Свой законный отпуск я решила провести на море. Целый год думала, в какую страну поехать и остановила выбор на Греции — шикарной, колоритной и необыкновенной стране. Как раз подвернулась горящая путёвка на целых десять дней.

— Это знак, — решила я. — Конец моей невезучести! Такое выгодное предложение может случиться только тому, к кому Фортуна повернулась лицом.

В том, что я невезучий человек, убедилась давно. Ещё в школе, когда сдавала экзамены, мне обязательно попадался билет, которого я в глаза не видела и даже бегло не читала. В танцевальном коллективе, как я ни старалась, мой очередной партнёр по бальным танцам или уезжал в другой город, или находил другую партнёршу.

Даже на выпускном вечере, я единственная, запутавшись в платье, грохнулась на сцене у всех на глазах, позорно задрав ноги вверх.

Я уже не говорю, о том, как в парикмахерской мне вечно испортят волосы покраской, или неудачно сделанной химией. И я целый год отращиваю волосы, потому что они торчат у меня на голове, словно щётка для мытья полов.

Никогда в жизни я не выиграла ни одной лотереи. Как сейчас помню, идём с подругой покупаем два билетика — у меня пусто, у неё три рубля.

И парень, с которым я встречалась четыре года, перед самой свадьбой изменил с моей же подругой. Уже целых восемь лет я работаю среднестатистическим менеджером в среднестатистической компании. Мне не светит ни повышения по службе, а уж повышения зарплаты и подавно.

Всем моим сотрудникам, хоть раз в год, но выписывали премию, мне — никогда. И начальница та ещё стерва, той редкой породы, которую только можно вообразить. «Мымра» — как говорил Новосельцев, в моем любимом фильме «Служебный роман».

В 35 лет я не имею ни мужа, ни семьи, ни детей. У меня нет мужчины, чтобы просто поехать с ним на море. Вопиющее безобразие!

«Не судьба» — это выражение стало моим любимым. Изменить что-либо в своей жизни у меня не получалось, и я с таким положением вещей смирилась.

«Да, не красавица, но явных изъянов тоже нет, — рассуждала я, придирчиво рассматривая себя в зеркало. — Небольшие зелёные глаза, прямой ровный нос, темно-русые волосы, уже отрасли до плеч после последней неудачной стрижки, высокие скулы, неполные губы. Но, чёрт возьми! Приятная улыбка и неплохая фигура, по моему мнению, что тоже немаловажно».

Я, как и большинство женщин, стараюсь ухаживать за собой, не переедать сладкого, ходить на йогу, регулярно встречаться с подругами, посещать выставки и театр. Во мне нет ничего выдающегося. Таких, как я большинство женщин. Но я пришла в очередной раз к логическому умозаключению: «Им повезло, у них есть муж и как минимум один ребёнок, а раз у меня нет — то это невезение чистой воды».

Со страниц глянцевых журналов на меня смотрели красавицы, которые надув губки, требовали новую шубку, машину и отдых на Багамах. И такие же красавцы мужчины, стирая ноги в кровь, спешили исполнить их желания.

«А мне, пусть бы не красавец, пусть бы и без шубки, а просто кран починить или вечерком, уютно умостившись на диване, вместе киношку глянуть», — свирепела я, лихорадочно перелистывая страницы журнала.

А ещё, эти истории про Золушек из глубинки, приехавших покорять столицу. И обязательно, находится принц, который в ней чумазой сумел рассмотреть тот редкий бриллиант. И теперь, он мечтает вставить его в золотую оправу, в виде себя, чтобы подольше сиял.

«Ну, не иди она за молоком и не свались под колеса именно его машины, ведь ничего бы не было? Ведь мог он, например, заболеть в тот день и остаться дома с температурой. Ан, нет! Не сиделось ему дома. Встал и поехал. А тут, бац! Она! Тьфу! Везение? А может все дело в судьбе?» — изводила я себя рассуждениями одинокими вечерами. И не просто изводила, а шла и капала себе валерьянку, благо у меня её годовой запас, иначе со сном можно было бы попрощаться до утра.

Я до последнего боялась поверить в своё везение, даже когда отдавала деньги за путёвку. Уже сидя в самолёте, моё сердце в ужасе замирало от каждого объявления стюардессы. Я ждала, что по какой-то причине рейс отменят или именно я окажусь тем лишним пассажиром, которого ссадят с самолёта. Но, к моему удивлению, ничего подобного не произошло. Мы благополучно взлетели и приземлились в Ираклионе.

Склоны, возвышающиеся над морем, сады, полные виноградных лоз и оливковых деревьев, галечные и песчаные пляжи — все эти живописные окрестности открылись моему взору.

Именно здесь, в развалинах минойского дворца, было найдено ювелирное украшение с изображением пчелы, которая по сей день является талисманом Крита. А знаменитый Русский лес не оставит никого равнодушным. Зарос приглашает в свои питомники с форелью и лососем, которые можно попробовать в близлежащих тавернах. Старая ветряная мельница до сих пор мелет зерно, как и много лет назад.

Все это и многое другое я собиралась увидеть собственными глазами.

Я, как и остальные пассажиры уселась в автобус и нас доставили в отель.

Моему восторгу не было предела, когда меня под мои рученьки проводили в номер с видом на море, весь утопающий в зелени и в экзотических цветах. Номер из белого мрамора, с приятно холодящим полом. Светлые стены и белоснежная ванная. Шикарная кровать, почти на весь номер, и огромная плазма на стене.

«Господи, спасибо! — упав на кровать, закричала я во весь голос. — Наконец-то, и мне улыбнулась судьба».

Первым делом я решила ознакомиться с отелем, в который приехала. Надев купальник и парео, я наспех побросала в сумку масло для загара, полотенце и книжку.

Территория отеля оказалась огромной. Чего тут только не было. Я решила пойти к морю и по пути насчитала несколько больших бассейнов, с горками и водопадами. В некоторых уже с воплями резвились дети, не смотря на ранний час. Загорелый аниматор под музыку энергично махал руками, что-то покрикивая женщинам в воде, которые старательно повторяли за ним движения, поднимая и опуская цветные палки. Неподалёку на травке, под развесистыми пальмами, на резиновых ковриках застыли йоги, скрутив из тела фигуру. Я, недолго полюбовавшись ими, для себя решила, завтра же присоединиться к ним и, помчалась к морю.

Красота моря, открывшаяся моим глазам, просто поразила в самое сердце. От восторга, у меня на глаза выступили слезы. В этот момент я пожалела, что никто из моих подруг не смогли составить мне компанию и не видят этой красоты.

Так и начался мой незабываемый отдых. Я загорала, купалась, спала, созерцала и ела все вкусности, которыми кормили везде. Я пробовала все, совершенно забыв о своей фигуре и контроле веса! Какой там контроль, когда такие вкусности, и где ещё поешь? Я уплетала за обе щеки мусаку (баклажаны, запечённые с бараньим фаршем) и саганами — жареный сыр, совлеки (шашлык). Ела впервые в жизни жареного осьминога и греческий салат, который особенно вкусный именно здесь.

Местные оливки, солёные, но очень полезные и без консервантов, просто лежали в пиалах. Ешь, пока пузо не лопнет. Греческие фисташки, с их особенным вкусом, я запивала местным пивом, счастливо поглядывая по сторонам на таких же сытых и довольных отдыхающих. Удивительные местные «козинаки» я запивала знаменитым греческим коньяком «Метакса», понимая, что жизнь удалась.

Русских туристов в отеле было немного. Мой английский был на уровне школьной программы, поэтому познакомиться и пообщаться с кем бы то ни было, у меня не получалось. Автомобиль взять на прокат, я тоже не могла, потому что машину водить не умела. Опять-таки из-за своей невезучести. Благо, в отеле предлагалось огромное количество всевозможных экскурсий, из которых я выбрала пару по приемлемой цене.

Гид настояний грек, родом с Крита, профессионал своего дела. Звали его Алексис. Я прилепилась к нему с начала самой экскурсии и впитывала каждое слово, будто губка. Алексис выделялся среди прочей братии гидов, потому что у него был горн. Да, да — самый настоящий блестящий горн. Я не сразу поняла, зачем он ему, пока не стала свидетельницей, как он мастерски дудя в него, собирает нас до кучи.

Один из самых знаменитых памятников древней цивилизации Крита это — Кносский дворец. Отдыхать на Крите и не посетить этот памятник старины, считай, что на свадьбе сидел не ел и не пил ничего. Это вам не просто какой-то захудалый дворец с тронным залом, десятками комнат и спален. Во дворце Кносса более тысячи помещений. Он являлся экономическим центром, вокруг которого простирался славный город Кносс. Я увидела священные рога из паролита, узнала, как правильно носить кувшины. Здесь же находился знаменитый «Носитель ритона» — юноша, держащий сосуд конической формы для излияний (излияния были частыми, следуя рассказу Алексиса, а вот работал кто в это время?). Мы увидели и стеатитовый ритон в форме бычьей головы, шлем из медвежьих клыков, пифосы с рельефным изображением быков, людей и спиралей. В тронном зале стоял каменный трон.

«Именно здесь, по приданию, жил великий и грозный Минотавр, который питался исключительно красивыми девушками и погиб от меча героя Тесея», — рассказывал Алексис. Я долго бродила по лестницам и среди колон, рассматривала фрески и думала о тех людях, которые здесь когда-то жили.

Возле дворца расположилось много всевозможных магазинчиков, наполненных многочисленными сувенирами. Я думала, что и через час оттуда не уйду. Хотелось все потрогать и рассмотреть. Не зря говорят, что в Греции все есть. В лавках было все — от оливкового масла, мёда, натуральной косметики и морских губок, до изделий из шерсти, кружевных скатертей, шёлковых и шерстяных ковров, от украшений из серебра и золота, керамических тарелок, до сандалий ручной работы. Я, с глазами полными восторга, накладывала в свою корзинку подарки для близких. Очень хотелось привезти хотя бы маленький кусочек этой замечательной и дружелюбной страны.

Если бы не Алексис и его горн, то я бы потерялась.

Как много интересного я увидела — не передать словами: и Венецианский порт, и крепость с рельефами крылатых львов над воротами, и величественный собор Святого Минаса, рядом с которой стоит старая церковь Святой Екатерины Синайской, где ныне размещается музей с картинами выдающегося художника Михаила Дамаскина. Возле каждой его иконы хотелось стоять и никуда не уходить, столько святости и красоты в них было.

Я увидела огромную скалу с церквушкой Пророка Ильи на вершине. Посетила Гортина — одно из немногих мест на Крите, где до сих пор живы оливковые деревья, которым около двух тысяч лет.

В этот день, уже поздно вечером, лёжа в своей постели и просматривая многочисленные фотографии, я чувствовала себя самой счастливой и везучей на свете. И впервые, за многие годы, я совершенно не заметила когда уснула.

На следующий день, быстро позавтракав и собрав с собой в дорогу немного еды, я прибежала в холл отеля раньше всей группы, с которой предстояло ехать на экскурсию.

— Калимера (что означает доброе утро по-гречески), — поздоровался со мной Алексис, улыбаясь своей белозубой улыбкой. — Уже готова ехать?

— Да. И просто горю от нетерпения. Во сколько отправление? — улыбнулась я в ответ.

— Ну, — он посмотрел на часы. — Ещё полчаса и отправляемся. Понравилась вчерашняя экскурсия? — он внимательно посмотрел на меня.

— Очень, — я мечтательно закрыла глаза, вспоминая вчерашний день.

— Сегодня будет ещё интереснее, — заулыбался Алексис. Вообще он много улыбался, и от него исходила доброта. И хотелось тут же улыбаться ему в ответ.

Я не заметила, как вся группа, отправляющаяся на экскурсию, собралась, и мы тронулись в путь.

Людей собралось прилично. На этот раз с нами были и дети. Решено было детей по пути завести в большой красивый аквапарк, в котором был ещё и океанариум. Их сопровождал аниматор. Дети счастливы, родители тоже. Мы же продолжили свою экскурсию и знакомство с прекрасными достопримечательностями Крита.

Есть на Крите, в номе Ласити, место у которого существует название, но нет подходящих слов для описания. На берегу живописнейшего залива Мирабелла, вид на который открывается с прибрежных гор, расположился небольшой остров, получивший итальянское название — Спиналонга. Когда-то он был важным стратегическим центром. До тех пор, пока греческое правительство не создало на нем лепрозорий.

На этот остров можно добраться на маленькой лодке всего за пять евро. Как только я ступила на этот остров, меня будто перенесло в те далёкие страшные времена.

Мне казалось, я слышу стон и плачь людей, которых сюда ссылали, заставляя забыть навсегда своих родных и близких. Попадавший сюда, оставался заживо погребённым в этих страшных местах. Пациенты, получающие нищенское пособие, жили впроголодь, в полной нищете. Кварталы, некогда красивого города в крепостных стенах, превратились в трущобы. Кто-то просто доживал свой век, а кто-то из больных уходил из жизни.

«Но, однажды, на остров прибыл ангел-спаситель, только без крыльев, в лице такого же больного 21 летнего юноши, бывшего студента юридического факультета. — Донеслись слова Алексиса. — Звали его Ремундакис. Отважный парень решил не опускать рук и яростно принялся бороться за права людей, которые жили на этом острове. Он рассылает приглашения во все близлежащие деревни и ворота страшной крепости раскрываются впервые для посетителей. Он отмечает Пасху с крестным ходом вокруг острова. Ремундаксис организовывает „Братство пациентов Спиналонги“ и отстаивает права больных. Находит врачей, которые оказывают помощь пациентам. Здесь открывают класс, в котором учат детей. Открывают свою пекарню, кофейню, парикмахерскую. Силами жителей острова, строится Церковь Святого Пантелеймона, в которой службу проводит священник волонтёр. Болезнь не тронула его. Он женит влюблённых, хоть это и запрещено законом. Заражённые этой болезнью, не имели право вступать в брак. Несмотря на все запреты, преграды и трудности, люди, которые здесь жили, старались быть сильными и счастливыми».

— А здесь любили по-настоящему? — неожиданно для себя самой спросила я у Алексиса.

— Да, — тихо ответил он мне. — Любили. Моя бабушка полюбила парня, а он заболел этой страшной болезнью. Она уехала за ним на остров. Здесь родился мой отец. Он был абсолютно здоров. Потом прошло время, и они смогли уехать с острова. Здесь родилось около двадцати детей.

— Алексис, а ты веришь в любовь? — я смотрела в его карие глаза, не отрываясь.

— Да, я верю в любовь, — глаза Алексиса горели огнём. — Но такую самопожертвованную, как была у моей бабушки, найти не могу.

Алексис глубоко вздохнул и, мне показалось, что где-то в глубине его глаз отразилась вся горечь этого острова. Он на минуту замолчал, потом, как будто сбросил что-то с плеч и принялся рассказывать дальше.

— Крошечная Спиналонга доказала, что можно жить и радоваться жизни при любых ситуациях. Самое главное, верить в то, что ты несёшь добро. Наконец-то было найдено лекарство от этой страшной болезни. Часть пациентов излечилась и благополучно уехали. Часть перевезли в инфекционные больницы Греции. Об острове забыли на долгие двадцать лет.

Алексис раздал нам маленькие свечи и помог зажечь их:

— Этот остров, принимая туристов, просит тишины в память о людях, которые здесь жили, любили и умирали. Я дал вам свечи. Пусть горят эти маленькие огоньки, напоминая нам о душах давно ушедших от нас.

Я до глубины души была потрясена. Поразительный памятник истории, который так красноречиво рассказывает о событиях, произошедших много лет назад. Мне казалось, я слышу, как шумит море, рассказывая о горе и счастье людей, живших на этом острове, об их стойкости и борьбе за лучшую жизнь и своё будущее.

Отъезжая от острова, ещё долго я видела свет от свечей в море.

Мы задержались дольше, чем планировали. Алексис предложил сократить путь, иначе аквапарк скоро закроется, а надо ещё успеть забрать детей. Я видела, как мы съехали с общей магистрали и по серпантину виляли среди гор. Погруженная в свои мысли, я не заметила, как заснула.

Вдруг, я больно стукнулась о стекло головой. Потирая тут же надувшуюся шишку я, вытянув шею, посмотрела вперёд и с ужасом увидела, как автобус виляет по дороге, буквально повисая над пропастью серпантина. Все начали громко кричать, испугавшись не на шутку. Какой-то мужчина вскочил со своего места и ринулся к водителю, который буквально повалился на руль, стараясь контролировать машину.

— Тормози, тормози, — кричал мужчина. Он пытался вывернуть руль, чтобы автобус не ехал по краю обрыва.

Я часто читала о том, что люди, которые побывали на волоске от смерти, видели картинки из своей жизни. Будто бы вся жизнь пронеслась, как кадры из диафильма у них перед глазами. У меня ничего подобного не было. Моё сердце, как мне показалось, просто перестало биться. Вполне возможно, оно «спряталось в пятки». Я видела искажённые и перекошенные лица соседей, их открытые рты и оцепенение, всеобщую «загипсованность».

Ничего не проносилось у меня перед глазами, кроме дороги и водителя, который старался остановить автобус.

Каким-то чудом, автобус остановился, уткнувшись в выступ скалы. Водитель тут же просто рухнул на пол с сидения и потерял сознание. Люди повскакивали со своих мест, с единственным желанием покинуть автобус. Все кричали, кто-то плакал. Алексис, придя в себя, старался всех успокоить, но лицо его было смертельно бледным.

— Проверьте пульс у водителя. Он что, умер?

— У него солнечный удар, — верещала женщина сбоку от меня.

— Он дышит хоть? Надо срочно в больницу. Боже, а как же дети? — схватившись за лицо, вопила, по-видимому, чья та мать.

Отовсюду доносились вопросы, и после первой волны страха появилась вторая. На сколько человек привык беспокоиться обо всем.

«Жизнь висела на волоске и, оставшись в живых, мы опять переживаем, но уже за другое», — подумала я про себя, без сил обмякнув на сидении.

В автобусе с нами не оказалось доктора.

Я вспомнила какой-то американский сериал о врачах и завопила громче всех:

— Без паники товарищи! Срочно поверните на бок голову водителю. Подложите ему под голову курточку. Можно влажную тряпку на лоб. Если это солнечный удар, то поможет. Но у него может быть от аппендицита до сердечного приступа. В любом случае, его нельзя передвигать, а нужно оставить до приезда скорой помощи в покое.

В автобусе перестали кричать и всё, что я говорила, тут же выполнили не сопротивляясь. Наверно, все подумали, что я врач. Сразу было принято решение, не ждать полицию, а срочно везти водителя в ближайшую больницу. Мужчина, который помогал удержать руль, оказался водителем такого же автобуса, только из Украины.

Он сел за руль, и мы тронулись в путь. Все с беспокойством смотрели на дорогу. Кто-то тихо плакал, всхлипывая и умоляя водителя ехать побыстрее, потому что у них дети.

Я ехала, сжавшись вся в комок.

«Ничего себе поездочка, — думала я. — И что это может быть? Везение? Или невезение? Не иначе какой-то знак. Видать рано мне ещё уходить из этой жизни, не иначе», — успокаивала я себя.

Сравнительно быстро мы добрались до больницы. Мужчины аккуратно вынесли водителя из автобуса. Алексис, надо отдать ему должное, очень оперативно определил больного врачам. Помощь водителю была оказана своевременно. И мы помчались за детьми, которые довольно балдели на лавочке, возле аквапарка. Они дружно ввалились в автобус и взахлёб рассказывали, как весело и здорово провели время. Глаза детей светились счастьем и радостью, и не меньше светились глаза их родителей, которые только что пережили такой стресс, а сейчас видят и обнимают своих чад.

Уже в холле отеля мы, все те, кто был на экскурсии, поздравляли друг друга и обнимались, словно родные, повторяя, что заглянули в глаза смерти и все так здорово обошлось.

Я вернулась к себе в номер и залпом выпила пол стакан коньяка. Совершенно трезвыми глазами, посмотрев на себя в зеркало, сказала:

— Не иначе в рубашке родилась! С крещением! — и рухнула на кровать без сил.

Время неумолимо бежало вперёд. Впечатление от приключения на экскурсии сменилось более яркими событиями.

Каждое утро, открывая глаза, я хотела, чтобы день не заканчивался, но, к моему сожалению, время моего отпуска истекало. Чемодан был почти упакован и завтра, рано утром, меня увезут из отеля. Буквально через несколько часов я приземлюсь в своём городе. Сказочная Греция с её историями останется у меня в памяти и в сердце. Об этом не хотелось думать. И я решила свой последний день провести на берегу этого красивейшего моря.

Я пришла на пляж и удобно умостила своё, обалдевшее от бесконечного поглощения пищи тело, в шезлонг. Время послеобеденное. В самый раз немного вздремнуть в тени бамбукового зонта, чтобы, как в народе говорят, «жирок завязался». Морфей почти накрыл меня своим плащом, как вдруг я услышала сбоку от себя кряхтение, сопение и негромкий хруст, как я поняла, соседнего шезлонга, на который кто-то умостился. Просыпаться совершенно не хотелось. Но я, лёжа с закрытыми глазами, усиленно делала вид, что сплю. Надеялась на то, что тот, кто хрустит и сопит рядом со мной вспомнить о совести и куда-то рассосётся подальше от меня. Но не тут-то было.

Глубоко вздохнув, я повернула голову, лениво приоткрыв глаза. Я увидела женщину, достаточно аппетитных размеров, которая уплетала чипсы, громко шелестя упаковкой. Обладательница пышной фигуры, совершенно не испытывала ни грамма комплексов по поводу своего веса. Откровенный купальник ярко-алого цвета был тому доказательством. На её предплечье красовалась татуировка в виде ангела с окровавленными крыльями. Жгучая брюнетка, с грудью шестого размера, правильными чертами лица и ярко красной помадой, которая делал её губы ещё более пухлыми и сочными, притягивала мой взгляд, словно магнит. Шляпа с большими полями из итальянской соломки очень грациозно сидела на её голове. На шее блестела внушительных размеров золотая цепь, и пальцы были унизаны не менее скромными перстнями с большими камнями.

Последние сомнения улетучились так и не успев совершить посадку на моем мозговом плацдарме, когда я утвердилась во мнении, что передо мной моя соотечественница.

Неожиданно брюнетка повернулась ко мне и совершенно будничным тоном, словно мы с ней знакомы с детства, проговорила:

— Наверное, сожалеете, что завтра уезжаете?

У меня думаю, в этот момент было совершенно идиотское выражение лица. Вся работа мысли отразилась на нем. Я постаралась взять себя в руки и спросила:

— Мы знакомы?

«Возможно вчера, когда я принимала участия в разных конкурсах, предложенных аниматорами, я познакомилась со столь колоритной барышней? А дегустируя, такое греками любимое вино „Рецину“ с привкусом смолы (как по мне, ужасно противное), я запамятовала сей факт?», — подумала я.

— Ой, нет, ещё нет. Аделаида, — с совершенно невозмутимым видом она уставилась на меня в упор.

«Имя какое-то странное», — подумала я.

— А вы, Анна, — ещё лучезарнее улыбнулась моя собеседница.

Имя моё прозвучало не так напыщенно, поэтому мне захотелось, почему-то съязвить:

— Уж никак не думала, что моё имя написано у меня на лбу.

— Мне имя, — продолжила Аделаида, не обращая внимания на мою колкость, — дала моя мать. Странное оно, не для привычного уха, — брюнетка улыбнулась ослепительной улыбкой и подмигнула мне.

Я захлопала ресницами, которые зачем-то нарастила перед поездкой. Ну, чего греха таить, хотелось быть краше, чем есть на самом деле. Мы же женщины, как считаем: «Наклею, наращу, добавлю и глаз от нас не отвесть, только бы ни натуральной».

А моя собеседница, тем временем, предалась воспоминаниям.

— Бабушка моя, скажу я вам, была из очень богатого и знатного рода. Может быть, слышали о принцессе Аделаиде Брауншвейгской?

Я не особо была сильна в истории, но, не желая выглядеть недоумком, кивнула и издала звук, который должен был определить степень моей осведомлённости.

— Так вот, имя Аделаида носят все женщины в нашем роду. В семье все называют меня Ида. Будем знакомы, — она протянула мне свою руку, которая к моему удивлению оказалась очень изящной. Ногти на её длинных пальцах были покрыты алым лаком.

— Вот вас, милочка, назвали в честь Анны Герман. Ведь так?

Я смотрела на свою новую знакомую во все глаза. Сон мой в одночасье куда-то улетучился. У меня возникло такое ощущение, будто она слышит то, о чём я думаю. Мало того, она откуда-то всё знает обо мне. Иначе, как она может знать, что моя мама очень любила певицу Анну Герман и действительно назвала меня в её честь.

Не дожидаясь моего ответа, Ида продолжала говорить, мило улыбаясь:

— Моя пра-пра-пра-бабушка была принцессой, Аделаидой Брауншвейгской. Как сейчас помню рассказы своей бабушки о том знаменательном дне «Легкий, свежий ветерок, примчавшийся до наступления розовопёрстой зари, игриво прошелестел в ветвях густой дубравы, издавна высившейся в нескольких лье от Дрездена. Под её тенистым покровом стоял замок Фридхсбург, загородная резиденция князей Саксонских, где и проживал бабушкин жених Фридрих, правитель сего благосклонного края Германии. Журчание ручья, бегущего между деревьев, трели соловья и лепет листьев, начинавшийся при малейшем дуновении ветра, гармонично сливались в единую мелодию, предвещавшую восход небесного светила. Караульные, выставленные на высоких башнях замка, провозгласили четыре, как лес огласился звуками рогов маркиза Тюрингского, который привёз принцессу её законному будущему мужу», — бабушку мою, то есть.

— Восхитительно, браво, Миледи.

Я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

Повернув голову, я увидела возле себя карлика. В нем роста было не больше метра. Рыжие кудри спадали ему на плечи, карие глазки, словно буравчики, сверлили меня в упор. Приоткрыв пухленькие губки, улыбаясь, он обнажил маленькие зубки, смешно сморщив носик. У него было все маленьким. На нем красовались красные штанишки и голубая рубашечка с пальмами. Одет он был хоть и по пляжному, но почему-то выглядел очень интеллигентно. В нем чувствовалась какая-то «породистость».

— Ну, право, Миледи. Я всегда восхищаюсь вашей памятью, — он умоляюще сложил перед собой ладошки, низко склонив голову.

Ида коснулась его волос и ласково сказала:

— Познакомься с нашей новой подругой.

— Ах, да! — воскликнул он. — Было очень неучтиво с моей стороны не представиться. Генрих.

Он забавно склонил голову в поклоне, словно гусар.

— А-Анна, — оторопело ответила я.

— Но, все-таки, какая была шумная свадьба у Вашей пра-пра-пра-бабульки, — карлик уселся на шезлонг Иды и болтал ножками, которые не доставали до земли.

— Я думаю, милый Генрих, когда веселье — всем радостно. Правда, когда не травят на собственной свадьбе, — усмехнулась Ида.

— Да, уж. Как можно забыть пурпурную свадьбу. Это я говорю о свадьбе, — Генрих повернулся ко мне, по-видимому, думая, что я должна знать о чьей свадьбе идёт речь. — Джеффри Баратеона и Маргери Тирелл. Спустя несколько часов после их бракосочетания, король был отравлен на торжественном приёме. И обвинили, — голос Генриха стал визгливым, — обвинили, естественно, Тириона Ланистера. А всё почему? Потому что он был карлик.

Неожиданно Генрих упал на грудь к Иде и затрясся в рыданиях.

— Милый, Генрих, ну зачем нам вспоминать те жестокие времена. Ведь каким смелым, хитрым и отважным был ваш пра-пра-прадед. Он выбирался из любой переделки. Сейчас мы живём совсем в другое время и это прекрасно! — успокаивала Генриха Ида.

— Но времена мало меняются. — Генрих поднял совершенно не заплаканное лицо и подмигнул мне. — Всё, как и прежде. Жажда наживы, ложь, зависть, гордыня и распутство.

— Это правда, — вздохнула Ида.

— Но мы насмотрелись немало причуд Королей, — засмеялась Ида.

— А помните, Миледи, однажды жена французского Короля Людовика ХIV, мадам Ментенон, захотела посреди лета прокатиться на санях? — сквозь смех проговорил Генрих. На его глазах выступили слезы.

— Кто же не помнит мадам Ментенон? — спросила Ида, со смешанной аффектацией самоудивления.

— Ей просто нужно было занять чем-то Короля, — объяснил Генрих. Он каждую ночь приходил к ней в спальню, и мы никак не могли увидеться. Утром следующего дня я еле успел спрятаться за потайной дверью, как Король послал за ней. В итоге, тем же утром для неё устроили многокилометровую «снежную» трассу из соли и сахара по дорогам Версаля.

— Да уж, грязь в Версале была всем известна в то время. Мнимая трасса не скрыла её и на день, — усмехнулась Ида. — А помните английского Короля Генриха VIII? Он решил сэкономить деньги и вместо серебряных шиллингов стал чеканить их из меди, покрывая затем серебром.

— Жадный сукин сын, — засмеялся Генрих.

— Серебро быстро стиралось, особенно на самых выступающих частях. К таким частям относился и нос Короля. Из-за этого вытертого носа его и прозвали все «старый медный нос».

От смеха слезы катились и у меня, потому что уж очень смешно Ида и Генрих, это рассказывали. Генрих копировал походку Короля и важно надувал щеки.

Насмеявшись вдоволь, мы немного помолчали, созерцая море и слушая его тихий шёпот.

— Надо верить в чувство, исцеляющее все вокруг. Это доброта и любовь. Ведь я правильно говорю, Анна?

Ида посмотрела на меня, и я совершенно автоматически кивнула ей, как китайский болванчик, которого часто ставят на торпеду в машине. И он кивает головой каждый раз, когда машина подпрыгивает на кочке.

Неожиданно Генрих спрыгнул с шезлонга и оживлённо воскликнул:

— Надо выпить!

— И то верно. Давай наше любимое, — поддержала его Ида.

Мгновенно в руках Генриха материализовался разнос, на котором стояло три бокала с какой-то зеленоватой жидкостью, пузатые стенки которых были запотевшие, будто бы их только что из морозилки. Трубочки салатового цвета, унизанные фруктами и миленький яркий зонтик довершал украшения коктейля.

— Негоже пить без тоста, — Ида уже взяла бокал в руку.

— Тост, тост, — подхватил предложение Иды Генрих.

Они вдвоём, в ожидании, уставились на меня. Я смотрела на бокалы и не решалась к ним прикоснуться.

— Берите, берите, — Генрих настойчиво всунул бокал мне в руку.

Стенки бокала, к моему удивлению, не были холодными. А вот дымок из бокала, с запахом мелиссы и жасмина, напомнил мне о доме. Мама всегда любила заваривать такой чай и пить его вприкуску с малиновым вареньем. И мне почему-то на душе стало легко и приятно. Из недр памяти пришли на ум стихи.

Вкус напитка оказался необычным, и я, не останавливаясь допила до дна.

В голове зашумело.

— Как красиво, — воскликнула Ида. — К слову о любви. Видите вон ту парочку, мило воркующую на берегу моря?

Мы посмотрели в сторону, куда показывала Ида и увидели мужчину и женщину, сидящих на берегу моря о чем-то мило беседующих.

— Так вот — это муж и жена. Он изменяет своей жене, но она об этом не знает. Более того, он хочет по приезду домой подать на развод. Но из его затеи ничего не выйдет, потому что буквально через минуту она скажет ему, что ждёт от него ребёнка.

Неожиданно мы услышали громкий радостный смех. Мужчина подхватил женщину на руки и закружил. Генрих довольный улыбался. Я в изумлении уставилась на эту странную парочку. Тревога змеёй заползла в мою душу, скрутилась клубочком и улеглась. «Бежать, надо срочно от них бежать, — билось у меня в голове. — Они сумасшедшие и я с ними сижу такая же, раз смеюсь их шуткам».

Я поёрзала на шезлонге, подумывая, как бы мне срочно уйти.

— Какая радостная весть, — воскликнул Генрих и у него в руках снова оказался разнос. Но на сей раз на нем стояли бокалы с жёлтой жидкостью. — Рождение ребёнка — это всегда так прелестно.

— Тем более, когда этот ребёнок в корне изменит жизнь своим родителям, — спокойно заметила Ида.

Слушая новых знакомых, ко мне наконец-то пришло осознание того, что меня разыгрывают.

«Конечно же, разыгрывают, не может быть иначе, — нашла объяснения я, всему происходящему. — Какая прабабушка и король? И они всему свидетели? Юмористы, одним словом. А может аферисты? — испугалась я».

— Я пойду, — решила я, наконец, вставить слово в их диалог. — Надо бы и вещи собирать. Завтра все ж таки уезжать.

Я старалась не смотреть на своих новых знакомых и суетливо, изобразила озабоченность и деловитость, пыталась встать и поскорее уйти.

— Анна, — сказала Ида. — У Вас чемодан на половину сложен. Зачем эта суета? Тем более, завтра рейс отложат. Успеете насидеться в аэропорту. А сейчас — наслаждайтесь морем. Ведь, когда Вы вернётесь домой — узнаете, что Ваша начальница попала в больницу и Вас назначат на её место. И в следующий отпуск, Вы сможете поехать спустя три года. Наверно, это известие порадует Вас.

Я ошарашенная, будто бы меня стукнули чем-то тяжёлым по голове, обмякла в своём шезлонге. Автоматически взяла бокал и сделала два больших глотка.

В моей голове, как-то защекотало, будто бы тысячи паучков перебирают своими лапками. Всё закружилось перед глазами какими-то цветными шариками.

— Вот Вы думали, милочка, почему Вам не везёт? — Ида закурила длинную сигарету, выпустив дым из изящных ноздрей. — Ведь Вы понимаете, что всё за Вас предопределённо в жизни. Вот, например, возьмём Вашу маменьку.

— Возьмём, — совершенно обалдев, уставилась я на Иду.

— Она должна была послушать Вашу бабушку и пойти замуж не за Вашего отца, а за того толстенького еврея, сына маменькиной подружки. Но Ваша маменька решила, что её любовь важнее и тем самым, сделал Вашу жизнь вот именно такой.

Ида повернулась в мою сторону и выдохнула мне дым в лицо. Тут же, перед моими глазами встал плавающий образ моей маменьки и толстого мальчика, который стоит, опустив голову, а она вычитывает его и грозит пальчиком.

— Хорошее это чувство, любовь! — всматриваясь куда-то вдаль, вздохнула Ида. — Только настоящая любовь — это, как правило, боль. Чаще увлечение и похоть принимают за любовь. Анна, — обратилась она ко мне, — как часто вам приходилось любить? Я знаю ответ на свой вопрос, — она подняла свою изящную кисть. — Но интересно услышать вашу версию. — Ида повернула ко мне своё красивое лицо и внимательно посмотрела на меня.

— Любила, один раз, — я пожала плечами. — Но мне не очень хочется об этом говорить.

Почему-то от воспоминаний у меня навернулись слезы на глаза и, противно защипало в носу. Казалось, это случилось вчера. Познакомилась я со своим будущим женихом ещё в институте. Учился он прискверно. Проще сказать, вообще не учился. Училась за него я. Так и выучила. Потом он не мог найти достойную его ума и человеческой натуры работу. Все было мелко, и он не хотел на это тратить своё время. Он жил постоянными проектами и планами на будущее. А я. А что я? Я его жалела. Считала, что у него все получится и, если его оставлю, он вообще пропадёт. Индивидуум — непригодный для жизни «в социуме». Ведь не пьёт и не изменяет. Он был пассивный во всем. К слову сказать, в сексе тоже. Так пронеслось четыре года. С ним я казалась себе сильной и не заметила, как он умудрился привить мне неуверенность в себе. Я и не думала о том, что достойна лучшего мужчины. Как-то сама собой началась подготовка к свадьбе. Нет, она не шла где-то отдельно от меня. К свадьбе готовилась именно я. Покупала кольца, выбирала себе платье, ему костюм, заказывала ресторан. Денег было не много, поэтому приглашала ограниченный круг друзей и родственников. До торжественного дня бракосочетания оставались считанные дни и…

И чуда не случилось. А случилась измена с моей подругой. Мы что-то отмечали, и на этой вечеринке произошло их фееричное соитие. Помню его взъерошенные волосы и пустые глаза. Теперь, спустя годы, я понимаю, что ему было все равно. Он даже не понял, что растоптал меня окончательно этим поступком. Я же перестала верить мужчинам и разуверилась в себе окончательно.

— Он сделал большое одолжение тем, что освободил тебя от себя, — голос Иды доносился издалека. — Кому нужны потраченные впустую годы?

Я шмыгнула носом и удивлённо уставилась на Иду.

— Милочка, не стоит расстраиваться, все закономерно. Все события имеют причину и следствие.

Я не понимала, откуда Ида знает обо всем, а в частности обо мне.

«Решительно надо позвонить домой, — подумала я. — И спросить у мамы, не собиралась ли какая-то её подруга на отдых в Грецию. Иначе, таким совпадениям я не могла найти объяснения».

— Маменька-то Ваша забрала из семьи вашего отца. А послушайся она вашу бабушку, — Ида махнула куда-то в сторону рукой, — и не было бы бегства вашего жениха.

— Значит, моё невезение, связанно напрямую с любовью моей матери? — скривившись, переспросила я, совершенно не веря словам Иды.

— Она любила, а за её любовь расплачиваешься ты, — Ида улыбнулась своей таинственной улыбкой.

— Ничего не понимаю. Откуда Вы все это знаете и откуда мне знать, что Ваши слова, правда? — я недоверчиво посмотрела на Аделаиду.

— А что тут понимать? — усмехнулась Ида. — Ваша маменька, желая получить любовь, просила: «Помогите мне силы все, какие меня слышат. Пусть мой Василий будет со мной» А то, что Василий оставил жену с маленьким ребёнком на руках, это её мало волновало. И никого не волновало. Ровным счётом никого. Нет, волновало, жену Василия. У неё на тот момент оставался ребёнок на руках и не было средств для существования.

— Какой ужас, — мне стало дурно от слов Иды. Я все больше не верила услышанному, голова кружилась, и настроение моё тоже улетучивалось с космической прогрессией.

— Так вот, вернёмся к вашей маменьке. Как вы думаете, кто откликнулся на её мольбу?

— Кто? — пролепетала я в полном смятении.

— Миледи, вы слышите? Она ещё спрашивает кто? — возмущённо всплеснул ладошками Генрих и закатил глазки.

— Конечно же, Темные силы, — воскликнула Ида. — Светлые, как всегда были чем-то заняты. У них вообще манера созерцать, а потом прощать. А человек ждать и терпеть не любит. Человек спешит куда-то все время. Причём во все эпохи. Ничего не меняется. — Ида тяжело вздохнула и посмотрела на морскую гладь.

— Ничего, Миледи, ничего не меняется, — сокрушённо вздохнул Генрих. — Вы как всегда абсолютно правы.

— Ничего не понимаю, какие силы? — я помотала головой, как будто бы от этого мозги мои должны стать на место. У меня в голове варилась каша. То мой парень, то мама, то моё невезение, а теперь, какие-то силы — б-р-р-р. Ничего не понимаю, — подумала я.

— Расскажите ей, Миледи. Пришло время ей узнать, — попросил Генрих Иду.

— Я попытаюсь объяснить, слушай внимательно. — Ида строго посмотрела на меня. — Человек создан Силами Света и наделён Душой и Духом, которые состоят из Светлой Энергии. Душа и Дух наделены Разумом. Силы Света желали развития человеку, чтобы он мог противостоять Силам Тьмы. Но не хочется человеку развиваться — хочется просто жить, есть, спать и ходить на удобную работу. Зачем ему напрягаться? Ни к чему совершенно. Зачем учиться, что-то преодолевать? Сколько таких? — Ида усмехнулась, и в её глазах загорелся злорадный огонёк. — Но хитрость в том, что в этом мире, просто так прожить не получится. Души не для того в этот мир приходят, чтобы просто поесть или поспать, или прожигать в праздности время отведённое на Земле. Души приходят сюда учиться, нарабатывать качества, опыт. Светлые силы отдают тепло, радость, свет. Темные, наоборот — питаются человеческими страхами, ищут рычаги давления на человека. Отсюда всякие экстрасенсы, маги и гадалки, с их атрибутикой и артефактами, поисками магических предметов. Они пособники и помощники Темных. Это они вводят человека в некий страх и обман. Темные питаются энергией людей, а когда она заканчивается — выбрасывают их за ненадобностью. Любая сильная личность попадает в сферу интересов Темных. Если её как следует напугать, то количество энергии будет намного больше, чем от простого обывателя.

— Милочка, во все эпохи и века идёт борьба Темных сил со Светлыми за души людей. Неужели Вы этого не знали? — Генрих удивлённо посмотрел на меня. — Как живёт человек, какие делает поступки? Вот таким силам он и служит.

Власть! Кому ж не хочется поруководить, когда все твои пожелания исполняются?

Избранность, принадлежность к элите, не по каким-то своим личностным качествам, а по наличию круглой суммы на счёту. Деньги! Человек боится нищеты. Страх потери — это благоприятная среда для Темных сил.

— Как Вы считаете, Анна, что готова отдать мать за то, чтобы её больной ребёнок выздоровел? — Ида задала свой вопрос и не дожидаясь моего ответа продолжала говорить. — Светлые силы помогут безвозмездно. Откуда-то берётся благотворитель, который помогает и ребёнка спасают. Темные силы, если помогут, потребуют взамен Душу. Они ничего не дают бесплатно. За любой их дар нужно рассчитаться: за улыбку — слезами, за радость — грустью, за сладость — горечью, за веру — отчаяньем, за любовь — одиночеством. У Темных свои расценки. Человек должен проснуться и не спать наяву. Быть светлым человеком — это служить людям, открыть сердце добру. Чем больше ты отдаёшь, тем больше ты получаешь взамен. Открытое сердце — это не значит потеря Разума и адекватности. Сколько людей, очень богатых, но с сердцами закрытыми для сострадания и помощи другому человеку. Они настолько «спят» наяву, что не отдают отчёта своему главному страху, потери своего блага, который они имеют. Они даже не понимают, почему у них нет детей, или наоборот — ребёнок болен. Они не читают знаки и не знают Закона Вселенной. Их Души давно в плену Темных сил и ошибаются те, кто считает, что после материальной смерти нет жизни. Глупцы! — Ида громко захохотал. От её смеха у меня взмокли ладони, а спине стало холодно.

— Они думают, что умерли и все, — смеялся вместе с ней Генрих. Он упал на спину и смешно дёргал ножками, держась за живот.

— То, как живёт Душа на Земле, какие проходит ступени развития — это и ждёт её после того, как Человек уходит из этого мира. — Ида глубоко вздохнула и отпила глоток своего коктейля.

— Анна, ты тоже спишь наяву, — Ида махнула рукой в мою сторону.

— Ничего я не сплю, — возразила я, словно капризная девчонка. Осталось только ножкой топнуть.

— Но ты ведь смирилась со своей невезучестью! Тебе удобно думать, что вот она — твоя жизнь среднестатистической женщины, без семьи и радости. Твоя жизнь обычна и пуста.

— Ах, Миледи, она ещё возражает. Конечно же, она спит.

— Нет же, говорю я вам, не сплю! — спорила я, чувствуя, что они правы и из-за этого я злилась ещё больше на себя.

— Браво, браво! — Генрих захлопал в ладоши. — Вы умеете злиться, Анна.

Он очень проворно запрыгнул на мой шезлонг и близко приблизил к моему лицу своё. — Смотри!

И я увидела где-то далеко-далеко, на дне его глаз, жаркий огонь и много корчащихся тел в этом огне. Они простирали руки вверх и молили о пощаде. От страха у меня все пересохло во рту. Я помотала головой, стараясь прогнать видения.

— Предлагаю перебраться к кому-то в номер, потому что скоро начнётся дождь. А я совсем не хочу мочить свою шляпу, которая дорога мне как память, — как ни в чем не бывало, предложила Ида, посмотрев на свои изящные часики. — Да и ужинать уже пора, не находите? Генрих, как тебе моя идея?

— Замечательная идея, — воскликнул Генрих. — Я даже знаю, чем буду Вас сегодня вечером баловать, Миледи.

— Не только меня, — Ида мило улыбнулась, повернув ко мне голову. — Ещё и нашу новую подругу Анну.

Генрих сделал поклон нам обеим.

Неожиданно я ощутила лёгкое похолодание. Солнышко резко затянуло тучами и море, до этого тихое и спокойное, вдруг начало волноваться. Стаями курчавых барашков волны набегали на берег, пытаясь обрызгать нас свой пеной. Они поднимались все выше и выше, казалось, что невидимая сила подталкивает их к берегу о который они разбиваются, и со стоном возвращаются назад в море.

Я собрала свои вещи и совершенно безмолвно поплелась за Аделаидой и Генрихом.

Почему-то, совсем на миг, мне стало дивным, что мы дружно направляемся ко мне в номер, при этом никто моего согласия не спрашивал. Почему я решила, что мы идём именно ко мне, я тоже не могла себе объяснить. Я просто была уверенна, что мы идём именно ко мне и все тут.

Открывая дверь своего номера, я на минутку замешкалась. Ощутив неясную тревогу в душе, как будто я открываю не простую дверь, а дверь в какой-то совершенно неведомый для меня мир, мир полный тайн, поиска ответов, страсти, страха и переживаний.

Я отчего-то зажмурилась, ощущая гулкие удары своего сердца, предчувствие. Вот что растревожило во мне все мои чувства.

То, что предстало перед моими глазами, повергло меня в шок. Это была совершенно другая комната: значительно больших размеров, высокий потолок уходил сводом вверх, тяжёлые плотные портьеры из золотой парчи закрывали огромные окна. Стены номера, ранее белоснежные, стали пурпурного цвета. По ним, переплетаясь друг с другом, извивались невиданные ранее мной растения, с большими огненными цветами, лепестки которых раскрывались и закрывались, при этом выпуская пахнущий сладковатой ванилью дымок. В комнате горел приглушенный свет из невидимых, для моего взора, ламп. В центре комнаты стоял большой круглый стол, покрытый шикарной скатертью, с золотой каймой и вышитыми вензелями, с драпировкой из фатиновой сетки и невообразимыми бантами, сервированный на три персоны.

Я остановилась, как вкопанная. Лёгкий толчок в спину вывел меня из оцепенения. В животе заурчало. Я ощутила, что голодна, словно волк. Возле стола крутился Генрих во фраке, на его шее висела алая бабочка на резинке, как мне показалось от трусов. А вместо брюк, надеты зелёные шорты.

Всю дорогу, пока мы шли в мой номер, он держал меня за руку и браво вышагивал рядом. «Как он оказался здесь? — удивлённо подумала я. — Может быть, когда мы сидели у моря, он отлучался, а я за разговорами не заметила его уход? — мучилась я в сомнениях».

Ида о чем-то мило беседовала с Генрихом, он же хихикал и проворно накрывал на стол.

— Я на минуточку в дамскую комнату, — Ида грациозно прошла мимо меня. — Носик, так сказать, припудрю.

Буквально через несколько минут Ида вернулась. При виде её, я просто лишилась дара речи. На Иде было надето ярко алое, длинное, вечернее платье, шлейф которого бесшумно скользил по полу. Её шею, сверкая и переливаясь всеми оттенками, украшало неимоверной красоты колье. Все это убранство довершала замысловатая причёска. В красиво уложенных волосах сверкали драгоценные камни.

Я не могла вымолвить ни слова. Она была просто великолепна, восхитительна и величественна, как настоящая Королева.

— Анна, — обратилась она ко мне. — И вам приготовлено платье. Идите скорее переодевайтесь.

— Какое платье? — еле слышно прошептала я.

— Обыкновенное вечернее платье. — Ида подкурила сигарету от зажигалки в виде старинного пистолета, которую ей учтиво поднёс Генрих. — Идите-идите. Я очень проголодалась, но начать ужин, когда не все дамы готовы, не позволяет этикет. Я жду вас. Поспешите. Генрих проводи Анну.

Невозможно передать словами, что я чувствовала в тот момент. Я была так заинтригована и поражена, что без малейшего возражения пошла за Генрихом. Он открыл дверь ванной, и я обомлела. Стильный салон, с великолепной мебелью, весь в зеркалах, золоте и стекле предстал перед моим взором. Ко мне на встречу вышли девушки, которые улыбались ослепительными улыбками. Они взяли меня под руки и усадили перед одним из зеркал. Буквально за считаные минуты, я стала другой. Я смотрела в зеркало и не могла оторвать глаз, такая я была красивая. Как только моя причёска была готова, подошли другие девушки и меня переодели в вечернее платье. Оно было великолепным, цвета утренней свежей розы. Украшения из топаза с бриллиантами переливались и завораживали нежным розовым блеском. Это была совершенно другая я.

Я с благодарностью посмотрела на девушек, которые совершили такое чудо. Прижав руки к груди, едва сдерживая слезы радости, я прошептала одними губами «Спасибо» и вышла из комнаты. Я чувствовала себя богиней, королевой, красавицей, божеством.

— Ну вот, — воскликнул Генрих. — Совсем другое дело. Дамы, прошу за стол. Уже все готово.

— Анна, вы обворожительны! Дайте, я полюбуюсь Вами, — Ида оценивающе смотрела на меня. — Раньше такие платья были в моде, и все девушки и дамы более спелого возраста, носили их. Сейчас, увы, мода утеряла былой шарм и благородство, но остались ещё балы. Если можно назвать эту жалкую пародию балом. Ведь умение преподнести себя, это не только платье. Генрих, ты по-прежнему не хочешь надеть брюки? — неожиданно Ида сменила тему.

— Миледи, позвольте не надевать. Ведь мои ноги совершенно не видны под столом. Не правда ли, Анна? — и он подмигнул мне.

— Да, да, это совершенно ни к чему, — поспешила заверить я Иду.

— Тогда за стол. Все за стол.

Ида подошла к столу, Генрих отодвинул её стул, и она грациозно села. Ту же манипуляцию Генрих проделал и со мной.

Когда мы все расселись, в воздух поднялась бутылка и сама по себе налила вино в наши фужеры. Я силилась разглядеть невидимые ниточки, которые проделывали этот фокус, но ровным счётом ничего не могла обнаружить. Я видела, что фокус с бутылкой не тревожит и не удивляет никого, кроме меня. Я постаралась тоже взять себя в руки и не реагировать бурно на волшебство, которое происходило с первой минуты, как я познакомилась с Аделаидой и с Генрихом.

— Дамы и Господа! — Ида подняла свой бокал. — Я хочу пригубить это великолепное вино по очень важному поводу.

Я и Генрих тоже подняли свои бокалы и с интересом слушали Иду.

— Каждому человеку важно любое приобретение. Приобретения бывают как материальные, так и духовные. Плохих приобретений не бывает. Каждый человек вносит в жизнь другого человека что-то важное. В природе действует Закон равновесия. Ты Ученик и тут же для кого-то Учитель. Сегодня мы приобрели друг друга. Кто кем для кого будет — покажет время. Я благодарна, что сегодня со мной вы, друзья.

Я смотрела на Аделаиду во все глаза и ловила каждое её слово. Мне казалось, что я ее знаю очень давно и по необъяснимой для меня причине, я не хотела, чтобы этот вечер заканчивался. Я хотела, чтобы он длился вечно.

— Сегодня, как никогда, замечательный ужин, — Ида с удовольствием посмотрела на стол. — Для нас постарались лучшие повара Греции, зная, что мы гостим в этой замечательной стране. Генрих, ознакомь нас с меню.

— Позвольте, Миледи, начать с напитка, — с очень серьёзным лицом воскликнул Генрих. Откуда-то на его лице появился монокль. Сегодня нам предоставлена честь вкусить вино J.P. Chenet. Это замечательное вино имеет свою историю, — прокашлявшись, он продолжил. — Анна, я надеюсь, Вы обратили внимание, что горлышко бутылки кривое? И этому есть объяснение. Однажды, Людовику ХIV подали к обеду бутылку вина, которую прислал ему поставщик двора, винодел Жан-Поль Шене. Вино было превосходное. Как и всегда. Когда послали за вином, то готовых бутылок не было, и Жан-Поль буквально с пылу с жару схватил бутылку у стеклодува. Когда же Королю наливали вино в бокал, то горлышко скривилось. «Король Солнца», так называли Людовика при дворе, — при этом Генрих презрительно сморщил носик, — отличался мелочностью и щепетильностью. Я его прекрасно помню, — Генрих покачал головой. — Принеприятнейший сукин сын: грязнуля, смердел, как боров.

— Генрих, — Ида брезгливо поморщилась. — Не вдавайся в эти подробности. Фу! Ты нам испортишь аппетит.

Генрих сделал испуганные глаза и продолжил.

— Так вот, Король рассердился и приказал доставить в Лувр самого винодела.

— Что это такое, Господин Шене? — сурово вскричал Людовик и ткнул пальцем в бутылку.

Бледный, трясущийся винодел не знал, что ответить, он прекрасно знал крутой нрав Короля и понимал, какая его ждёт участь. Но в тот день удача была на его стороне. На его счастье я был рядом и подсказал ему, что ответить Королю.

— О, Сир! — воскликнул Шене, — эта бутылка не кривая. Она просто склоняется перед блеском Вашего Величества.

Людовик любил даже грубую лесть подданных и тут же смягчился. Я это знал наверняка, усмехнулся Генрих.

— Да, да, действительно, она напоминает мне поклон наших фрейлин, — сказал Король.

Только мой друг винодел выдохнул, как новый вопль Короля огласил весь зал:

— Бог, мой! А это, что за вмятина?

Поль от страха остолбенел. Но, ваш покорный слуга — Генрих поклонился — был рядом и опять подсказал, что говорить Королю.

— А разве на пышных юбках Ваших фрейлин не остаётся вмятин от Ваших ласковых прикосновений? — хитро улыбаясь, спросил Поль.

Король рассмеялся и велел наградить остроумного и находчивого винодела.

Вот именно с тех пор, вина от J.P. Chenet, разливают только в бутылки с наклонённым горлышком, которые являются символом этого дома. Вино с неповторимым букетом фруктовых ароматов, стало символом французской элегантности и изысканности.

— Браво, Генрих, — воскликнула Ида. — Замечательный экскурс в то далёкое время. Вино, действительно, превосходно. Но все-таки, давайте насладимся едой.

Стол ломился от явств, а от запаха у меня заурчало в животе и я, сглотнув слюну голода, постаралась рассмотреть, что за блюда были поданы.

В большой пиале по центру стола стоял салат Цезарь с креветками и красной рыбой. «Хатаподи красото» — в народе ещё говорят «пьяный осьминог». Подали его с зеленью и помидорками черри. Прекраснейший, легчайший салат, как раз для цвета лица. А так же пастицио, с необыкновенным ароматом разнотравья и специй, дорадо с овощами, и безусловно, запечённая баранья нога с соусом из коньяка.

— Царский ужин, не правда ли, Анна? — воскликнула Аделаида. — Предлагаю насладиться, наконец-то, едой. Bonapettit!

— Bonprptti! — Генрих кивнул своей рыжей головой.

Сразу после этих слов две служанки в белых чепцах бесшумно вплыли в комнату, молчаливо ухаживая за нами, накладывали еду в наши тарелки.

Я не переставала поражаться грации и благородству Иды. Она с таким умением управлялась с приборами, как не каждый хирург умеет так филигранно орудовать скальпелем. «Пожалуй, я никогда не смогу стать такой, как Ида, шикарной и изысканной», — подумала я.

— Не стоит недооценивать себя, — неожиданно обратилась ко мне Ида.

Я никак не могла привыкнуть к тому, что Ида читает мысли, поэтому удивлённо посмотрела на нее.

— Я понимаю, что со школьной скамьи нам прививали комплекс неполноценности, — Ида отложила свой прибор в сторону. — Только ленивая газета не трубила об образовании и методах воспитания детей. Кто-то быстрее читал, кто-то умел лучше считать, кто-то рисовал, а ты нет? Все! Тут же ребёнка записывали в ряды троечников и неудачников. Нас уравнивали и гасили нашу индивидуальность. Душили её, так скажем, на корню, — Ида грустно улыбнулась и с сожалением посмотрела на меня. — Но сейчас Вы взрослая барышня. Стоит на жизнь смотреть свободнее. И Вы прекрасны в своей индивидуальности, непохожести ни на кого. Каждый человек — это редкий бриллиант, способный заиграть всеми гранями, если он сам этого захочет и приложит к этому усилия. Самое главное — это думать, мыслить, совершать поступки.

Слушая Иду, я понимала — так все и было. Вспомнился мальчишка из класса. Он плохо читал, но почему-то мог собирать радиоуправляемые самолётики, которые не делал никто в нашей школе. Он сам чертил свои чертежи. Он был молчаливым и очень улыбчивым. Неизвестно где он брал нужные детали и собирал удивительные самолётики, которые неимоверно долго могли летать в воздухе. Об этом знали несколько ребят. Мы всегда с радостью бежали к нему. Он с готовностью показывал нам своё очередное чудо. Мы, девчонки и мальчишки, бежали по полю, высоко задрав головы в небо, следя глазами за самолётиком и так радовались, что он долго парит в воздухе и не падает.

Почему-то в тот момент мы все были счастливы по-настоящему, тем неподдельным детским счастьем. И, пожалуй, никогда больше я не была так беззаботна, как в тот момент, запуская в небо этот дурацкий самолётик. Наверно, каждый, где-то глубоко в душе, хотел такой же бесшабашной свободы, полёта, невесомости. Тот тихий мальчишка был для нас исследователем, создателем. Наш одноклассник, который никогда не возмущался против оценок учителей и их мнения. Он был не погодам взрослым, своей мудростью и уверенностью. И мне порой казалось, он знает, что-то такое, только ему одному понятное и известное. А учителя, с завидным постоянством и упорством тыкали, что он плохо читает и ставили тройки.

Мне казалось, Аделаида сидит у меня в голове и перелистывает страницы моей памяти.

— Анна, важно уяснить одно, — Ида легонько коснулась моей руки. — Память — это то, что не даст забыть и поможет вспомнить о приятном. Плохое нужно выкинуть, выкинуть с тем мешком, который ты тянешь за собой. Жить надо сегодня, так, чтобы завтра ты помнила хорошее вчерашнее.

Я задумалась над словами Иды. Мы продолжили кушать в тишине, я наслаждалась едой и чудесным вином, от удовольствия чуть ли не мурлыча.

— Миледи, десерт готов. Подавать?

— Конечно, мы с Анной уже готовы насладиться сладким, — кивнула Аделаида.

Генрих подал знак рукой, и те же горничные бесшумно расставили десерт на столе.

— Дамы, вашему вниманию представлены следующие блюда. — Генрих важно шаркнул ножкой, а я еле успела прикрыть рот салфеткой, чтобы не засмеяться в голос. — «Бугаца с кремом» — сладкая пита, «кулицуния», которая хороша именно в этой стране, и, безусловно, пирог с орехами, который подаётся с изумительным, тающим во рту земляничным мороженным, украшенным свежим листочком мяты. — Генрих не удержался и облизнулся.

На большую трёхъярусную тарелку, из чистого серебра, были уложены всевозможные экзотические фрукты.

Мне хотелось попробовать все, и я так и сделала. Я ела, ела и ела, и не могла взять в толк, куда в меня столько влазит.

Насытившись досыта, мы вышли на террасу. Я открыла рот от пейзажа, который предстал перед моими глазами. Подойдя к перилам террасы, я увидела, что мы находимся на неимоверной высоте, на уровне орлиного полёта. Вокруг нас горы, скалы и казалось, будто бы мы висим среди облаков. Я в ужасе схватилась за перила, потому что у меня закружилась голова.

— Не пугайтесь, милая Анна. Я хочу, чтобы этот день Вы завтра вспоминали с добротой, — попыталась меня успокоить Ида, увидев мой испуг.

— Но мы висим практически в воздухе, — завопила я и упала в кресло, боясь пошевелиться. — Где мы?

— Совершенно верно, мы висим, — засмеялся Генрих. — Первые отшельники здесь поселились в Х веке, а вот монастыри начали строиться в ХIV. Мы находимся на севере Греции, в горах Хассия. 600 метров над уровнем моря. Всё это раньше было дном моря, но со временем от воды, воздуха, осадков и солнца, они стали похожи на массивные столбы, которые соединяют небо и землю. Смотрите, Анна, как здесь красиво.

— Но, как мы здесь оказались? — я была готова упасть в обморок и никак не могла прийти в себя. От таких сюрпризиков и сердечный приступ может случиться.

— Анна, Вы нам по-прежнему мало доверяете? — загадочно улыбнулась Ида. — Ведь все люди мечтают быть поближе к Творцу. Посмотрите, Вы так близки к нему, — Ида расставила руки и громко захохотала. — Посмотрите вон туда — она указала рукой, куда-то вдаль. — Видите? Там монастырь, который так и называют «Висящий в воздухе». Представьте, Анна, сколько труда и мук стоило монахам строительство монастырей на этих отвесных скалах. Монахи вели здесь очень суровую и простую жизнь, вдали от мирских искушений, довольствуясь совсем малым. Ведь если разобраться, то человеку не много и надо, — Ида приобняла меня за плечи. — Перестаньте всего бояться, Анна, живите и дышите полной грудью. Ведь жизнь — это такое счастье! Запомните это место, я думаю, когда-то вам захочется сюда вернуться. А вот и гость к нам.

Тут же на наши перила приземлился сокол с необычайно красивым опереньем. Светло-серебристые перья, с черными подкрылками, отливали синевой, глаза, как-будто обведены темной тушью. На его лапке прикреплён кожаный кошелёчек, из которого Ида извлекла небольшое письмо.

Маленький лист в её руках увеличился в размере, и она прочитала: «Дорогая, Аделаида! Рада приветствовать тебя на моей земле. Очень надеюсь, что ты и Генрих навестите меня в моих владениях. Тёмное отступает. Светлое побеждает. Твоя Элеонора».

Я совершенно ничего не понимала. Затаив дыхание, молча наблюдала за всем происходящим.

— Элеонора — моя сестра. Она королева этих мест и правила здесь ещё в ХIV веке. Именно она запретила отстреливать этих красивейших птиц, — пояснила мне Ида. Генрих пиши ответ: «Любимая сестра! Обязательно заедем к тебе. Поклон от Генриха. Тёмное отступает. Светлое побеждает. Твоя Аделаида».

Генрих не понятно откуда извлёк лист бумаги и перо. Монокль поблёскивал на его носу. Он старательно выводил каждую букву, опуская перо в чернильницу. Он сопел от усердия, периодически высовывая язык. Дописав письмо, присыпал его пудрой и протянул Иде.

Она же сложила письмо конвертом, и на сгибе закрепила золотую застёжку, на которой были выгравированы какие-то буквы. Я со своего места их не могла рассмотреть. Потом письмо в её руках уменьшилось и стало маленьким. Ида поместила его в кошелёчек на ножке сокола.

Аделаида погладила красивую птицу. Сокол гордо взмыл высоко в небо и улетел. Передать словами своё состояние я не могу. Все, что происходило со мной в этот день, казалось нереальным — таковым и являлось. Я, онемевшая и обалдевшая, сидела в кресле и не могла переварить в своей голове всё, что я вижу.

Аделаида стояла, опершись о перила. Ветер трепал её волосы. Она высоко подняла лицо, и мне показалось, что её белоснежная кожа светится нежным светом откуда-то изнутри. Ангел с крыльями на её плече ожил и улетел. Генрих вообще устроил себе прогулку по перилам, мурлыча какую-то песенку под нос.

Я смотрела на него, как заворожённая, совершенно не думая о том, что он может сорваться и упасть вниз. Всё было невероятным, не укладывающимся ни в моем мозгу, ни в моей фантазии, ни в моих мыслях. Я почему-то поняла, что находясь рядом с моими новыми знакомыми, по-другому и быть не может. Мне захотелось никогда не покидать этого места. Остаться здесь навсегда, на всю свою жизнь, на вечность. Я не хотела городской суеты, ненужных забот, ненужной работы, которая не приносит мне удовольствия. Я поняла, насколько моя жизнь пуста и совершенно не имеет смысла, в своей суете.

— Пришло время вернуться, — от слов Иды я вздрогнула. — Анна, просто закройте глаза и доверьтесь мне.

Я тут же выполнила её просьбу. Ида наклонилась и поцеловала меня. Открыв глаза, я увидела, что мы сидим на террасе нашего отеля. Генрих подал мне бокал вина.

От всего пережитого у меня немного кружилась голова. Я почему-то думала, что каким-то образом перерождаюсь. Как будто бы то, что во мне так долго спало спрятанное за семью замками, наконец-то вырвалось на волю.

Мы сидели в удобных креслах на террасе. Воздух освежал своей особенной пьянящей свежестью, которая бывает только после дождя.

Когда природа, благодаря своего Творца, ещё больше благоухает всеми своими немыслимыми запахами. Закат красив и воздушен, цвета шлейфа алого шифона Иды.

Рядом со мной сидела Ида и курила свою сигарету, с запахом каких-то пряных трав. Генрих, как ни в чем не бывало, расположился в соседнем кресле с совершенно беззаботным лицом.

— Анна, я хочу вам рассказать историю, — обратилась ко мне Ида. — Не судите меня строго, я не очень искусная рассказчица. Пожалуй, правду в ней искать не стоит. Потому что вымысел и правда, всегда ходят рядом.

— О, Миледи! — воскликнул Генрих. — Я не слышал никого, кто лучше рассказывает истории, чем Вы.

— Итак, — начала Ида. — Устраивайтесь поудобнее, потому что история моя не короткая. Помните, как Гоголь написал в своих «Вечерах на хуторе близ Диканьки»?

Немного помедлив, она прикрыла глаза, и продекламировала:

— «Последний день перед Рождеством прошёл. Наступила зимняя, ясная ночь, выглянули звёзды. Месяц величаво поднялся в небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы было весело колядовать и славить Христа. Морозило сильнее, чем с утра, но зато так было тихо, что скрип мороза под сапогом слышался за пол версты».

Генрих захлопал в ладоши. Ида кивнула головой и продолжила свой рассказ:

— Так вот, Рождество, о котором я хочу рассказать, было совсем другим. Целый день шёл снег. Казалось, что на небе разорвали пуховую перину. Снежные хлопья, словно лебяжий пух, сыпались и сыпались на дома, деревья, прохожих. Всё застыло под этим пуховым покрывалом, замерло и согрелось.

Рождество! Кто не любит этот праздник? Этот праздник наполнен особенным запахом: запахом мороза, мандарин, выпечки и зажжённых свечей. Машины нетерпеливо сигналят в свои клаксоны, разгоняя зазевавшихся пешеходов. Магазины зазывают своими красочными витринами, искушая побаловать себя и своих любимых покупками. Люди спешат в свои уютные дома. Всем надо закончить последние, праздничные приготовления. Накрыть на стол и встретить гостей, к которым на встречу выбегут радостные дети в надежде получить свои конфеты. Всеобщее веселье и радость от праздника. Все славят рождение Христа.

Одинокая девушка брела, не замечая ничего вокруг. Её тонкое, совсем холодное не по сезону пальтишко, продувалось насквозь. Вязаная шапка, из-за снега, выглядела, как колпак повара. Видавшие виды сапоги прохудились и промокли. Девушка шла, не разбирая дороги, далёкая от всеобщего веселья и радости, проваливаясь в снег, зябко кутаясь в свой куцый воротник. Пальцы покраснели от холода. Сухие, потрескавшиеся от мороза губы, были плотно сжаты, и казались тонкой ниткой на её лице.

Если бы кто-то посмотрел на неё, то опешил бы от той отрешённости, которая стоит в её печальных глазах и бездне в них, без конца и края. Большие пластмассовые очки от мороза закоченели и больно давили на нос. Глубокая, скорбная морщина залегла между её бровей. Нос от холода посинел и стал похож на синюю картошку. Возможно, если бы в этот момент ей повстречался кто-то из её немногочисленных знакомых или совсем незнакомых. Если бы окликнул её, позвал бы в свою компанию, пригласил бы в свой тёплый уютный дом, обогрел бы её заледеневшую от тоски и одиночества душу, то и не случилось бы всей этой истории, которую я вам рассказываю, — Ида сделала глоток из своего бокала и продолжила.

— Звали девушку Надежда. Не успела она оповестить мир своим криком, как сразу же была отвергнута своей матерью и отцом. Я говорю о её биологических родителях. Как по мне — это не родители, а не пойми кто. Просто проводники, через которых она на этот свет и попала. В любом случае, такой поступок я расцениваю, как совершеннейшую безответственность и подлость, — глаза Аделаиды зло сузились.

— Этим жестоким решением они обрекли Надю на жизнь, полную страдания.

По сути, Надя должна была научиться быть «бойцом». Но, увы, этого не случилось. Потому что мы понимаем — все люди разные. Будучи круглой сиротой, она воспитывалась в детском доме, в котором ей жилось несладко. По своей натуре она была девушкой замкнутой, пугливая, но с добрым сердцем, а это так не модно в нашем обществе. Внешность её была самой заурядной. Наде никто не рассказал, что красота человека заключается не во внешности, а в душе. Надя своей внешности стеснялась. На нападки своих сверстников отвечала молчанием и тихо плакала, убегая в конец школьного двора.

Воспитатели в детском доме были больше похожи на надзирателей, чем на добрых учителей. Они часто ругали и обзывали детей. Право голоса дети особо не имели, а порции оскорблений сыпались на их бедные головы, как горох.

— Вы, генетические уроды, дебилы, отпрыски алкашей и наркоманов! Единственное, что вас ждёт — это помойка и мусорка. Вас бросили ублюдки родители, которых и родителями нельзя назвать. Вы — акт незаконного прелюбодеяния. Из вас никогда ничего не получится. Это надо, чтобы Бог, наконец-то, повернулся к вами. А это маловероятно.

И всё в таком духе…

Ни о какой доброте и нежности, душевном тепле и поддержке не могло идти и речи.

Кто-то из сирот озлоблялся, кто-то, будучи «бунтарём», старался доказать обратное. У кого-то это даже получалось, но в пример их никому не ставили, не гордились.

Полное безразличие, отсутствие мотивации, злость, грубость и зависть, вот не весь перечень того, что видели сироты этого детского дома.

Надежда была кроткой и полностью уверовала в слова воспитателей. Она смутно представляла свою жизнь за стенами детского дома. Она, пожалуй, и не уходила бы никуда. Здесь плохо, но понятно. А что там? Покорность, граничащая с инфантилизмом. У неё не было ненависти. Чаще Надя была апатична, стараясь поглубже спрятаться от окружающей её действительности. Не было ни одной живой души, к которой она могла бы привязаться. Правда, появилась одна девочка. Она болела редкой болезнью. Надя жалела её и полюбила по-своему. Однако девочка вскорости умерла, и Надя осталась совсем одна. Но она научилась умело выдумывать себе другую жизнь, не такую, которая была у неё на самом деле. Это очень просто и помогало, когда было совсем невмоготу. В той другой жизни у неё были родители, которые её любили и собака, а ещё кошка и попугай. В той другой жизни её все любили, и она любила по-настоящему.

Взрослая жизнь совсем немилостиво встретила сироту.

Окончив школу, Надя получила комнату в общежитии при конфетной фабрике, на которую устроилась работать простой рабочей. Но даже этой маленькой комнатке, на самом последнем этаже, Надя была рада. Наконец-то она одна, и никто не берет её вещи и не надо прятать еду.

Когда лил сильный дождь, крыша промокала и вода капала с потолка. Надя ставила под капли миски и слушала, как шумит дождь за окном.

Однажды она набралась смелости и попросила комендантшу общежития как-то решить этот вопрос. На что получила очень чёткий и лаконичный ответ: «Кому, если чё не ндравится! (именно не ндравится!), может проваливать на улицу!»

На улицу Надя не хотела, поэтому молча терпела с жёлтыми подтёками потолок и капли на нём, панцирную кровать, которая была с неудобной и продавленной сеткой, почти касающейся пола. Всегда вонючий туалет и кухню, с занятыми конфорками и вечно спешащими соседками, которые курили и ругались со всеми, кто попадался им под руку.

Как-то на сэкономленные деньги Надя купила электрическую маленькую плитку. Тайком, чтобы никто не узнал, она пронесла её к себе в комнату и варила на ней незамысловатые блюда.

Мужчины никогда не обращали на неё внимания, настолько она была серой и невзрачной. Надю это расстраивало, но как всё изменить — она не знала.

«Ладно, вы родители меня бросили на произвол судьбы. Не дали мне любви и нежности, но хотя бы дали мне внешность», — так рассуждала Надя, рассматривая себя в маленьком зеркальце.

Отражение в зеркале совершенно её не радовало. На неё смотрела девушка с обыкновенным лицом, с небольшими серыми глаза, которые были лишены какого-либо блеска и с тусклыми волосами цвета серой пыли.

Надя понимала, что винить некого. Что жизнь её пуста. Одиночество, разъедающее душу, как серная кислота не давало жить и дышать. Она убедила себя, что впереди её не ждёт ровным счётом ничего хорошего, а выхода из сложившейся ситуации не видела.

— Знакомо ли Вам одиночество, Анна? — обратилась Ида ко мне. — Не сиюминутное, редкое вспыхивающее состояние. А одиночество в толпе? В паре? В обществе? Вы знаете, что одиночество — это болезнь вашего такого прогрессивного 21 века? Знакома ли Вам пустота, которая сгущается вокруг Вас, приобретая плотность непробиваемого цилиндра? Он закрывает Вас от окружающих, делая невидимой.

Люди разучились дружить, любить, поддерживать и понимать друг друга, а может они этого никогда не умели? Мы думаем, что когда выключаем свет, только тогда погружаемся в темноту. Нет, мрак может сидеть внутри нас. Сидеть и ждать, когда откроется дверь, чтобы он мог выйти наружу. Пожалуй, Анна, это страшнее Вашего невезения? — Ида грустно улыбнулась.

Я же всем сердцем сострадала бедной девушке, понимая, насколько мои стенания о невезучести смешны, на фоне её боли.

— О, Ида! Вы рассказываете очень грустную историю о бедной девушке, — воскликнула я, боясь пошевелиться. — Как же сложилась жизнь Нади? Я вся в нетерпении услышать продолжение.

— Не вдаваясь в подробности, какая капля стала последней в терпении Нади, я продолжу своё повествование. — Аделаида изящной рукой коснулась виска, поправив локон волос. — Надя вернулась домой после бесполезного брожения по улицам. Она закрыла дверь, разделась. Ей было слышно через стенку своей комнаты, весёлый смех и громкие голоса. Соседи активно отмечали праздник, но в её дверь никто не постучал. Только усталость и одиночество — два верных спутника на протяжении всей её жизни, сидели рядом с нею.

«Устала, не могу больше — пробормотала Надя».

От холода или волнения тело девушки дрожало. Она достала платье, которое купила недавно в маленьком магазинчике на углу. Наде оно показалось милым. Серого цвета в небесных незабудках, с маленьким кружевным воротничком. Немного помедлив, Надя надела платье. Трясущимися руками достала несколько упаковок таблеток и маленькую бутылочку коньяка.

Надя никогда не пила спиртное, но когда-то от кого-то слышала, что пьют его для храбрости. Она выпила немного коньяка, скривилась от горечи, которая обожгла огнём горло и язык. «Фу, какая гадость!» — сморщив нос, выдохнула девушка. Но пересилив себя, решила допить до дна. Вторая рюмка «пошла веселей», и Надя почувствовала головокружение. Главное не передумать, а довести задуманное до конца. Опьянев — стала смелее. И у неё появилась полная уверенность в том, что она делает все верно.

В скором времени, снотворное подействовало. Тепло и спокойствие разлилось по всему телу. Тишина. Звуки, которые были так сильно слышны, куда-то исчезли. Надя легла на кровать. Язык заплетался, став сухим, царапая нёбо.

— Каждый день, замерзая от пронзающей сырости.

Я глаза закрываю, что б досчитать до шестидесяти.

— И тьма накрыла её, — Ида замолчала.

Тишина стала пронзительной. Казалось, умолкли все птицы, и море замерло, застыв. Я боялась пошевелиться. Страх, ужас и боль сковали моё тело. Я только сейчас поняла, насколько мы люди безрассудны в своих поступках.

Насколько мы легко и жестоко можем скомкать свою жизнь, придумывая какие-то нелепые объяснения и причины. Ведь самое великое и самое непостижимое, что у нас есть — это наша Жизнь. Мы вечно жалуемся, мы всегда недовольны. Мне было стыдно за ничтожность и мелочность, за смехотворность нашего отношения к своей Жизни.

Ида молчала. Я уверена, что она знала, какие мысли были в данный момент у меня в голове. Аделаида сделала несколько маленьких глотков кофе, который услужливо принёс Генрих и продолжила:

— Надежда девочки Нади умерла вместе с ней. Девушка ощутила сильный холод. Казалось, что её морозит изнутри и снаружи. Надя открыла глаза и тут же зажмурилась от яркого, ослепляющего света.

— Где я? — подумала Надя.

И снова открыла глаза. Осмотрелась. Находилась она в комнате, белоснежные стены которой покрыты блестящей плёнкой. Совершенно без границ и углов. Как будто вокруг одно белое бескрайнее пространство. Стол, на котором она лежит, висит в воздухе. Нет привычных для глаз проекций. Нет ничего.

«Почему я не чувствую тело? Я умерла, — решила Надя. — Вот она загробная жизнь, о которой так много говорят. Вот она какая. Опять я одна».

Надя, приподняв голову, посмотрела на себя и увидела, что одета не в своё платье в цветочек, а в какое-то другое длинное полупрозрачное одеяние.

— Добро пожаловать!

От неожиданности Надя села и удивлённо уставилась на мужчину, красоту которого сложно описать. На вид ему было лет тридцать. Высокий, статный, с красивыми, благородными чертами лица, белизна которого казалась фарфоровой. Его карие глаза горели ярче звёзд на небе. Губы нарисованы величайшим художником Небесной Художественной Академии. Густые волосы волнами спадали на плечи. Костюм из чёрного бархата строгого покроя с золотыми пуговицам идеально сидел на его точёной фигуре.

Надя смотрела на незнакомца и боялась пошевелиться.

«Кто это? — думала она про себя. — Как мало изменилось. Я жива и всего боюсь. Я даже не решаюсь заговорить».

— Позвольте представиться, — мужчина галантно поклонился. — Я так много имею имён, что даже не знаю какое назвать Вам. Скорее всего, более привычное для вашего уха. Я Люцифер.

Я смотрела на Иду открыв рот.

— Она разговаривает с самим Люцифером? — шёпотом переспросила я.

Ида многозначительно улыбнулась и ответила.

— Милая Анна, если бы Вы, люди, могли поверить в то, что Дьявол чаще бывает среди вас, чем Бог, то не сомневались и не удивлялись бы встрече Нади и с ним.

И она продолжила свой рассказ, а я сидела с открытым ртом.

— Боже, — Надя в ужасе прижала руки к груди.

— Здесь нет никого, кроме нас двоих, — засмеялся красавец. — А теперь к делу. И первая плохая новость для Вас — вы таки мертвы. Если выразиться точнее, то мертва Ваша оболочка. Я говорю о Вашем теле, которое дано было Вам в этой жизни. Вторая плохая новость — Ваша душа попадёт в Ад. При чём, Вы собственноручно сделали все для того, чтобы мы с Вами сейчас говорили и предоставили мне честь сообщить Вам сие известие. Это меня несказанно радует, — он ослепительно улыбнулся. И есть хорошая новость. Опять-таки для Вас, не для меня.

— Какая? — Надя буквально выдохнула слова.

— По счастливому стечению обстоятельств, Вы стали миллионным самоубийцей в этом году. Именно в Рождество, каждый год, ведётся подсчёт. Как по мне так глупость полная, — недовольно скривился Люцифер. — Но, увы, ничего не поделаешь, приходится подчиняться правилам договора с Ним, — он многозначительно поднял палец вверх. — Так вот, вернёмся к Вам. Подведя подсчёты, мы выявили победителя, то есть Вас. Вы выиграли свой счастливый лотерейный билет. Вы имеете возможность от него отказаться. Процедура оформления души займёт немного времени, — он сделал непроницаемое лицо и посмотрел на Надю.

— Но Вы так и не сказали, какой приз я выиграла? — набравшись смелости спросила Надя.

— Да? — удивился Люцифер. — Мне казалось, я говорил. Приз, сущая безделица, — он махнул рукой.

— Но все же, я хотела бы услышать, — робко попросила Надя. Она смотрела на него во все глаза, боясь моргнуть.

— Вы можете выкупить свою душу у меня, — ответил он, прищурив глаза.

— Каким образом? — Надя запуталась окончательно.

— Условия выкупа просты. Вас подселят в два тела. Эти души уже формально мои. Но Вы можете их спасти и тем самым выкупить их у меня и свою душу заодно.

Надя удивлённо смотрела на Люцифера. Постепенно до неё начали доходить его слова.

— Вы хотите сказать, что я получу шанс вернуться назад, если спасу две души?

— Вернуться назад, увы, не получится, но вот не быть в моей власти — да.

— Тем самым я спасу свою душонку.

— Да, — презрительно скривил рот Люцифер. — Но Вы можете отказаться от приза. Зачем Вам эти лишние заботы, проблемы и трудности? Вы их не особо хотели преодолевать при жизни. Вы подумайте, стоит ли Ваших сил вся эта возня за никчёмные души, такие же, как и Ваша. Проще для всех, чтобы Вы отказались от приза, — и он посмотрел на свои изящные пальцы, всем видом показывая, как утомил его разговор.

— Мне надо подумать, — нерешительно пролепетала Надя.

— Нет! Нет времени на подумать! — грозно прокричал Люцифер. — Вы двадцать пять лет думали и ничего не придумали умнее, чем просто покончить с собой. У меня полно дел поважнее, чем ваши раздумья.

— Но я ведь… Мне надо знать, как я буду спасть их жизнь? Да и свою тоже, — попыталась возразить Надя.

— В чужом теле Вы будете семь дней. Как и что Вы будете делать — это Ваши заботы. Ровно через семь дней в 12.00 дня срок истекает и Вас перенесёт в другое тело и так два раза. Утомился я от всех этих разъяснений, честное слово, — недовольно надув губы, Люцифер закинул ногу на ногу. — Как все-таки тяжело с вами людьми. Вечно эти расспросы, уточнения. Что? Почему? Как? Когда я уже получу свой законный отпуск? — он, артистично вздохнув, взялся за голову.

— Я согласна, — тихо прошептала Надя, не поднимая глаз.

— Что? — переспросил Люцифер. — Отдать свой приз?

— Нет, — испуганно замахала руками девушка. — Я согласна спасти души, — чуть громче ответила девушка. — Попробовать, спасти.

Если бы Надя в этот момент посмотрела на мужчину, то от страха онемела бы или окаменела. Ненависть и злость исказили красивое ранее лицо.

— Будь по-твоему, — громко крикнул Люцифер.

Тут же в воздухе материализовалась пластина из непонятного сплава, которая гибко меняла форму. На ней, что-то было выгравировано. Буквы горели огнём. Люцифер подошёл к перепуганной до смерти девушке. Надежда почувствовала сильный жар от него, который буквально заполнил всю её сущность. Вблизи Люцифер был ещё красивее. Такая красота страшит и порабощает.

— Подпишите здесь, — он указал, какой-то палочкой внизу свитка.

— Но чем? — Надя не успела удивиться, как в её руке оказалось чёрное страусовое перо. Она, повинуясь, поставила внизу свою подпись. Тут же невидимая рука взяла её палец, и девушка вскрикнула от острой боли. Надя в изумлении увидела, как с её пальца капнули две капли крови на пластину. Палец Нади погрузился в какую-то массу приятную на ощупь, чем-то напоминающую желе и не желе. Но обо всём этом Надя не успела даже подумать, как все вокруг завертелось, закружилось, и тьма накрыла девушку.

— На море особенно красив закат, — Ида, не отрывая взгляд, смотрела на заходящее солнце. Небо было ясным, после дождя, как будто с него смыли все тёмные краски. — Хоть свежесть вечерняя и пьянящая, но я предлагаю перебраться в комнату и там продолжить нашу занимательную беседу, — предложила Ида.

Не дожидаясь моего ответа, она и Генрих двинулась по направлению комнаты. Я, предпочитая не спорить, молча последовала за ними.

Вместо стола, посреди комнаты стоял большой круглый диван из тёмного бархата с пушистыми объёмными подушками. Прозрачный балдахин с подхватами из-за своей воздушности и невесомости, казалось, соткан из паутины летучей мыши. Золотые вензеля покрывали резные деревянные ножки. Диван был необыкновенной красоты и более привычных для нас размеров. На нем могли свободно улечься человек двадцать.

Возле дивана, по кругу стояли несколько низких, стеклянных столиков из хрусталя, на которых в изобилии, в красивых хрустальных вазах, лежали экзотические фрукты, сладости, мороженое. В фигурных кувшинах были налиты напитки. Свет в комнате по-прежнему был таинственно-приглушённым и лился из невидимых светильников.

— Анна, идите ко мне, — Ида легла на диван и похлопала рукой рядом с собой. — Здесь, я думаю, нам будет удобно продолжить наш разговор.

Я без возражений приняла её приглашение. Тут же Генрих подал мне серебряный фужер с замечательным фруктовым вином, вкус которого я никогда ранее не ощущала.

— Ида, удивительную историю Вы нам рассказываете, — обратилась я к ней. — Я жду с нетерпением продолжения.

— К девушке Наде мы вернёмся и очень скоро, — улыбнулась Ида. — Какая все-таки жадная человеческая натура. Жадная ко всему. Человеку важны удовольствия и наслаждения. Даже Вы, Анна, сейчас горите и жаждите продолжения. А ведь это искушение. Искушение услышать, что будет дальше, — засмеялась Ида.

— Вы правы, Ида. Я хочу услышать, — ответила я. — Я хочу услышать и насладиться и Вашим рассказом, и Вашим обществом, и Вашими угощениями. Более того, я хочу, чтобы этот вечер не заканчивался никогда. Я безмерно счастлива, что познакомилась с Вами и с замечательным Генрихом.

Ида внимательно на меня посмотрела и, коснувшись моей руки, продолжила:

— Я надеюсь, все знают город Вавилон. Одну из колыбелей цивилизации, — лицо Иды стало таинственным, как в прочем каждый раз, когда она предавалась воспоминаниям. — Жил в то далёкое время историк Геродот. К его словам не нужно относиться слишком серьёзно, — усмехнулась Ида. — Но, зерно правды в них есть. Так вот, он писал в своих записях, что все женщины этого города должны были раз в жизни явиться в храм богини Мелитты. Это богиня женского начала, — пояснила Ида.

— Там девушки дожидались чужестранцев, которые, чтобы заняться с ними сексом, бросали им на колени определённую сумму денег. Эти деньги жертвовались на нужды храма. Любая желающая девушка могла продолжить «карьеру» и стать жрицей богини. Девушка жила при храме, удовлетворяя клиентов, после чего могла легко окончить «карьеру», с лёгкостью выйдя замуж. Будущий муж обязательно интересовался, сколько мужчин посещало девушку во время её службы.

— Чем больше, тем лучше? — предполагая правильный ответ, переспросила я.

— Совершенно верно, — улыбнулась Ида.

— А евреи могли продавать свою дочь любому человеку в наложницы, — Генрих расположился у ног Иды. — И неизвестно, сколько бы существовал этот обычай, не появись Моисей, — говоря это, Генрих хитро улыбался.

— Да, да. Именно Моисей официально запретил продажу дочерей, — продолжила свои воспоминания Ида. — Но, право себя продавать, осталось у еврейской женщины. Они сидели вдоль дорог, прикрытые покрывалом. При виде возможного клиента, женщины бежали за ним, убеждая его «купить» их. Что касаемо страны, в которой мы с вами отдыхаем, то здесь, во времена древней Греции, процветали все виды проституции. В честь Афродиты и Диониса, устраивали колоссальные оргии с участием знаменитых гетер, девственниц и рабынь. Это было, воистину, красивое, развратное и пышное зрелище.

— На такие празднества съезжались чужестранцы чуть ли не со всех концов света, — мечтательно закатил глазки Генрих. — Гетеры, рабыни и рядовые проститутки, после таких праздников, ходили в раскоряку, но кошельки их рвались от обилия монет.

— Вот именно тогда и появились гетеры. — Аделаида подняла указательный палец вверх. — О, это была отдельная каста среди проституток. Эти женщины были невероятно умны, красивы, образованы. Отдаваться или не отдаваться мужчине — это был полностью её выбор. Эти девушки могли на равных беседовать с известными философами, политиками, богачами и правителями стран о смысле жизни, общественном порядке и о том, как обустроить Грецию.

— Да, да, я читала об этом, — закивала я головой.

— Мы видели это все собственными глазами, — серьёзно сказала Ида.

Я молча уставилась на неё.

— Гетеры занимали особое место в жизни греков, — не замечая моего изумления, сказала Ида. — Им посвящали песни, с них лепили статуи, а их едкие изречения собирали, записывали и слагали легенды. Правда, во времена правления Людовика IХ начались гонения этих дам. Он рьяно принялся гнать распутных женщин за пределы Франции. Но его старания ни к чему не привели. Есть мнение, что благодаря гонениям Людовика, к публичным женщинам стали хуже относиться. До этого, проституция считалась обычным явлением, — констатировала Ида.

— В каждой стране обязательно был такой правитель, который пытался искоренить это явление, — вступил в разговор Генрих. — Кара была страшной. Их сжигали, отрезали носы или клеймили. Но даже эти страшные наказания не мешали женщинам продолжать заниматься своим ремеслом.

— Но это не удивительно. Ведь развитие любых услуг зависит от спроса на эти услуги. Ведь так Генрих? — обратилась к нему Ида. — Налей ещё вина, мой друг.

Она протянула свой фужер, и Генрих наполнил его вином.

— Тогда почему мы осуждаем только девушек, которые этим занимаются? А как же мужчины, которые пользуются их услугами? Мы говорим об уважении к самому себе. Ещё ни одна проститутка насильно в постель к себе никого не укладывала, — усмехнулась Ида. — Каждый, кто покупает её тело, делает это вполне осознано, находясь в здравом уме и твёрдой памяти. Поэтому должен предвидеть результаты своего поступка. Но, увы! В моменты похоти мужчины забывают обо всем.

Максимельян Робеспьер, мой замечательный друг, придумал выход для своей семьи. Его младший брат пристрастился бегать в бордели. И сколько с ним не проводилось бесед и наставлений — ничего не помогало. Пока его не повели в больницу и не показали гниющих заживо от сифилиса пациентов, — Аделаида брезгливо сморщила носик. — Помню, как он бежал из той больницы, просто не оглядываясь. Этот урок он запомнил надолго, — засмеялась Ида.

— Если бы люди были целомудренными, ответственными, преданными, не изменяли, не предавали, не прелюбодействовали, то даже этот вид услуги имел бы совершенно другое развитие и форму. Но вернёмся к нашей девушке Наде, которая подписала договор о спасении своей Души. Но прежде, я хочу Вас познакомить ещё с одной девушкой, которая сыграет немаловажную роль в жизни Нади, а Надя в её.

Ида закурила сигарету и продолжила рассказ.

Соня

Соня открыла глаза и уставилась на пустую дорогу. Вокруг ни души. Она сидела совершенно одна на остановке. Дорога и поле, покрытые снегом. Вот что открывалось её взору.

— Повымерли, что ли все? — спросила она вслух. — Ну да, праздники, — ответила Соня, обращаясь к невидимому собеседнику.

Зябко поёжившись, она плотнее запахнула короткую шубейку из искусственного меха, когда-то белого цвета в чёрное пятнышко, выкрашенного под неизвестного зверька. Натуральным в ней был только воротник. Соня в этой шубке уж очень себе нравилась, и казалась по-королевски красивой. Когда-то она действительно была симпатичной девушкой. Когда-то, очень давно. Сейчас, в свои двадцать три, она выглядела старше своих лет из-за образа жизни, который вела. Сигарет, частых излияний, и ночных шатаний.

Вокруг глаз появились морщинки и тёмные круги. Небольшой, но достаточно глубокий, шрам над бровью остался после какой-то драки. Взгляд её больших голубых глаз был чаще пустой и потухший. Даже волосы цвета мёда не делали их живее. Единственное, что осталось от прежней Сони, это — длинные, стройные ноги, которыми она гордилась, как единственным своим украшением и всячески выставляла их напоказ.

Короткая юбка едва доходила до середины бедра, поэтому на скамейке сидеть было невыносимо холодно. Демисезонные сапоги ботфорты из тонкой кожи, казалось, примёрзли к коже ног, и от этого было ещё холоднее. Высокий каблук и платформа, совершенно не спасали от мёрзлой земли. Ноги закоченели, задеревенели и болели невыносимой болью. Она решила встать и немного походить, чтобы согреться. Но её попытка не увенчалась успехом. Замёрзшие ноги плохо слушались. Сделав буквально шаг она поскользнулась и упала, больно ударившись коленкой. Соня взвыла от боли.

— Сегодня говняный день. Говнянейший. Не день, а дерьмо, дерьмище, — бормотала Соня себе под нос. С трудом поднявшись, она заковыляла к скамейке. Отогнув край ботфорта, Соня завопила:

— Так и знала, что порву, — на коленке зияла дырка. — Никакие сапоги не спасли, — досадовала Соня.

Содранная коленка кровоточила, щипала и саднила противной болью. Соня закрыла глаза. В голове была совершеннейшая пустота, только тоненькой красненькой ниточкой пульсировала одна мысль: «Клиента, надо срочно клиента».

— Я не хочу здесь сдохнуть! Я уже замёрзла, как сосулька, — бормотала Соня себе под нос. — А этот, козел, — она кому-то невидимому погрозила кулачком. — Высадил, сволочь. Хоть бы до города довёз. Теперь сиди тут, замерзай.

Трясущейся рукой Соня извлекла из кармана мятую пачку. Долго чиркая зажигалкой, которая кроме искры ничего из себя не выжимала, девушка зло ругала весь мир. Соня снова нетерпеливо потрясла зажигалкой и наконец-то получила долгожданный огонь. Прикурив, затянулась и с удовольствием выпустила дым.

— Нет, это совершенно не смешно. Я замерзаю, — пробормотала Соня. Она вскочила и энергично замахала руками. Подпрыгнув один раз, она тут же снова села на скамейку, завыв от резкой боли в замёрзших ступнях.

Почему-то вспомнился вчерашний клиент. Игорь опять выгнал на работу, не дав полежать дома в тепле. Соня долго стояла на холоде. На её счастье рядом остановилась приличная машина, по меркам Сони. В ней сидел полный мужчина. Для любой девушки, занимающейся такой не простой работой адекватность клиента — это, пожалуй, самое главное. Потому что придурков и извращенцев Соня уже насмотрелась. Так вот, этот мужчина, практически не смотря на Соню, договорился с нею о цене. Соня сказала бы дешевле, так ей хотелось в теплоту машины. Но он не стал торговаться и с названной ценой согласился. Привёз её к себе домой. Дом у него был большой, с банькой. Отогрелась Соня, наелась и работу свою сделала.

«Эх, ляпота!» Мужик попался на редкость нормальный. Дал денег больше, чем она запросила. Соня сначала своим глазам не поверила. Подумала, что после такого клиента неделю можно дома посидеть. Так нет! Игорь все деньги забрал и тут же проиграл, а сегодня опять на работу выгнал.

«Сам бы пошёл, поработал. Говорит мне ещё: „А что там сложного? Легла, ноги расставила и балдей!“ Сволочь! Сам бы попробовал. Вертеться, как вошь на гребешке. — Слезы боли, горечи и обиды выступили на её глазах. — И такси не вызвать. Разбился мобильник, а новый купить то не за что. А за что его купишь, если лавандос весь Игорь забирает?»

Вдалеке показалась машина дальнобойщика. Вытерев слёзы и шмыгнув носом, Соня, не чувствуя своего тела, на деревянных ногах, побрела на середину дороги. Она энергично махала руками, стараясь привлечь к себе внимание водителя.

— Боже, помоги. Останови его, — шептала Соня в отчаяние. — Я брошу курить, я не буду больше стоять на дороге, пусть он остановится, — давала клятвы Богу Соня.

На её счастье, то ли Бог её услышал, то ли водитель попался сердобольный, но машина остановилась, и дверь кабины открылась.

Соня, еле управляя своим замёрзшим телом, вскарабкалась в тёплую кабину и без сил рухнула на сидение.

В кабине было тепло и уютно, как-то по-домашнему. Пожилой водитель с сочувствием смотрел на неё.

— Что это ты, дочка, совсем раздетая, посреди поля, в такой мороз прогулку себе устроила? — доставая термос, спросил он.

Соня не могла говорить. У неё «зуб на зуб не попадал». Она чувствовала, как её тело оттаивает, и на смену холоду пришла боль. Казалось, миллион иголок одновременно впилось в руки и ноги.

— Да, вижу ты совсем замёрзла. На вот, попей горяченького.

В кабине вкусно запахло куриным бульоном. Водитель налил его в кружку и протянул Соне.

Соня взяла кружку двумя руками. Пахучий, горячий бульон напомнил ей о родном доме. Она, обжигаясь, делала маленькие глотки, стараясь не разреветься.

— Я, Пётр Михайлович, — представился водитель. — Все называют просто Михалычем и ты можешь так звать. В его глазах светилась доброта и что-то такое ещё, Соня не успела разглядеть.

— Ты не только замёрзла, но ещё и проголодалась. Держи бутерброд. Он достал пластмассовый судок, в котором лежали стопочкой нарезанный хлеб с колбасой.

— Бери! Не стесняйся. Меня жена никогда в дорогу с пустыми руками не отпускает. Приучила, чтобы на обратном пути тоже себе делал бутерброды и суп, — заулыбался Пётр Михайлович.

— А вообще, тебе повезло, дочка. В праздник мало кто работает.

— Спасибо, спасибо вам огромное, — набитым ртом благодарила его Соня. — Вас точно ко мне сам Бог послал.

— Всё возможно, дочка. А вот кто тебя выгнал на улицу в такой мороз, не иначе — сам Сатана? — Пётр Михайлович спрятал термос и внимательно посмотрел на Соню.

Лицо у мужчины было доброе и морщинки возле глаз расходились лучиками, так свойственно часто улыбающимся людям. В его взгляде было столько сочувствия и доброты, что Соня опустила глаза.

— Ты сапоги свои сними, да возьми плед. Он сзади, у меня в спальнике лежит. Закутай ноги. Растереть бы их водкой, но не пью я спиртного, а когда и вожу, то на взятки раздаю. Как зовут тебя? И куда едешь-то? — Пётр Михайлович расспрашивал, а Соня не могла проглотить комок в горле. Она давно забыла заботу и сочувствие к себе.

Пётр Михайлович медленно тронулся с места. Соня тем временем, еле стянула с себя сапоги, достала плед и завернулась в него полностью.

Отогревшись, и немного придя в себя, она заговорила:

— Зовут меня Соня. С мужем я поругалась. Он рассердился на меня и высадил из машины.

— А, вдруг, он вернётся за тобой? Вдруг волнуется, куда ты пропала? — забеспокоился Пётр Михайлович.

Соня горько усмехнулась. Она сочинила эту ложь, понимая, что не может сказать этому доброму человеку всю правду.

— Я два часа сидела, он не вернулся. Не было, как назло, ни автобуса, ни машин, а его и подавно не было.

— Ну и времена. Ну, молодёжь! — сокрушённо качал головой Пётр Михайлович. Как так можно? В мороз, посреди поля? Ну поругались, с кем не бывает. Привези домой, отдай родителям, и совесть твоя будет чиста, серчай себе дальше сколько влезет. На дороге нынче не спокойно, много всякой шантрапы ездит.

— Нет у меня родителей, — тихо прошептала Соня, шмыгнув носом. — Кроме него и нет никого.

— Надо ж тебе такое, сирота, — жалостливо посмотрел на девушку Пётр Михайлович.

А мне вот с женой Бог детей не дал. Сколько не просили, так вдвоём и живём, заботимся друг о друге. Уже тридцать пять годков вместе. Как же ты сама, одна одинёшенька?

— Да вот так вот, сама. Думала, родители мужа станут родными. Да не пришлась я ко двору, — говоря все это, Соня и сама верила в свои слова. Ей было искренне себя жалко.

— На самом деле все было в точности наоборот, — Ида сделала глоток вина.

Я же слушала не перебивая, открыв рот.

— Родители Сони любили её всей душой и сердцем. Любили, как любят родители своё долгожданное дитя. Они старались дать дочери все самое лучшее. «Чтобы не дай Бог не хуже, чем у других». Репетиторы, танцы, музыка, новое платье, новые туфельки, все самое лучшее. Нет денег? Ничего. Займём, пойдём на вторую работу. Только, чтобы дочка улыбалась. Чтобы была самой красивой, любили друзья, были довольны учителя. И учится она у нас и старается. Почему ж не побаловать? А Соня росла и требовала, взрослела, наглела и врала. Врала везде — дома, в школе, подругам, учителям. Оттачивала своё мастерство. Девушка она была симпатичная. С большими небесно-голубыми глазами, которые умели смотреть так чисто, невинно и искренне. Стройная. Писала стихи, на гитаре играла. Парням нравилась. С ними гулять начала рано, а как первый секс случился, ей 14 лет было, так как будто бы все замки открылись. Сначала бесплатно, ради азарта и интереса. Потом, когда поняла, что ей готовы заплатить за внимание, спала уже за деньги.

Школу окончила и в институт родители устроили. Только учиться Соне не хотелось. Не интересно ей было на парах сидеть — «штаны просиживать». Тем более ночь бессонная была, да и в кармане у неё денег больше, чем её родители в месяц зарабатывают. Это ведь первый курс института, взрослая уже, сама во всём разберётся, без чьих-либо советов и наставлений.

Неожиданная беременность свалилась на неё, как снег на голову. Хорошо, живота не видно. Думала, думала, Соня и придумала. Поехала в ближайший посёлок городского типа и там тихо себе родила ребёночка. Здоровенькую девочку. Однако утром, когда врач пришёл на осмотр, Сони и след простыл. Соня уже на паре в институте сидела, как ни в чем не бывало. Грудь потуже перетянула, чтобы молоко быстрее перегорело. И дальше жизнь понеслась по своим законам и правилам. И смотрела Соня на всех чистейшими, голубыми глазами.

— А детки-то у тебя есть? — Спросил Пётр Михайлович

— Нет, ещё нет детей, — Соня смотрела в окно и видела, как мелькают стволы деревьев, кое-где покрытые снегом. — Хотелось бы, но на всё воля Божья.

— Ну, детки как появятся, и наладится у вас жизнь с мужем, — давал водитель советы.

Он ещё о чем-то говорил, но Соня не слышала его. Она думала о своём, о девичьем.

Соня вспомнила, как родила второго ребёнка. Парень, с которым она встречалась, тоже учился с ней в институте. Он был уверен, что кроме него у Сони нет никого.

И узнав о её беременности, поговаривал о свадьбе. Но у Сони на этот счёт были совсем другие планы. Когда парень уезжал домой к родителям, она ходила на встречи с другими мужчинами. Этих мужчин интересовал секс именно с беременной девушкой. Платили хорошо, даже больше, чем обычно. Соня очень рассчитывала, что такая интенсивная жизнь приведёт к выкидышу, но организм был молодым и крепким. В положенный срок начались роды. Парень на учёбе, а Соня планировала родить в общежитии и ребёночка задушить. Но её плану не дано было осуществиться. Парень, как будто бы почувствовал неладное, пришёл домой и застал Соню именно в момент родов. На этот раз родился здоровенький мальчонка. Скорую вызвали и увезли молодую маму в роддом. Из него она вышла без ребёнка. Случай этот придали гласности. Соню хотели исключить из ВУЗа, но родители приложили все усилия, чтобы дочь не отчислили. Она перевелась на заочное и перестала встречаться с бывшими однокурсниками. Парень её тоже бросил, потому что не мог смириться с такой Соней кукушкой. На все это Соне было наплевать. Это её жизнь, и она решила распорядиться ею именно так.

— Я-то в город заезжать не буду. Гружённый, не положено, — донеслись до Сони слова водителя. — Поэтому высажу тебя на кольце при въезде. Там сядешь на транспорт, все ж побыстрее, чем за городом.

— Спасибо Вам, что не бросили замерзать, — стряхивая с себя воспоминания, сказала Соня.

— Не в моих правилах кого-либо бросать. Не так воспитан, — важно проговорил Пётр Михайлович. — Я тебе вот что, дочка, предложить хочу. Он полез в свою сумочку на поясе и достал из неё блокнот и ручку. На листке, что-то написал. — Держи. Это мой адрес. Мы с женой живём в пригороде. Если захочешь, приезжай. Вдруг помощь какая-то нужна будет, да и просто так в гости. Мы гостям всегда рады. — Пётр Михайлович по-доброму смотрел на Соню.

Она не смогла выдержать его взгляда и опустила глаза.

— И вот ещё, держи. Здесь не много, но чем могу, — мужчина протянул две купюры, сложенные пополам.

— Спасибо, — Соня порывисто обняла пожилого водителя. — Спасибо Вам за все. Я Вас никогда не забуду, — она взяла деньги и выпрыгнула из машины.

Соня стояла и смотрела в след фуре, пока та не скрылась из виду. После тёплой кабины стало тут же холодно, благо маршрутка в скорости подъехала, хоть не пришлось мёрзнуть. Девушка довольно быстро добралась домой.

Открывая дверь квартиры, она внутренне напряглась. Квартира была съёмной, обшарпанной, требующей капитального ремонта. Убогое убранство, обои, оторванные во многих местах, грязь, которую невозможно отмыть, вечно текущий туалет и трубы, которые прохудились и требовали замены. Всё это приводило Соню в уныние. Чувство тревоги и беспокойства всегда охватывало девушку, когда она приходила сюда. Всякий раз Игорь поджидал её дома. Забирал заработанные ею деньги и бежал пропивать или проигрывать их. Если же Соня мало приносила или пыталась деньги не отдать, накидывался на неё с оскорблениями и кулаками.

Только Соня переступила порог квартиры, как в нос ей ударил запах сигаретного дыма, перегара и прокисшей еды. Было ясно, что Игорь время зря не терял и уже успел принять у себя пару своих дружков, после которых осталась куча бутылок, окурки в пепельнице и грязная посуда.

Игорь сидел на продавленном диване, и в руках у него тлела сигарета. Пепел падал ему под ноги. Он исподлобья зло посмотрел на Соню.

— Явилась, не запылилась. Наконец-то, — хриплым, пьяным голосом пробормотал Игорь.

Соня посмотрела на настенные часы. Они показывали 18.00.

«Я на улице проторчала с 10 утра, — подумала про себя Соня. — Так не мудрено околеть до смерти».

— Явилась, — еле сдерживая себя, выкрикнула Соня. — Чего свинарник такой развёл?

— Чего? Свинарник? — Игорь пьяными взглядом осмотрел комнату. — Праздник как-никак. Друзья приходили. Имею право, — повысил он голос.

— Чего ж ты про праздник не вспомнил, когда на трассу меня выгонял? — выкрикнула Соня, все больше распаляясь и злясь. Я чуть не сдохла от холода на дороге.

— Ну, не сдохла же? Чего орать? — Игорь недовольно поморщился. Голова гудела, как паровой котёл. «Козёл Васька! Ведь говорил ему, не бри палёнку, нет, всё равно тот не послушался и взял. А ещё закуску купить, сигарет. На приличное пойло денег вечно нет. Хотя, помнились времена и пожирнее, когда мог шикануть по богатому». Бабки принесла? — вспомнил о Соне Игорь и разозлился на неё ещё больше.

Соня, от возмущения, чуть ли не лишилась дара речи.

— Какие тебе бабки? Я полуживая домой вернулась. Меня посреди трассы урод высадил, ни копейки не дал. Вышвырнул, как драный носок. Ни заправки, ни дома никакого, ни кафе, ничего. Поле. Ни одной живой души.

Соня сняла с себя шубку, но повесить её было не на что. Немного потоптавшись, швырнула её на диван, на котором лежала куча тряпья. Нервничая, Соня закурила сигарету, взад и вперёд топая по комнате, будто бы тигр в клетке.

— Хорошо, мужик ехал, сжалился, остановился. Хоть мир не без добрых людей.

Соня глубоко затягивалась, вдыхая в себя дым, стараясь успокоиться.

— Ну вот, ты же отблагодарила своего благодетеля? — пьяно хохотнул Игорь.

— Ты что, совсем идиот? — Соня еле сдерживала вспыхнувшую с новой силой ненависть и злость. — Не все хотят трахать. Есть люди, у которых больше человеческого, чем в тебе совести. Сволочь ты и урод, — голос у неё стал визгливым и звонким.

— А, — протяжно пробасил Игорь. — Так ты ещё и без денег вернулась. На голяках значит вернулась. Тот высадил, этот довёз. Ты что, вообще охренела? Ты что думаешь, я тебя отправил покататься? — глаза Игоря потемнели от злости. — Чего ты разделась? Отправляйся на работу. Отогрелась уже.

Соня в недоумении уставилась на Игоря.

— Когда я согреться успела? Меня урод вытолкал из машины. Я упала, и колено вот разбила. Колготы порвала. Я покупаться хочу, ванную принять.

— Может тебе в ванну ещё и чашечку кофе? — пьяно засмеялся Игорь. — Воды горячей нет, идиотка.

Соня яростно содрала с себя колготы и пошла на кухню. Горячей воды не было давно. Дом был старый. Готовили его под снос давно, но властям всё было не с руки им заняться. Жильцов осталось немного, с ними тоже возиться никто не хотел. Удивительно, как ещё холодную воду не отключили.

Кухня имела такой же убогий вид, как и вся квартира. Стол, раковина и маленький холодильник, вот и вся мебель. Везде стояла грязная посуда с остатками засохшей еды. Соня достала единственную чистую кастрюлю. Расчистив место в раковине от посуды, Соня наполнила её водой и поставила на плиту.

Она посмотрела в окно. Мальчишка выгуливал собаку. Он с ней играл, бросая снег в её мордочку. Собака смешно хватала снег зубами, но у неё ничего не получалось. Снег таял, как только касался пушистой мордочки.

Соня, стоя у окна, смотрела на этого мальчишку и его собаку, и ей казалось, она смотрит какое-то кино. Жизнь за окном не касалась её. У неё было все совсем другое — пустое, грязное, унылое, жестокое и никчёмное.

— А ты, смотрю, осмелела?

Соня, вздрогнув, резко повернулась. В дверях, покачиваясь, стоял всклокоченный Игорь. Лицо у него выглядело, как поле после боевых действий. И не потому, что во всей красе проступил синяк под глазом, который ему засветил очередной собутыльник. А потому, что организм боролся из последних сил с токсинами спирта, которые с завидной регулярностью поступали в него. Помятое и опухшее, с красно-синими прожилками, оно вызывало содрогание. Соня зябко поёжилась. Злость сверкала в мутных глазах Игоря.

— Я тебе что, два раза должен повторять? Иди на работу, — зарычал Игорь.

— Я тебе тоже сказала, нет клиентов. Праздник, — зло прошипела в ответ Соня. — Чего ты гонишь меня, как собаку на улицу? Что я тебе сделала?

Неожиданно Игорь, с прыткостью не свойственной для человека в таком алкогольном опьянении, подскочил к Соне и, схватив её за волосы, со всей силой дёрнул их. Она же от боли взвизгнула и согнулась пополам.

— Ты что это, шалава, решила меня ослушаться? — прошипел Игорь. — Я тебе ясно сказал, иди работай. Мне бабки нужны.

Он подтянул Соню за волосы к своему лицу. В нос ей ударил запах перегара и давно нечищеных зубов.

— Отпусти меня, козёл — завизжала девушка.

Соня старалась оттолкнуть Игоря, но он её крепко держал. Игорь кулаком ударил девушку в живот. Соня от боли согнулась пополам и завыла, словно раненый зверь. Это ещё больше раззадорило Игоря. Он ткнул её кулаком ещё пару раз, не особо разбирая куда и потащил в комнату. Игорь чувствовал себя героем, властелином вселенной, мужиком. Вот он какой, смелый и сильный, как умеет укрощать женщину. Сейчас он покажет кто в доме хозяин. Спорить она вздумала.

— Я тебе сказал, одевайся и иди работать! Иначе ты пойдёшь раздетая. Я научу тебя послушанию, — брызгая слюной, орал Игорь в лицо Соне.

Она отбивалась от него из последних сил. Игорь швырнул Соню на пол, продолжая избивать её ногами. С налитыми кровью глазами, он перестал её бить только после того, как понял, что Соня потеряла сознание. Она, словно тряпичная кукла, валялась на полу, не подавая никаких признаков жизни. Игорь был слишком пьян и зол. С безразличием он посмотрел на Соню, валяющуюся в луже собственной крови. Он, отупевший от алкоголя, не отдавал отчёт своим действиям. Игоря волновало только одно — деньги. Он понял, что денег ему не видать, как собственных ушей без зеркала. Изрядно утомившись, плюнул на Соню, завалился в кучу тряпья на диване и уснул.