приблизилась, опасаясь, что, сделай она шаг, спутница тут же на неё набросится, защищая своё дитя, но она смотрела только на колыбельку. В этой женщине крылось нечто странное, неестественное и даже ужасное, она словно утратила всё человеческое, что было в ней когда-то. Она покачивала люльку, сжимая деревянную спинку так крепко, что побелели костяшки её длинных худощавых пальцев. И вдруг резко отпустила кроватку, потянулась к спящему младенцу и взяла его на руки.

Лицо её стало враждебным. Кожа приобрела жуткий болотистый цвет, как будто на неё вылили старую краску. Свет лампы начал переливаться из белого в ярко-красный, и у Таи зарябило в глазах. Улыбки на лицах амуров сползли в гримасы боли, тела их покрылись кровоточащими ранами, и в комнате застыл крик:

— Ненави-и-и-и-жу! — с какой-то болезненной злобой протянула женщина. Звук её голоса напоминал скрежет металла по стеклу, и невольно Тае захотелось закрыть уши, чтобы его не слышать, или закрыть глаза, чтобы не видеть, но она замерла в изумлении, не в силах ничего исправить. Тело, как назло, не слушалось. Ребёнок громко заплакал, но его рыдания были совсем не младенческими — он плакал по-взрослому, будто всё понимал и знал.

— Ненавижу! — прошипела женщина с ещё большей яростью. Острые когти разорвали тонкую распашонку и вонзились малышу в спину, оставив на нежной коже продолговатые следы, из которых тут же потекла кровь. Не знала пределов ненависть этой странной и жестокой женщины — если её вообще можно было назвать человеком. Но ребёнок, вопреки всему, не умер. Выжил каким-то немыслимым чудом. И всё кричал и кричал так, что мог даже глухого заставить зажмуриться и приложить ладони к ушам. Тая бессильно наблюдала за этим кошмаром, как если бы смотрела отвратительный фильм ужасов, и сердце разрывалось от боли, от невозможности помочь и исправить хоть что-то.

Равнодушная к страданиям малыша, женщина положила его обратно в люльку и посмотрела на Таю. Это был полный отвращения, но в то же время снисходительный взгляд — так заносчивые богачи глядят на людей, едва сводящих концы с концами, так грифы таращатся на свою будущую добычу, так толпа взирает на жертву осуждения и беспощадной травли. Эта женщина… нет, это чудовище, оно наслаждалось тем, что творит, ему нравилось причинять боль. Приближаясь к Тае, оно захлёбывалось от смеха, как убийца, только что сбежавший из лечебницы для душевнобольных.

Но подействовала спасительная сила сна, и Таю, как тряпичную куклу, что-то схватило и с немыслимой скоростью потянуло назад, унося прочь от этой бессердечной твари и от страдающего младенца, от дымной преисподней, от замка… Сон покинул её.

Проснувшись, она нервно осмотрелась по сторонам, проверяя, не спит ли ещё. Ущипнула себя за ляжку, чтобы уж точно удостовериться. Слезла с кровати, дрожащими руками набросила тёплый халат. По сравнению с этим все прежние сны — просто сказочные истории!

Что хуже — эти кошмары или реальность? Этого Тая не знала. Она мечтала уснуть однажды и не видеть снов, смотреть всю ночь в темноту и ничего поутру не вспомнить. Но её никто не спрашивал.

Спускаясь с лестницы, она крепко держалась за перила. Тело сломила дрожь, и пот каплями стекал по лицу, словно она вернулась с утомительной тренировки. Тая поставила чайник на плиту и стала листать газету в поисках чего интересного, но, как всегда, ни один текст не принёс радости.

Чайник наконец вскипел, известив об этом пронзительным свистом, и Тая поспешила снять его с плиты. Но вдруг раздался громкий звонок в дверь, нарушив тишину столь внезапно и неожиданно, что девушка вздрогнула и едва не ошпарилась. Не сдержав ругательств, она осторожно поставила чайник на стол и поплелась к двери. Да вот только, взглянув в глазок, никого не увидела.

— Идиоты! — проворчала она, но открывать дверь и осыпать хулиганов проклятиями не стала. Какими же странными иногда бывают подростки… Ну что в этом смешного? А… может, рассыльный решил позвонить в дверь вместо того, чтобы бросить газету у входа. Но… зачем? На всякий случай Тая ещё раз глянула в глазок — по-прежнему никого. Распахнула дверь, и утренний осенний холод пронзил её, но Тае не было до этого дела.

— Какого…

У дверей лежал свёрток, в котором мирно спал младенец. Тая едва сдержалась, чтобы снова не выругаться. Где это видано, чтобы грудничка бросали под дверь кому попало? Что за моральными уродами нужно быть?!

Сонливость как рукой сняло. Тая опустилась на корточки, обречённо размышляя о том, что теперь делать с несчастной малюткой. Разве она, одинокая секретарша, может его оставить у себя? Нужно позвонить органам опеки… Но тогда малышу придётся расти в детском доме, где его будут колотить и обижать другие ребята… Ох, ну почему он оказался именно у её дверей? О чём думали его родители?!

Взглянув на младенца, Тая смягчилась — милое розовощёкое личико так и хотелось поцеловать прямо в лоб. Она взяла малыша на руки, но тут послышалось шуршание бумаги. В пелёнках лежал конверт.

Девушка поспешила открыть его. В правом углу над текстом была выведена четырёхконечная звезда. Буквы начертаны неровно, скачут и косятся так, будто писались в спешке.

Дорогая Рейна!

Мне невыносимо больно оставлять её, но выбора у меня нет.

Белладонна мертва. Она погибла по моей вине… Я не смог её уберечь… Теперь же я не могу оставить у себя дочь, иначе и ей грозит смерть. Ты — единственный для неё родной человек, с которым ей ничего не будет угрожать. Прошу, возьми её под свою опеку!

Я бы хотел, чтобы она росла как все обычные дети, не зная печали, не боясь за свою жизнь, которую могут отобрать в любую минуту. Пусть она ни о чём не узнает, пусть это обойдёт её стороной!

Пожалуйста, не говори ей о том, кто она, не рассказывай ни о чём, утаи правду, сожги письмо! Так будет лучше. Может, однажды она обо всём узнает, но оттягивай этот момент как можно дольше. И если ты смогла ужиться там, где ты сейчас, значит, и Деймона тоже сможет. Я верю в вас обеих.

С благодарностью и печалью,

О. Б.

Тая перечитала это письмо несколько раз, пытаясь осознать, что всё это и впрямь произошло. Она оглянулась — но никого не увидела, улица была пуста и тиха. Лишь утренний туман лоснился по дорогам, врезался в стволы деревьев и постепенно растворялся. На глаза навернулись слёзы. Боль, пропитанная воспоминаниями о прошлом, боль потери и разлуки снова ворвалась в сердце, обжигая его калёным ножом. Хотелось закричать, но крик застрял в горле. Почему, почему, почему это всё случилось? Как?.. За что?..

Выбора не осталось. Тая забрала малышку в дом и закрыла дверь на замок, словно боясь, что её тут же отнимут. Девочка вдруг проснулась и заплакала.

— Ч-ш-ш-ш, милая… — прошептала Тая, пытаясь её успокоить, но это не помогало. Малышке не хотелось ни пить, ни есть, а уснуть она не могла. Видимо, пора сменить подгузник.

«Вот блин!» — всполошилась девушка. Пришлось срываться с места и бежать в круглосуточный магазин за детскими принадлежностями. И только позднее, когда всё нужное уже было куплено, Тая поняла, что с ребёнком что-то не то.

Чутьё не подвело её. Освободив девочку от пелёнок, она обнаружила на её спине четыре продолговатые раны — точь-в-точь как те, что оставило чудовище малышу в её сне.

Часть первая

Давно уже две жизни я живу,

одной — внутри себя, другой — наружно;

какую я реальной назову?

Не знаю, мне порой в обеих чуждо.

Игорь Губерман

Глава 1. Первая встреча

Гудки автомобилей, разговоры прохожих, лай собак сливались в единую сумбурную массу в городе-миллионнике под названием Мэрилин. Даже здесь, на Майер-стрит, было по-обычному шумно, хотя в разгар дня машины редко проносились здесь так же быстро, как на Грейс-авеню. Не прислушиваясь к этим звукам, под козырьком здания школы стояла девушка. Занятия только что закончились, но она не спешила домой.

Пару часов назад хлынул ливень и отвлёк её от монотонного голоса учителя, и мысли унеслись куда-то вдаль. Но сейчас дождь отступил, тяжёлые кучевые тучи высвободили небосвод из плена и изредка проезжающие автомобили хлюпали колёсами по лужам. Воздух наполнился свежестью, и настроение приподнялось, несмотря на сонливость. Это вдохновляло. И девушка делала зарисовку в блокноте, не думая ни о чём. Тёмно-русые волосы девушки, вьюнком тянущиеся до лопаток, переливались в лучах полуденного солнца.

Ребята, которые учились вместе с ней, почти не обращали на неё внимания. Они привыкли, что она не жаждет общения и никогда не даёт посмотреть свои альбомы, а уж о том, чтобы кого-то нарисовать, и речи не шло. Ну и подумаешь…

«Ну вот…» — подумала девушка разочарованно. Листы блокнота кончились так же быстро, как почти все другие, что были у неё прежде. Скетчи и наброски появлялись на листах бумаги почти регулярно. Вдохновение редко покидало девушку даже в самые неприятные мгновения. Она рисовала одноклассников, прохожих или персонажей любимых книг и фильмов чаще, чем что-то другое, ведь именно портреты получались у неё лучше всего.

— Эй, что ты там малюешь? — раздался голос одноклассника. Он выхватил из рук девушки блокнот и принялся усиленно листать его. — О-о-о, только посмотрите, Эстер Браун втюрилась в учителя физики! Тебе нравятся чёрные, да?

— Отвали, Стэн! — крикнула Эстер, пытаясь отнять у него блокнот, но парень бросил его в сторону, и все его приятели громко и противно расхохотались. Девушка тут же кинулась за рисунком, но в кармане джинсов завибрировал смартфон. Подобрав блокнот, она ответила на звонок:

— Я уже скоро буду, дождись меня, — произнёс женский голос в трубке.

— Да уж поскорее бы! — процедила Эстер и нажала кнопку сброса.

— Теперь все знают о твоей тайной любви, Браун! — захохотал Стэн.

— Завидуешь, что ли? На твою-то рожу можно только шаржи рисовать! — парировала Эстер, но подкол, увы, вовсе не задел одноклассника, и тот продолжил насмехаться. Тут к зданию школы подъехал красный ниссан-«жук», и Эстер, вздохнув с облегчением, молниеносно села в машину.

— Привет, — сухо поздоровалась она. Стоило только ей закрыть дверь, как «жук» тут же тронулся с места.

— Что стряслось? Тебя обидел кто-то? — забеспокоилась её тётя. Девушка раздражённо вздохнула:

— Да Стэн опять прикопался. Придурок.

— Не расстраивайся из-за него.

— Он постоянно надо мной издевается! Трогает мои вещи, толкается, плюётся жёваной бумагой! Ни дня в школе не проходит без его идиотских шуточек! Как же хорошо, что скоро поступлю в колледж и больше никогда не увижу его и остальных одноклассников! — с надеждой проговорила Эстер и закинула ноги на панель машины.

— Эй, что я тебе говорила? — осадила её тётя, и племянница, цокнув, сменила позу. — Слушай, ну, может, ты ему нравишься… Мальчики обычно любят подтрунивать над девочками, в которых влюблены.

— Делать… что?

— Подтрунивать. Ну, это значит издеваться.

— Бред какой-то!

— Ладно, забудь. У меня для тебя кое-что есть… — сказала тётя и попросила племянницу заглянуть в бардачок. Там, рядом с пачкой влажных салфеток и таблетками от мигрени, лежал флаер. На нём был напечатан один из рисунков Эстер — портрет светловолосой девушки. А над её головой жирным шрифтом красовалось слово «Взгляни». Так называлась выставка картин молодой художницы Эстер Браун, организованной в «Бахусе», одном из арт-кварталов города — эдаком творческом районе с невысокими кирпичными домиками. Всё — от кафе с незамысловатыми названиями до просторных выставочных залов — в «Бахусе» было наполнено жизнью, своей атмосферой, стремлением молодёжи себя показать и на людей посмотреть. В этом арт-квартале встречались самые разные персонажи, начиная с чопорных выпускников бизнес-колледжей и заканчивая самыми отъявленными хулиганами. Основная экспозиция располагалась в двухэтажном здании из красного кирпича, некогда служившем фабрикой по изготовлению обуви.

— С днём рожденья, детка, — улыбнулась тётя, видя округлённые от радости глаза племянницы.

— Это… нет… не может быть! — воскликнула Эстер, поразившись увиденному, и бросилась на шею к тёте. — Тая, я тебя обожаю!

— Эй, я же за рулём!

— Прости-прости, — девушка тут же отпрянула, — я просто не могу поверить! Я ведь так давно об этом мечтала!

— Ну, теперь одна твоя мечта сбылась, надо бы и новую придумать.

Через десять минут машина остановилась возле небольшого здания, чьи серо-чёрные стены кто-то изрисовал необычными надписями в стиле «Мама, где папа?» и «Давай помолчим вместе».

У входа в здание бывшей фабрики Эстер и Таю встретила миловидная девушка, которая привлекала внимание своими волосами — они имели какой-то неестественный оттенок, словно она надела парик или вылила на голову ведро алой краски. Впрочем, люди, любящие поэкспериментировать с внешностью, в Бахусе встречались на каждом шагу.

— Здравствуйте, я Голандора, — представилась она, протягивая руку для рукопожатия. — Рада встрече. Я искусствовед и координатор этой выставки. Мисс Хиггинс…

— Называй меня Таей, Голандора, я уже не раз просила тебя об этом! — по-доброму нахмурилась тётя.

— Да, Тая показала мне копии твоих рисунков, и вместе с ней мы отобрали самые лучшие. Гости уже приходят, пойдёмте же скорее! — сказала Голандора, и её ресницы запорхали, как крылышки стрекозы. Эстер кивнула, тепло улыбнувшись девушке. Сердце бешено стучало в груди, сходя с ума от волнения. Впервые в жизни её картины выставили на суд общественности, их увидит не только Тая, но и другие люди, совсем ей незнакомые. Вероятно, они разбираются в живописи и выскажут своё профессиональное мнение.

«Понравится ли им? Надеюсь, что да…» — обеспокоенно подумала Эстер.

Выставка проходила на втором этаже здания, в одном из основных залов, где можно было легко запутаться без указателей. Тая с Голандорой постарались на славу: здесь и правда представлены лучшие работы Эстер — зарисовки сцен, увиденных на улице или в метро, портреты любимых учителей, случайные образы, пришедшие в голову внезапно, как резкий удар молнии. Однако, не посоветовавшись с племянницей, Тая выбрала ещё один труд, который девушка не решалась кому-либо показывать. Это был пейзаж, который она написала год назад — эта картина разительно отличалась от других. Хотя бы тем, что на ней нет людей. Завершив работу, Эстер поспешила тут же спрятать её, такой безобразной она ей показалась. Видимо, тётя нашла её, когда прибиралась у неё в комнате.

— Вы — автор? — обратился к Эстер посетитель. — Почему вы выбрали именно портретные зарисовки?

— Мне нравится этот жанр. Каждый художник пишет то, что ему больше по душе, разве нет?

— Это да! Но среди ваших картин лишь один пейзаж. Это была проба пера?

— Можно и так сказать.

— Что ж, очень мило. Но, по моему скромному мнению, вам ещё многому нужно поучиться.

— Приму к сведению, — уязвлённо произнесла Эстер, не горя желанием продолжать разговор. Но посетитель продолжил:

— Вы, похоже, пишете свои картины наспех, потому что мазки очень неровные, не хватает деталей… Очевидно, вы пытаетесь подражать Веласкесу, но получается скверно. Ищите свой стиль, мисс Браун.

— Я…

Вокруг скопилось несколько человек, которые то и дело задавали разные вопросы, высказывали своё мнение, указывали на недостатки работ. Подавленная, Эстер уже готова была развернуться и уйти, как вдруг появились Голандора и Тая, которые отлучились ненадолго, чтобы решить какой-то организационный вопрос.

— Я считаю, вы несправедливы! — вмешалась тётя, показывая на одну из картин, тот самый пейзаж. — Она ещё молода и неопытна, но уже обладает немалым потенциалом. Несмотря на то что основной жанр её картин — это портрет, она отлично пишет пейзажи. «Утро» — прекрасная картина! Только взгляните на реку, над которой навис едва заметный слой тумана. Её объяли зелёные берега с цветами, тянущими стебли в небеса. Другие цветы только просыпаются от сна, чуть распуская лепестки, и тянутся к солнцу. Реализм картины завораживает! Этот пейзаж полон жизни — река течёт, журчит, трава колышется, птицы поднимают и опускают крылья.

Эстер улыбнулась, мысленно поблагодарив Таю за её отзывчивость и хорошо подвешенный язык.

— Да, в эту картину вложено столько души! — присоединилась Голандора. — Я в восторге! Как долго ты работала над ней?

Глаза её горели в восхищении, которое почему-то показалось Эстер не слишком искренним.

— Около года.

— И что тебя вдохновило?

— Ну, я очень часто черпаю идеи из собственных снов. Звучит глупо, да?..

— Конечно нет! Сны — один из источников вдохновения всех творческих людей, — улыбнулась Голандора. — Как думаешь, хотела бы ты оказаться в том месте, которое сама же написала?

— Ну, хм… Это было бы интересно, — усмехнулась Эстер. Глаза Голандоры лоснились странным огнём, как будто она что-то задумала, и на миг показалось даже, что она пытается проникнуть в её мысли и что-то оттуда вытащить.

Нагло расталкивая людей, в толпу гостей ворвался человек в чёрном плаще. На нём были тёмные очки, но привлекали внимание его тонкие усы, похожие на рога жука-оленя. Почти как у Сальвадора Дали, хотя и не настолько длинные.

— Сколько стоит эта картина? — поинтересовался он. Увидев его, Голандора слегка напряглась, как будто ей захотелось тотчас прогнать его отсюда.

— Простите, она не продаётся, — ответила Эстер.

— Меня устроит любая цена.

— Картина не продаётся, сэр, — вмешалась Тая.

— Может, всё же согласитесь? Я бы повесил этот шедевр у себя в гостиной. Уверен, он станет достойным украшением интерьера!

— Вы можете выбрать любую другую картину, сэр.

— Другая мне не нужна. Просто скажите цену, какой бы та ни была, я торговаться не стану.

— Заманчиво. Но картина не продаётся, — сохраняла твёрдость Эстер.

— Неужели вы не хотите получить такие большие деньги? Почему? Что вас останавливает?

— Потому что я… потому что мне дорога эта картина. Я хочу оставить её у себя. Да, это мой первый пейзаж, но именно с ним я бы сравнивала другие свои работы. Это личные причины, которые вас не касаются, — отчеканила Эстер так уверенно, что посетители даже восхитились её твёрдости. Но настойчивого незнакомца этот ответ лишь рассердил.

— Тогда пеняйте на себя, — пригрозил он и был таков. Подобное заявление коробило, но Эстер не придала ему особого значения. Через несколько мгновений её окружили посетители выставки, завалившие её вопросами. Послушав восхваления Таи, гости смягчились и, будто по команде, стали обсуждать именно эту её картину. Эстер вскоре позабыла об этом инциденте, отвечая на вопросы и выслушивая приятные отзывы.

***

Эстер закончила рисовать очередной портрет — в этот раз героиней стала Голандора. Её черты показались художнице довольно приятными: кроме ярких волос, девушка обладала интересной внешностью — у неё было вытянутое лицо с острым подбородком, курносым носом и большими губами. Её щеки, как у Эстер, покрывали веснушки, правда, на бледной коже и на фоне алых волос они выделялись ещё сильнее. Девушка смотрела на всё внимательными зелёными глазами, в которых сияла некая искорка — в голове у Голандоры скрывались какие-то странные мысли, но за один день Эстер вряд ли смогла бы понять, какие.

Тая, по вечерней традиции выпив вместе с племянницей успокаивающий травяной чай, помогла повесить «Утро» прямо над кроватью.

— Ты точно этого хочешь? — спросила она прежде, чем картина оказалась на стене в комнате Эстер.

— Угу, — кивнула девушка. Выставка заставила её переосмыслить своё отношение к картине: не будучи шедевром, она доказала, что Эстер способна рисовать в разных жанрах. Так пусть же это полотно станет напоминанием о том, что она может больше, чем думает. Более того, Тая поверила в неё (и Голандора тоже) и выставила работу на всеобщее обозрение. Если бы не тётя, Эстер бы ни за что не решилась показать её кому-нибудь.

— Спокойной ночи, — улыбнулась Тая и чмокнула её перед тем, как уйти к себе.

— Нет-нет! Не выключай!

— Хорошо-хорошо.

Эстер пока не собиралась ложиться спать. Она подошла к книжному шкафу и стала рассматривать его в поисках интересной книги. Многое она уже давно прочла, что-то так и не осилила. К примеру, остался незаконченным многостраничный «Моби Дик», и Эстер, увы, так и не узнала, в какой же главе «Пекод» настиг легендарного кита.

В одном ряду по хронологическому порядку стояли все тома саги о Нарнии. Эстер читала их и раньше, но недавно вновь погрузилась в волшебный мир. Впервые она «попала в Нарнию» в десять лет, но со временем детали истории стали стираться в памяти. И сейчас открыла четвёртую часть «Хроник», отправившись в путешествие на край света.

Начало долгого плавания ждало героев лишь в конце главы. Сперва Эдмунду и Люси предстояло вытерпеть встречу с вредным кузеном Юстэсом. И хотя Эстер всегда с удовольствием погружалась в приключения семьи Певенси, в этот раз даже первые страницы читать было трудно. Заболела голова — и с каждой страницей боль усиливалась. К окончанию главы уже казалось, что кто-то проник в черепную коробку и насыпал туда осколки стекла. Но обезболивающее обычно всегда помогало.

Тая прятала таблетки на кухне в навесном шкафу, в ящичке для сахара, который она, кстати, никогда не добавляла в чай. Выключив настенную лампу и свет в комнате и спустившись на кухню, Эстер взяла одну таблетку и тут же проглотила, запив водой из графина. Затем, едва передвигая ноги, добралась до комнаты и снова щёлкнула тумблером.

Пространство мгновенно озарилось жёлтым светом. Но что-то в нём было не так. На первый взгляд в комнате всё осталось прежним — смятая постель, два шкафа, один для книг, другой — для одежды, скучные обои в цветочек и картина. Хотя нет… последняя явно стала другой.

Эстер внимательнее всмотрелась в своё творение. И чем дольше глядела, тем более странным и неестественным казалось полотно. Оно будто перестало быть неподвижным и… ожило! Показалось, что нарисованная река зажурчала, а туман, прежде бездвижный, медленно поплыл над водой.

«У меня в глазах движется то, что не должно двигаться…» — подумала девушка, грустно усмехнувшись. Поддавшись неосознанному порыву, она приблизилась к картине, но вдруг яркий свет, как лампа, случайно загоревшаяся посреди ночи, заставил Эстер ненадолго зажмуриться. Раскрыв глаза, она коснулась холста, и внезапно ощутила нечто удивительное, нечто настолько странное, что не поддавалось никакому разумному объяснению. Её ладонь… затягивало внутрь. Рука прошла сквозь полотно, но не порвала его, а провалилась в него, как в открытое окно.

Эстер словно управляла неведомая сила. Она не чувствовала ни холода, ни запахов, ни влаги. Как зачарованная, вытянула вторую руку и закрыла глаза.

— Тая! — закричала она, но тётя не откликнулась. Бесконтрольный поток неощутимого волшебства охватил Эстер и усыпил её память. Единственное, что она помнила — долгое, неимоверно долгое падение.

Глава 2. Падение

Удар. Такой сильный, как будто миллионы игл вонзаются в кожу, проникают в кровь, отравляют тело. Эстер тянет вниз, ко дну, и она не может сопротивляться. В голове пульсирует, дышать не получается, лёгкие вот-вот заполнятся водой. Она… не умеет… плавать…

Серый покров застилает глаза, но она ещё может видеть. Что-то тёмное медленно приближается… Она сейчас… Это лодка!

Эстер пытается вырваться на поверхность — но вода сильнее. Тело уносит вниз, и только рука выглядывает наружу, будто показывая тому, кто сидит в лодке, куда нужно двигаться. Она приближается. Эстер чувствует прикосновение — кто-то крепко удерживает её. Утягивает обратно — на свободу. Эстер хватает ртом воздух, пытается дышать.

— Ещё чуть-чуть! — слышит она надрывающийся голос и тянет вторую руку. Осталось немножко: нужно сделать ещё пару усилий, чтобы взобраться на лодку. Эстер напрягает силы, какие у неё есть, и взбирается на неё.

Жива! Она жива!

Эстер пытается отдышаться и осушиться от воды, которая оказалась чертовски холодной. «Что произошло?» — пронзает разум мысль, но спасённая слышит голос того, кто сидит в лодке:

— Всё в порядке?

…Эстер кивнула, сердечно поблагодарив человека за то, что вытащил её из воды и уберёг от смерти. Это был старик, одетый в серую рубаху, потёртые брюки и сандалии, демонстрирующие его вздутые вены и ссадины на ногах. Наверно, рыбак. Ему на вид лет семьдесят, не меньше, но сил, чтобы вытащить её из воды, хватило, и даже не надорвался.

— Х-х-холодно… — пролепетала Эстер, и старик протянул ей плотную тёплую куртку, слегка попахивающую рыбой.

Когда девушка согрелась и успокоилась, к ней вернулась способность думать и осмыслять происходящее. Что же всё-таки случилось? Только что она читала книгу у себя в комнате, а теперь неведомо как сидит в лодке с незнакомым человеком, едва не утонув в реке… Если это сон, то слишком уж реалистичный: чувства обострились до предела, всё такое яркое, что глаза болят, и дышать по-прежнему тяжко.

Иногда Эстер и впрямь снились странные сны. Они были почти похожи на реальность — она ощущала чужие прикосновения, слышала запахи и звуки. Случалось и так, что она едва не расставалась в своих сновидениях с жизнью, но стоило эфемерной стреле или преследователю её настигнуть, как она просыпалась. В этот раз, однако, она не очнулась. Даже осознав, что всего лишь спит.

— Что с тобой, етиж ты, случилось? — спросил старик беспокойно.

— Хотела бы я знать… — ответила Эстер растерянно и огляделась. Пейзаж, который она увидела, показался очень знакомым: плывя на лодке по реке, девушка видела цветы, растущие на изумрудных берегах, и невысокие деревья, что тонкими стеблями тянулись к солнцу. На ветках болтались серые пташки. Чувство времени подсказывало: сейчас утро, и оно уже вступило в силу, ведь туман, висевший над рекой чуть вдали от лодки, скоро обещал раствориться. Сердце застучало так резко, будто могло взорваться в груди: это не просто пейзаж. Эстер… его нарисовала год назад. А теперь попала в то самое место, которое появилось на холсте усилием её воображения. Как это вообще возможно?!

— Ты, наверное, поскользнулась, сидя на мостике, и угодила в реку. А потом сознания лишилась ненадолго, и тебя как-то сюда унесло. Так ведь? — предположил рыбак.

— Да, так всё и было… — подтвердила Эстер, мысленно благословив его за то, что подкинул разумный ответ. Вряд ли бы он поверил, что она «влезла» в собственную картину.

— Сейчас пришвартуемся, и напою тебя чаем. Внучка уж заждалась, а я, етиж ты, даже ни одной рыбёшки не словил. Ты всех распугала!

Эстер не ответила, лишь закуталась в его стёганку, впитывая тепло, которое ещё в ней осталось.

— Как звать-то тебя, несчастная?

— Эстер.

— А я Гутéр. Будем знакомы, — улыбнулся он. Выпустив весло из рук, он коснулся сухими губами её ладони, отчего девушке стало не по себе. Всё тут казалось каким-то ненастоящим — и река, и лодка, и даже рыбак. Может, она просто сходит с ума и видит то, чего нет?.. И на самом деле сейчас лежит в палате для умалишённых, общаясь с кем-то из соседей, вообразив его стариком, который вызволил её из реки…

Когда рыбак догрёб до берега, они пришвартовались на небольшом деревянном мостике. Старик привязал лодку буксировочным тросом, и Эстер заметила, что его руки слегка подрагивают, словно он сам только что вылез из воды.

Они прибыли к его дому, который совсем не был похож на обычное жильё: не современный коттедж, а деревенская изба. Причём довольно старая — крыша скошена, кое-где на стенах дыры, а на одном из окон выбиты стёкла. Из трубы вырывался наружу дым — наверно, внучка Гутера согрела печь (или камин?). Дом нуждался в ремонте, но хозяева, похоже, больше озаботились садом. Рядом с избой зеленели яблони, грядки выполоты, на некоторых даже росли цветы, а по внешним стенам избы расползался кустарник. Это растение носило красивое и вместе с тем опасное имя, но вспомнить его не удавалось. Слово это отчего-то показалось очень важным, как пароль от электронной почты с нужными данными, однако мозг, случайно наткнувшись на него когда-то где-то, давно выплюнул его в воды памяти.

— Это белладонна… — подсказал старик. Эстер вздрогнула, словно в голову вместе с преданным забвению названием пришло что-то ещё. До боли важное. — Мерзкий сорняк такой… Лучше не трожь!

Он чуть ни шлёпнул девушку по руке, когда распахнулась дверь.

— Дед, заходи давай! — раздался женский голос, который Эстер тут же узнала. У порога стояла рыжеволосая девушка, и Эстер могла поклясться, что уже видела её. Как она вообще могла здесь оказаться?

— Здравствуй… — сконфуженно поздоровалась Эстер. Вопрос вопреки её воле сорвался с губ: — Ты же Голандора, да?

Глаза хозяйки дома озарились хитрым блеском, почти как у гадалки, что увидела человека, который выслушает её смутное предсказание о любви или о работе и «позолотит ей ручку».

— О, привет, Эстер, рада тебя видеть!

***

Чувство нереальности происходящего растворилось, как попавший в щёлочь металл. Теперь, когда Эстер встретила Голандору, ей больше не хотелось верить, что это сон. Так просто не должно быть. Не может.

— Тебе бы переодеться… Сидишь тут в одной сорочке, вся мокрая. Смотреть больно, — сказала Голандора, мягко улыбнувшись. — На, возьми.

— Ой, извини, пожалуйста… — сконфузившись, пролепетала Эстер. О том, что она уселась промокшая насквозь на чистую кровать, она подумала только сейчас и сразу же смутилась своей невежливости. Но Голандору это не особо волновало. Она протянула Эстер простенькое платье, и та, коротко поблагодарив её, переоделась. Волосы липли к шее, но в этом доме не нашлось фена. Как и вообще любой техники. Все комнаты освещало лишь солнце, которое непрошеным гостем пробивалось сквозь окна, и никакого намёка на хоть что-то из двадцать первого века.

— Травяной чай. Успокаивает, — сказала Голандора, и Эстер, поблагодарив её, взяла горячую кружку, и с каждым глоточком любимый напиток всё больше согревал тело и прогонял волнение. Но силы даже десяти кружек чая не хватило бы, чтобы утихомирить тревогу, что росла в ней, как белладонна, опутавшая стены этого дома. Голандора присела рядом, на кровать, и легко коснулась волос Эстер.

— Не переживай. Сейчас согреешься окончательно…

И впрямь, через несколько минут всё тело обволокло приятным теплом, сердце застучало ровно, и дышать уже не было так трудно. Волосы тоже полегчали, и, прикоснувшись к ним, Эстер поняла, что они полностью высохли.

— Ты знаешь, где ты? А как в реку упала, помнишь? — спросила Голандора.

— Я помню только, как твой дедушка вытащил меня… Я не знаю, как вообще оказалась в реке. Это… трудно объяснить.

— Но возможно, — твёрдо сказала Голандора, и Эстер посмотрела на неё с надеждой. Ну наконец-то хоть кто-то даст разумный ответ на то, что случилось! Бросив на неё многозначительный взгляд, хозяйка дома заявила:

— Ты попала сюда неспроста… Ты не должна была сюда «приходить», а должна была жить здесь всегда.

— В каком смысле?

— Ты вернулась домой, Эстер. Или, может, я должна называть тебя по-другому?

— О чём ты говоришь? Голандора?

Она встала и подошла к окну, немного помолчав, будто придумывала на ходу, что отвечать, а сейчас не знала, что сказать.

— Понимаю, это звучит дико… как и вообще всё, что произошло с тобой недавно. Но выслушай меня. Ты сейчас находишься в королевстве Элесс. Это твоя родная земля. Ты появилась на свет именно здесь.

Эстер рассмеялась, но смех этот был болезненным, как у человека, с которым случилось горе, и так он пытается защититься.

— Что ты несёшь?!

— Помнишь свою картину? Тот самый пейзаж, единственный среди портретов… Сама того не зная, ты изобразила реку Аон, которая протекает через Фэал, столицу Элесса. Когда ты была маленькой, тебя забрали отсюда и перенесли в другой мир. Я искала тебя многие годы… Это оказалось нелегко. Понадобилось семнадцать лет, чтобы наконец встретиться с тобой.

Голандора будто зачитывала аннотацию к дурному фэнтезийному роману, и едва ли можно было поверить, что её слова имеют хоть какое-то отношение к реальности.

— Нет… Перестань, — прервала её Эстер.

— Что?

— Хватит! Это не смешно! Я тебя раскусила. — Отложив поднос с опустошённой кружкой, Эстер вскочила с кровати и двинулась прочь. Гутер сидел за столом рядом с выходом из дома, поедая кашу так жадно, как если бы не ел целый день.

— Ну чего, насплетничались? — невозмутимо спросил он. Раздался громкий и настойчивый стук в дверь, и старик, тут же забыв про кашу, встал из-за стола. — О, за тобой пришли!

— Что?

Голандора подошла сзади и схватила Эстер за покатые плечи. Та попыталась вырваться, но её держали крепко.

— Ты что, совсем больная? Отпусти меня! — возмутилась она, всё ещё пробуя освободиться, но Голандора не отпускала.

— Не волнуйся. Скоро всё поймёшь.

Дверь с зычным скрипом отворилась, и у порога вырос какой-то верзила. Не произнося ни слова, он приблизился к Эстер, и его сильные руки грубо и властно обхватили её талию. Пальцы забегали по шее, чуть щекоча, и, добравшись до сонной артерии, слегка сжали её. В этот миг Эстер ощутила подступившую сонливость, в глазах потемнело, голова закружилась, а тело перестало её слушаться. Сознание унеслось куда-то далеко — за пределы памяти.