Напарник Григорьева лишь запомнил, что в течение долгого часа, пока бушевал аномальный шторм, в его отсек царапались и стучались так, что падала штукатурка.
Черный вертолет, вынырнув из-за холма, оглушил его свистом соосных винтов.
– Поздно, сволочь, – сказал Клинч, вдавив заветную кнопку на рычаге.
Как бы ни прошла твоя жизнь, ее итог всегда знаменуется последним поступком.
Вот смотрю я на тебя и не вижу ровным счетом никаких качеств, которых нет или не может быть у других. Ничего сверхъестественного, ни одного природного гения или особого таланта. Но почему же тогда у тебя все так слаженно в жизни получается? Чем ты так отличаешься от массы?
– Не знаю, Док, – ответил Борланд, подумав. – Может, тем, что часто ошибаюсь?
А ведь, если подумать, человек столь же аномален на Земле, как и сама Зона.
Медленно сняв с себя наушник, Драм позволил ему упасть на землю. Ледяной ветер обдувал его, словно иссушая без остатка. Облака стали закручиваться в кошмарный круговорот.
Драм мог допустить проникновение Зоны за пределы стены, но не за границы базы. Став мобильным дополнением к Барьеру, он должен был удержать прыгуна. Крепче схватив автомат, сталкер двинулся к грузовику.
Мармадок выпрыгнул из-за него, прокатившись по земле. Бывший ученый был забрызган кровью врагов. Глаза горели зеленоватой яростью хищника. Многочисленные коричневые трещины усеяли его бледное лицо. Прыгая с одной пары конечностей на другую в невообразимом аллюре, прыгун смотрел на Драма и рычал.
Драм нажал на спуск.
Он разнес прыгуну голову на части в тот момент, когда острые когти распороли ему шею.
И тут сталкер увидел нечто, что сумело удивить его даже сейчас.
В короткой вспышке красно-бордового неба отчетливо был виден человек, ползущий к аномалии на стене Барьера. Это был Мармадок. Все еще живой, он полз по земле, оставляя за собой кровавый след. Борланд был свидетелем того, как метафора становится реальностью. Молодой сталкер нашел в себе силы, чтобы заранее отползти от лифта, не будучи замеченным, и добраться до стены.
И, протянув руку, коснуться аномалии.
– Никита, – выдохнул Клинч.
Мармадок закричал. Его рука погружалась в сизое пятно все глубже. Затем парня рвануло и впечатало в самый центр аномалии.
– Аномалия, Выплеск! – выпалил Борланд. – Клинч! Выплеск и аномалия! Мать твою, это же…
– Прыгун, – закончил Драм.
Двое вояк промчались мимо, направляясь к лифту. Но сэры на них даже не смотрели. Их взгляды были обращены к Мармадоку, кричащему от невыносимой боли.
Два простых слова, одна непростая интонация. У сталкера не было сомнений: человек, умеющий извиняться так, заслуживал право на то, чтобы вести за собой других.
Сталкер видел, как погиб Хищник, отдавший ему свою винтовку. Погиб так, как часто умирают на поле боя: словно прилег отдохнуть. Видел, как Рубин уронил автомат и отскочил в сторону Драма, пытаясь удержать равновесие с простреленными предплечьем и коленом. Соратники Клинча до последнего служили плану Консула, наделявшему их жизни смыслом, и оберегали Борланда, как могли.
– Простите меня, – послышался голос Клинча в правом ухе.
Находящийся в коридоре Консул нажал на кнопку на маленьком коммуникаторе.
– Все двери заблокированы, никто не войдет и не выйдет, – сказал он. – Скажи своим людям сдаваться, и никто не пострадает. Уверен, ты сможешь объясниться с Глоком.
Клинч ошарашенно посмотрел на Консула.
– Ты сдал нас, – сказал он, и дула «кипарисов» нацелились ему в лицо.
– Твои провокации неуместны, – ответил Консул, переставая улыбаться. – Сейчас я немного приоткрою дверь. Передай своим сэрам по рации, чтобы вылезали по одному. Сделаешь все как надо – и никто сегодня не умрет.
Клинч не колебался. Сдернув с себя наушник и микрофон, он растоптал их ногой, не отводя от Консула злого взгляда.
– Хорошо, – невозмутимо сказал Консул и повернул голову к одному из подчиненных. – Убейте его.