я и заехал ему в Харьковской губернии Мордасовского уезда город Рыльск
1 Ұнайды
Павел Афанасьевич поселился в хорошей квартире в доме МВД на Театральной улице, с ватер-клозетом, казенными дровами и свечами. Он нанял кухарку и зажил так же по-холостяцки, как и в Нижнем. Завел рыжего кота, и назвал его попервоначалу Васькой. Но очень скоро кот отъелся, достиг пудового веса, сделался огромным, ленивым и солидным, как кондуктор сверхсрочной службы[16], и его стали уважительно называть Василием Котофеевичем Кусако-Царапкиным. По вечерам рыжий любил сидеть у хозяина на коленях и урчать, как машина броненосца…
1 Ұнайды
Опасно общество, в котором неприлично быть патриотом.
меня просто в пыль растер — нрава был ужасного, и с такими капиталами…
Иван Дмитриевич, мой агент сообщил, что в этом побоище участвовали солдаты. В форме, с ружьями. Как это может быть?
— Какие еще, батенька, солдаты? Плюньте вашему агенту в глаза. Деньги, стервец, хочет выцыганить. Мой агент, например, тоже донес, что видел там монахов. Может, Лавру запросить — не вела ли она каких операций? Я своему дураку затрещину дал, да и выгнал, и сразу все монахи пропали из донесения; и вам то же советую.
— Эх, Леха, остался ты опять без жены, — лениво съязвил, после долгой паузы, новоиспеченный флигель-адъютант. Сыщик еще за жарким излил ему историю своей неудавшейся любви к прекрасной чеченке, а тот запомнил.
— Что же делать, ежели всех их вот такие, как вы с Челубеем, разбираете!
— Отговорки, друг мой, отговорки. Лермонтов был совсем некрасив: низенький, смуглый, сутулый… неуверенный в себе. А женщины его любили! Не все, правда…
— То Лермонтов. А я Лыков. Ладно, немец-перец-колбаса — выпей лучше с исконно русским человеком!
— А ты знаешь, смерд, что род баронов фон Таубе известен с тринадцатого века? И что бароны мы сразу в трех ипостасях — римские, шведские и российские. А были еще и польские…
— Все равно немец-перец!
— Эх, Лешка — если бы все русские любили Россию так, как люблю ее я, фон Таубе, много меньше делалось бы в нашей с тобой стране подлостей и глупостей. Так что, лапоть нижегородский, — давай выпьем за Россию!
— За Россию!
Уже на следующий день, как оказался в Петербурге, Лыков поехал в Упраздненный переулок. Он сразу почувствовал, что отношение к нему в Департаменте полиции изменилось. Извлечения из многостраничного рапорта Алексея о перенесенных приключениях были представлены государю, и тот изволил начертать на полях: «Достойно наивысшей похвалы». В самый день приезда сыщика принял и обласкал министр. Плеве загадочно улыбался и сочинял наградную реляцию удалому коллежскому асессору, а уж Благово ходил вокруг своего ставшего знаменитым ученика кругами и все пытался его подкормить. Сам Павел Афанасьевич тоже был у государя на виду и даже удостоился личной аудиенции; ходили слухи, что ему дадут ключ
Майор вынул из кобуры револьвер и шагнул в спальню. Лобов, полуодетый, стоял с дымящейся двустволкой в руках и смотрел на него с ненавистью.
— Загрызу, сволочь…
— Здорово, Шеломаев.
Лицо петербургского «короля» дрогнуло, стало растерянным.
— Старик, исправник еще жив; просил передать вот это…
Таубе выстрелил бандиту прямо в сердце; того отбросило в стену, но он устоял.
— …а Его Императорское Величество — вот это.
Вторая пуля разнесла Лобову-Шеломаеву голову.
— Ты, что ли, Пересвет?
— Ага, — сделал шаг ему навстречу гигант и так же спокойно посмотрел на незнакомца с высоты своего роста.
— От Лыкова тебе привет. Поручил мне оторвать твою тупую башку. Сам не может — все еще никак не доедет из Сибири, так меня прислал.
— Жив, значит, Лыков? Хитры, собаки… Эх! Ну, он-то наверное бы оторвал, — согласился Пересвет, — здоровый, черт; а ты, сморчок, куды полез? А полез — держись!