Полина Александрова

Зигфрид рассказывает истории

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

© Полина Александрова, 2018

Девочка и дракон сидят на крыше в старом городе и под светом заходящего солнца рассказывают друг другу истории. Чья окажется интереснее?

16+

ISBN 978-5-4490-3770-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. Зигфрид рассказывает истории
2. История первая
3. История вторая
4. История третья
5. История четвертая
6. История пятая
7. История шестая
8. История седьмая
9. История восьмая
10. История девятая
11. История десятая
12. История одиннадцатая

Солнце садится. Красноватые отблески ложатся на желтые стены домов и потемневшую черепицу крыш. Это наше время. Я выбираюсь через маленькое окошко — сначала на плоскую площадку. Когда-то хозяева хотели построить тут террасу, но почему-то в итоге ограничились одним неогороженным настилом — рисковая затея для пятого этажа. Потом — осторожно, тут можно поскользнуться — карабкаюсь на самый верх, к трубе. Тут хорошо. Одновременно и тенек, и отличный вид на весь заснеженный старый город и извивающуюся, словно змея, блестящая чешуей под закатным солнцем, реку

Зигфрид уже здесь, оккупировал лучшее место в тени, но зато каким-то чудом притащил с собой термос и кружки.

— Привет, — говорит, не оборачиваясь и продолжая наблюдать большими неподвижными глазами окно дома напротив.

— Привет, — обнимаю его, прижавшись на мгновение щекой к теплой и гладкой шкуре. Всего неделю не виделись, а надо же — соскучилась.

Зигфрид покорно терпит мои нежности. Он не любитель, я знаю. Но мне нравится, он знает.

— Чем займемся? — интересуется, наконец соизволив взглянуть на меня.

— Будем сказки рассказывать, — говорю. — Зря, что ли, я к тебе на такую верхотуру лезла?

— Положим, лезла ты сюда потому что тебе тут самой нравится, — начинает он, но потом соображает, что я его дразню, и кивает в сторону моей кружки — пей, мол. — Для сказки герой нужен. Давай придумывать.

— Чего его придумывать? — беру кружку, отпиваю. Хороший чай. С какими-то новыми травками, пахнет летом. — Есть уже. Смотри: молодой парень, приехал из провинции, покорил столицу, амбиций до неба, сил полно, талантов не перечесть, ничем и никем пока особо не связан — резвись — не хочу.

— Нуууу, — говорит, — годный герой, удобный. Вполне себе можно и в огонь, и в воду, и в медные трубы.

— Эй-эй! — предупреждаю. — Поаккуратнее с огнем и водой!

Смотрит подозрительно:

— Чойта?

— Тойта, — говорю сердито. — Может, у меня интерес личный.

— Ой ну я не могу, — посмеивается, — интерес у нее личный. С твоим интересом мы каши не сварим.

— Ладно, не капризничай, — чешу ему под подбородком, он урчит, довольный — не дракон, а кошка натуральная — можно огня и воды, а то сам заскучает и из нашей истории сбежит. Но чуть-чуть, без фанатизма.

— Ну тут уж как пойдет, — говорит. Встряхивается, роняя с кончиков пластинок, соединяющихся в рисунок чешуи, красные искорки, растягивается поудобнее. — История первая.

История первая

— Чем он там у тебя увлекается?

— Не у меня. Просто увлекается. Пусть, например, танцевать любит.

— Ага. Танцевать. Ну смотри. Вот он, например, танцует. Старается. Учится. Что-то получается, что-то нет. Он все-таки упирается, добивается какого-то уровня, а потом — все, ступор. Ну то есть, вроде, в общем и целом ничего, но ему мало, он же хочет быть лучшим. И вот он решает бросить, совсем.

— Как совсем?

— Абсолютно. Вообще к теме не возвращаться. Ну потому что или все, или ничего. В его духе?

— Предположим, — хмурюсь: история, на мой вкус, получается не фонтан. Но она первая, а первый блин, ясное дело, идеальным бывает редко. Так что терплю пока.

— Ну так вот. Бросил. Решил карьеру строить. И там у него, вроде, пошло. Допустим, даже пост какой-то занял. Ходит весь из себя в костюмчике и с портфелем.

— Да ну кто ж так ходит-то сейчас? — не выдерживаю. — Тем более там, где он работает, вообще никаких костюмчиков и портфелей не бывает!

— Цыц! Моя история, в чем хочу — в том и ходит! — и шипит на меня даже.

— Все, молчу, — сообщаю я и обиженно утыкаюсь в кружку.

— Воооот, — тянет эта тварь. — И едет он, положим, на конференцию куда-нибудь — ну, куда?

— В Буэнос-Айрес, — ворчу недовольно.

— В Буэнос-Айрес, — чешуйчатая морда расплывается в широкой улыбке. — И там слышит те самые мелодии, видит уличных танцоров, сбрасывает пиджак, выкидывает к чертям портфель, офисные ботинки не годятся, и их тоже нафиг-нафиг, хватает первую попавшуюся девицу, танцует в пыли так, как никогда и ни с кем не танцевал, срывает аплодисменты собравшейся толпы, танцевальные старейшины плачут, женщины несут цветы, он остается там, основывает свою школу и ездит по всему миру с выступлениями, собирает полные залы, да что там залы — стадионы!

Сижу, широко раскрыв глаза и действительно это все вижу — умеет же, гад — но говорю вредным голосом:

— Не верю.

— Ой, ну да, конечно, ты давай спроси меня скорее, кому тут твоя вера нужна? — выдает вдруг одесский говор — где только нахватался? — И я таки тебе скажу: вообще никому. Я рассказал, ты услышала, и увидела — и попробуй мне только соври, что не увидела! — первая история есть.

— Есть, — соглашаюсь. Делаю вид, что неохотно, но на самом деле первая история получилась по итогу вполне терпимой. — Чур вторая моя!

— Вторая и безо всяких чуров твоя, — величественно кивает и укладывает голову на передние лапы. — Понеслись.

История вторая

Сижу, солнце подползло уже к нашему укрытию, лижет шершавым языком носки моих ботинок. Ждет. И Зигфрид тоже ждет, расслабленно поглядывая то на меня, то на все увеличивающуюся полоску солнечного света на крыше.

— Однажды утром — очень холодным зимним утром, я бы даже сказала необычайно холодным зимним утром, проснулся наш герой у себя дома. Полежал, глядя в потолок, размышляя, чем бы заняться. Новогодние каникулы, на работу не надо, на улице особо не разгуляешься — мороз стоит такой, что максимум, на что способен любой нормальный человек — это пробежаться, задержав дыхание, от дома до ближайшего магазина. Да и то только в том случае, если в доме совсем не осталось еды, а есть очень хочется. Думал, думал, но так ничего толкового и не придумал. Все возможные развлечения уже перепробованы. Только и остается, что все-таки одеться потеплее и идти в холод на поиски приключений. Так он и поступил.

Идет по небольшой мощеной улочке — один-одинешенек во всем городе, только ветер свистит да редкие снежинки по брусчатке перекатывает. Замерз моментально, конечно. Другой бы уже плюнул и домой вернулся, но наш герой не из таких. Засунул руки в карманы поглубже, нос в воротник, и знай себе идет к широкому проспекту.

А на проспекте белым-бело, как будто туда всю ночь грузовиками снег возили. И тоже — ни людей, ни машин, как повымерли все. Или повымерзли. Что скорее всего.

Ветер дунул снова, посильнее, бросил горсть снега в лицо — глаза запорошил. Проморгался герой, глядь — а по проспекту не то машина открытая мчится, не то сани несутся — белые-белые, а внутри женщина красоты неописуемой. Без шапки, без шарфа, без варежек. Длинные светлые волосы вьются по ветру, лицо нежное, белое, глаза огромные, синие, и ресницы длиннющие — кажется, моргнет — и ветер усилится. Остолбенел герой, а женщина повернулась к нему и так улыбнулась, что ему показалось, что сердце его остановилось и не забьется больше никогда. Может, только поцелуй его спасет.

— Слышшшшшшь, — Зигфрид ткнул меня головой под локоть, — чужие сюжеты не трогай, нечестно!

— Моя история, что хочу, то и трогаю, — мстительно сказала я.

Зигфрид пробурчал:

— Неспортивно.

Я сделала вид, что не расслышала.

— Красавица расхохоталась, а герой бросился бежать за машиной — или санями. Бежит и удивляется — вроде бы, и бежит не очень быстро, а успевает. Промелькнул Казанский собор, следом Адмиралтейство, мосты, колонны, и вот бежит он уже по снежному следу над Невой, высоко над городом. Ухватился рукой за пассажирскую дверь, прыгнул внутрь.

— Молодец, — говорит красавица, — догнал. За это я тебя поцелую.

— Дома, — отвечает герой, — поцелуешь. На дорогу смотри.

Зигфрид зашелся в странных звуках. Это было похоже одновременно на куриное кудахтанье, визги игрушечных ведьм на рождественском рынке и детский плач.

— Ты в порядке? — поинтересовалась я.

— В полном, — сказал Зигфрид и вытер глаза кончиком хвоста. — Что это было?

— Снижаем пафос, — объяснила я. — А то такое мимими, что аж самой противно стало.

— Ну-ну, — Зигфриду явно было что сказать на этот счет, но он предпочел промолчать. И правильно сделал.

— В общем, привезла она его в свой ледяной дворец, только хотела его поцеловать, а он первым успел. Растаяло ее сердце, полюбила она его больше жизни, а он ее еще раньше полюбил, когда она ему улыбнулась. Дворец ее, правда, тоже растаял, но герой этому, на самом деле, только обрадовался. Построили они новый, лучше прежнего, и стали жить-поживать и добра наживать.

— Детей, — шепнул Зигфрид.

— Зануда, — сказала я. — Правила нарушаешь. Но ладно. И родились у них дети — для начала мальчик и девочка. Мальчик весь в героя, тоже все приключений искал — то из дымохода его вытаскивают, то с дерева снимают, то крокодильи яйца — и где он их только добыл? — из-под кровати реквизируют. А девочка — вылитая мать. Красивая — такая, что даже лесное зверье приходило по утрам полюбоваться, добрая, а уж мастерица — чего ни коснется — все получается: и вышивает, и рисует, и еду готовит. Заморские королевичи начали в очередь в женихи выстраиваться еще когда ей и пяти лет не исполнилось. А герой и его королева жили долго и счастливо и любили друг друга всю жизнь так же сильно, как и в первый день. Герой, конечно, периодически пускался в дальние странствия — никак ему на месте не сиделось. У королевы, в общем-то, тоже в пятой точке неслабое шило было упрятано, так что она с удовольствием составляла ему компанию.

— Заканчивай уже, солнце скоро сядет, — проворчал Зигфрид, — а что сказано после захода солнца, силы не имеет.

— Задержи его, нам еще минимум восемь историй надо рассказать, — сказала я.

— Почему именно восемь? — кажется, мне, наконец, удалось его удивить.

— Десять — хорошее число, нет?

— Одиннадцать лучше, — неожиданно изрек Зигфрид. — Давай, закругляйся.

— Так я практически все.

— А финал?

— Какой финал? Я же сказала — жили они долго и счастливо.

— И умерли, — подсказал Зигфрид.

— А не умерли. Жили они долго, счастливо и вечно, пока им самим не надоело. А что случилось, когда им надоело — я не знаю.

— Допустим, — сказал Зигфрид. — Допустим. Тогда история номер три.

Солнце сдвинулось еще на миллиметр к горизонту.

История третья

Зигфрид откашлялся. Я долила себе еще чаю.

— Посмотри мне в глаза, — велел Зигфрид.

— Неа, — я отхлебнула из кружки, — запрещенный прием. Воспользуйся голосом.

— Никакого сочувствия к старику, — проворчал Зигфрид. — Я, может быть, вовсе не предназначен для того, чтобы говорить.

— Ты и для лазания по крышам с человеческими дамами не очень предназначен, — сказала я.

— Я бы тебя сейчас сожрал, если бы мне не было тебя жалко, — сообщил Зигфрид.

— Я должна выразить сочувствие?

— Просто посмотри мне в глаза, — потребовал Зигфрид таким голосом, что я еле удержалась от того, чтобы выполнить приказание. Поняв, что его замысел не удался, он смирился и заговорил:

— Поехал наш герой как-то к друзьям на дачу. Сидели они там, что-то пили, что-то ели, что-то рассказывали. И зашел у них разговор о фильмах ужасов, а потом перекинулся на книги. Кто-то из присутствовавших посетовал, что давно не читал ничего действительно интересного и качественного из этого жанра. Ему ответили: хочешь почитать интересное — напиши это интересное сам. Разгорелся нешуточный спор. В результате разгоряченная спиртным компания решила, что каждый, кто хочет, может написать на спор страшную историю. Срок — сегодняшняя ночь и весь следующий день. Завтрашним вечером все собираются здесь же, у камина, и читают свои истории. Наш герой в споре участия не принимал, да и не пил почти, но решил, что написание страшного рассказа — развлечение не хуже прочих. Так что немедленно стребовал с хозяев полагавшуюся ему как участнику игры пачку бумаги, несколько ручек и карандашей, ушел в свою комнату и принялся писать. История, которую он придумал, настолько его захватила, что он не спал всю ночь — писал, перечеркивал, писал заново, комкал и выбрасывал в угол комнаты листы с неудавшимися фрагментами. В какой-то момент ему показалось, что в углу кто-то есть.

— Чего надо? — спросил наш герой, не прерывая своего занятия.

— Дык это, — сказали из угла, — гениальности не желаете? Всемирной известности, славы, почитания, блондинок воз?

— Ага, а взамен душу и договор кровью подписать? — герой поднял голову и присмотрелся к серой тени, стремительно густевшей и принимавшей форму.

— Именно! Приятно иметь дело с понимающим человеком! — чертик цокнул копытами и рванул было к столу, но герой махнул рукой — стой где стоишь — и сказал:

— Я блондинок не очень, извини. Так что справлюсь как-нибудь сам. Не отвлекай, ладно?

Чертик обиженно засопел и развоплотился.

Следующим вечером все готовые рассказы, не подписывая, опустили в большую шляпу, устроили чтения и голосование. Победила история про зомби-апокалипсис, написанная, как впоследствии выяснилось, женой хозяина дома — бледной худой черноглазой девицей.

— И в чем прикол? — хмыкнула я.

— Слушай дальше, — сказал Зигфрид. — Герой забрал свой рассказ себе — на память. Бросил его где-то дома и совсем бы забыл и о нем, и о произошедшем, если бы буквально в течение нескольких месяцев после этого дня автор победившего рассказа не стала знаменитостью и не издала два романа сразу. А герою вдруг начали сниться интереснейшие сны. Он рассказал пару из них своей тогдашней подружке — брюнетке, кстати — та в шутку сказала: записывай, продашь потом на телевидение. Герой так и поступил.

— И стал сценаристом сериалов?

— Не совсем. В итоге он стал писать романы. Хотя первые сценарии он все-таки продал и все-таки на телевидение. В конце концов он купил дом и поселился там отшельником. Каждый день подолгу гулял в лесу — в любое время года и в любую погоду — с двумя огромными собаками, потом писал. Иногда ездил в ближайший город за продуктами или развеяться, если становилось скучно — впрочем, такого почти не происходило. Как-то так.

— Не очень на него похоже…

— А бегать за санями — очень на него похоже? — хмыкнул Зигфрид.

— Ладно, принято, — я почесала затылок. — Хотя история странноватая.

— Люди вообще существа странноватые, — заметил мой чешуйчатый друг и мне показалось, что в его тоне промелькнула легкая язвительность. — Не нравится моя история — расскажи лучше.

— Ты же в курсе, что чем дальше, тем сложнее рассказывать лучше? — уточнила я на всякий случай.

— Безусловно, — ухмыльнулся Зигфрид. — Но ты же не ищешь легких путей? Давай, жги.

В этот самый момент небеса разверзлись и на нас хлынул дождь. Зигфрид зашипел так, будто он был раскаленным угольком, и метнулся под ту самую площадку, на месте которой предполагалась терраса. Я быстро и осторожно, стараясь не соскользнуть с крыши, последовала за ним.

— И что это такое? — Зигфрид пытался выглядеть очень рассерженным. — Во-первых, на улице зима, с какого перепугу дождь? Во-вторых, если тебе нужно время подумать, могла бы сказать и так, я, может быть, и снизошел бы. Вообще испытываю непреодолимое желание отшлепать тебя, поставить в угол и оставить без сладкого.

— Так очевидно, да? — я вытерла мокрое лицо рукавом. — Не сердись, видишь — я пострадала куда больше тебя. Теперь вот замерзну, простыну, заболею и умру.

— Потому что сама дура, — фыркнул Зигфрид. — Ты еще скажи, что единственный твой шанс на спасение — это посидеть в обнимку со мной, пока не высохнешь, потому что я, видите ли, теплый.

Я радостно покивала.

— Пффф, — сказал Зигфрид и отполз так далеко, как позволяло пространство.

Я уселась под навесом, обхватила себя руками за плечи, посмотрела вниз. Льющаяся с неба вода быстро смывала с улиц снег, прохожие, изумленные таким внезапным вывертом погоды, жались под козырьками подъездов, кто-то быстро вынимал из сумки завалявшийся там с осени зонт. Одна темная фигура стояла прямо под дождем и смотрел вверх — в нашу с Зигфридом сторону. Я пригляделась и тихо выругалась — там, где ему совсем не следовало быть, находился тот самый человек, о котором мы тут сказки рассказывали. Не прекращая смотреть наверх, он вынул из кармана телефон.

— Ой, нет, не надо, пожалуйста! — прошептала я.

В этот самый момент я ощутила горячее прикосновение — Зигфрид сменил гнев на милость и пришел меня спасать.

— Один-один? — прошипел он мне на ухо. Я буквально на полсекунды обернулась к нему, а когда снова посмотрела вниз, там уже никого не было.

— Чучело, — я выдохнула с облегчением. — Отомстил за дождь? Доволен?

— Вполне, — морда Зигфрида выглядела совершенно счастливой.

— Как ты ему глаза отвел?

— О боги, до чего ж глупа эта женщина, — хихикнул Зигфрид. — Его тут и не было, он тебе по-ме-ре-щил-ся.

— Дважды чучело, — я погладила Зигфрида, тот состроил сложную физиономию — насколько позволяла его мимика.

Помолчали, слушая, как дождь стучит по крыше.

— Это надолго вообще? — спросил Зигфрид.

— Чтоб я знала. Я просто хотела дождя, безо всякой конкретики.

— Кто ж так делает, — проворчал Зигфрид, — чудо должно быть строго ограничено рамками — как минимум временными. О людях не думаешь — о себе бы подумала. А что если и в самом деле простудишься?

— Ай, один раз живем!

Зигфрид странно на меня посмотрел, потом глубокомысленно изрек:

— Не сказал бы.

— А вот с этого места, пожалуйста, поподробнее.

Он попытался улизнуть, но я успела его поймать за лапу.

— Да легко, — согласился Зигфрид, делая вид, что и не собирался убегать. — Как только с историями закончим, так сразу и будет тебе твое поподробнее.

— Вот ведь гад, — грустно сказала я. — Я же почти было поверила.

— Естественно, гад, кто ж еще! А ты стрелки не переводи, давай историю.

Я посмотрела на залитый водой уже совершенно весенний город и кивнула:

— Ну ладно. Моя история. Только она, наверное, получится не очень веселой.

Зигфрид закатил глаза.

История четвертая

Как-то так получилось, что зажил наш герой нормальной человеческой жизнью: работа, дом, девушка, на которой он, в конце концов, и женился. Не от большой любви, хотя девушка была неплохая, а просто потому что решил, что пора. Купили квартиру, машину, потом потихоньку построили дом за городом. Родили детей — троих черноволосых мальчишек — шумных и веселых. Ездили в отпуска — раз в год к морю, раз в год — мир посмотреть. Навещали родителей. Все как у людей.

Иногда герой понимал, что живет какую-то не свою жизнь, но что-то изменить ему и в голову не приходило. В такие моменты начинали ему сниться яркие чужие города, палящее солнце, самолеты, костры, а как-то раз приснился даже настоящий воздушный шар, в корзине которого он поднимался над желтой пустыней на рассвете.

Пару раз случались у него безумные любови, и тогда он пропадал из дому — весь или наполовину. Но всегда возвращался. Жена умудрялась что-то врать детям — так, что они ничего не подозревали. И сама потом ни разу не напоминала герою о случившемся.

А потом, уже в глубокой старости герой понял, что вот эта тихая и надежная женщина рядом, которая всегда и во всем, что бы ни происходило, оставалась на его стороне, и была настоящей любовью всей его жизни. И несколько последних лет прожил совершенно счастливо, жалея, что не понял этого раньше.

И когда пришел его срок, умер, держа ее за руку и улыбаясь.

— Сейчас расплачусь, — предупредил Зигфрид.

Я подозрительно посмотрела на него. Конечно же, он издевался.

— Бессердечная ты тварь, — сообщила я ему.

— Есть такое, — важно кивнул тот. — Ты будешь ещё обзываться или позволишь мне, недостойному, рассказать историю, от которой, смею надеяться, не каждый слушатель захочет немедленно удавиться?

— Ах ты! — я потянулась ущипнуть его за хвост, хвост моментально переместился на полметра влево.

— Я бы попросил, — высокомерно произнес Зигфрид, — без вот этого вот.

— А ты не критикуй мои истории. Рассказчика любой обидеть может. И вообще, где мой чай?

— Под дождем, — мстительно сказал Зигфрид. — Кое-кому солнце не нравилось и слишком сухо было, так вот теперь этот кое-кто без чая и остался.

Зигфрид помолчал, потом холодно поинтересовался:

— Так я уже могу рассказывать?

— Можешь, — я попыталась махнуть ему царственно. Попытка, ясное дело, провалилась, о чем меня и известило Зигфридово скептическое хмыканье.

История пятая

Герой всегда неровно дышал к небу. К полетам. К скорости. К адреналину. Много всякого перепробовал, чтобы найти то самое, чего ему на самом деле хотелось — и парашюты, и парапланы, и даже банджи-джампинг. Но пока не сел за штурвал маленького двухместного самолетика — все ему было не то и не так. А на этой легкой конструкции он буквально с первого раза понял: вот, это оно. То, что снилось ему ночами с детства.

С этого самого момента он, в общем-то, и пропал для всех. Остались только небо и самолет. Он и жизнь свою всю перестроил так, чтобы никогда больше не отвлекаться ни на что другое. Получил все необходимые лицензии и устроился развозить авиапочту в небольшие городки. Где такое возможно и возможно ли в принципе, я не знаю, но для того, кто чего-то по-настоящему хочет, нет ничего недостижимого. Может быть, герою ради этого пришлось создать какую-то альтернативную вселенную — кто ж его знает.

Зарабатывал этим он достаточно для того, чтобы жить и содержать самолет. Поселился герой в небольшом доме у озера — как он попал в этот дом и кому дом принадлежал прежде, это никому не известно. Известно только то, что все там было устроено так, как хотелось герою. Кроме всяких прочих жизненно необходимых вещей, в доме находился большой радиоприемник. С его помощью в нелетную погоду герой ловил чужие радиоволны и слушал незнакомые голоса, говорившие на неизвестных ему языках. В один из таких дней радиоприемник заговорил понятным языком. Кто-то нуждался в помощи, передавал координаты. Герой быстро прикинул точку и понял, что это всего минут пятнадцать лету от его дома.

Накинув куртку, он выглянул наружу. Ветер и дождь. Почту в такой день он точно не повез бы. Но кто-то попал в беду, а это совсем другое дело.

Вести самолет в такую погоду было трудно. Ветер постоянно вносил свои поправки в маршрут, дождь, висевший плотной стеной, изменил картину мира внизу до неузнаваемости. В какой-то момент герой поймал себя на том, что ведет свою летающую машину и держит требуемую точку прибытия уже только каким-то невероятным усилием воли, чистым намерением.

Наконец, как ему показалось, он прибыл на место. Посадка далась ему труднее, чем весь предыдущий полет, но он справился.

Огляделся и в пелене дождя увидел одиноко стоящее дерево и что-то светлое на нем. Бросился туда, поскальзываясь на мокрой траве, и обнаружил, подобравшись ближе, что это парашютист, зацепившийся куполом за ветки и, видимо, потерявший сознание — иначе он спокойно перерезал бы стропы и освободился. А в следующую секунду герою показалось, что никакой это не парашютист, а какое-то непонятное существо — не то змей, не то дракон — большой и древний — застряло в ветках и никак не может выбраться. Герой моргнул, иллюзия пропала. Парашютист.

Забраться на дерево было делом двух минут, несмотря на то, что и ствол, и ветки были ужасно скользкими. Перерезать стропы — одной минуты. А вот спустить тяжелое расслабленное бессознательное и не делающее ни малейшей попытки помочь тело оказалось задачкой не из легких. Но в конце концов герою это удалось. Дотащил спасённого до самолета, а там парашютист потихоньку начал приходить в себя. Ничего толком не рассказал, только объяснил, что успел выйти на связь сразу, как только его занесло на дерево и так ударило о ствол, что он понял, что сейчас отключится и уже ничего не сможет сделать. Героя, в общем-то, в данный момент это мало интересовало. Больше его беспокоило как они доберутся до дома по такой погоде. Но выбора не было.

Герой помог парашютисту забраться в самолет, сам уселся на свое место, и они взлетели.

Вел по приборам, потому что узнать долину внизу не мог абсолютно. Если по пути к дереву он еще видел хоть какие-то знакомые ориентиры, то теперь места казались совершенно чужими.

В какой-то момент стена дождя расступилась, и герою показалось, что он видит красные черепичные крыши.

— Держи левее, — услышал он в наушниках слабый хриплый голос. — Туда пока рано.

Герой улыбнулся и повел прямо на крыши.

— Левее, — повторил голос.

И герой с удивлением обнаружил, что самолет больше не слушается его, а направляется туда, куда приказал голос — левее, потом еще левее, потом прямо, и буквально через несколько минут дождь стал слабее, а потом и вовсе прекратился, внизу замелькали знакомые места. Вот лес, вот речка, еще пара полей и они будут дома.

— Спасибо, друг. И до встречи, — шепнул голос. Герой ощутил легкое прикосновение к левому плечу — будто похлопал кто. Потом самолет вдруг стал заметно легче, даже дернулся вверх. Герой выровнял машину и обернулся — место позади него было пустым и мокрым.

— Эй, эй, — я потрогала замершего Зигфрида, глядевшего вдаль остановившимся взглядом, — что это там на горизонте? Не самолет ли?

— Врушка, — ожил дракон. — Не самолет. Я же сказал — пока рано.

— А когда будет пора?

— Когда будет пора, тогда и будет пора, — глубокомысленно изрек Зигфрид и опять замер.

Солнечный свет вдруг полоснул мне по глазам, я зажмурилась. Кто-то в доме напротив открывал окно. До меня дошло, что дождь прекратился. Более того, крыша рядом с нами была уже совершенно сухой и теплой. Нагретый воздух поднимался вверх и дрожал. Пахло теплом, каникулами и экзаменами.

— Почему экзаменами? — удивился Зигфрид.

— Потому что весной — экзамены. А тот, кто подглядывает в моей голове, рискует получить в нос, — сообщила я.

— Слишком громко думаешь, — проворчал Зигфрид.

— Может, ты тогда и историю мою из моей головы услышишь, раз так?

— Ну уж нет. Не стану я до такой степени облегчать тебе жизнь. Вопользуйся голосом, — язвительно вернул он мне мою собственную фразу.

И я воспользовалась.

И я воспользовалась.

— Можешь, — я попыталась махнуть ему царственно. Попытка, ясное дело, провалилась, о чем меня и известило Зигфридово скептическое хмыканье.