автордың кітабын онлайн тегін оқу  Призрачная. Хроники исчезания. Дневник воплощения

Женя Озёрная

Оглавление

Все имена, кроме трёх, изменены. Все совпадения неслучайны.

Посвящается второму главному герою:

я воплощусь снова, чтобы прожить

земную жизнь вместе с тобой.

Вместо предисловия. О ужас, я человек!

20 апреля 2025 года, из Дневника воплощения

У меня есть плохая новость: в свои двадцать девять лет при росте метр шестьдесят пять я вешу около сорока килограммов — меньше, чем весила в тринадцать. Но есть и хорошая: это уже больше, чем полгода назад. У меня анорексия.

Мир зыбкий, а еда пресная — другой попросту нет. После семи лет борьбы, из которых два года с лишним ушло на психотерапию, я уже не хочу худеть. Вижу сны о том, что набрала вес и чувствую себя хорошо. Во снах я счастлива, а после пробуждения возмущаюсь: как я могла не ценить здоровое тело и сотворить с ним такое? А потом грущу, потому что до здоровья ещё долго, и стараюсь не думать о том, что могу его не вернуть.

Мой ИМТ лишь недавно перевалил за 14 вверх. В нынешнем теле внутренним органам неуютно. Я радуюсь, когда ем что-нибудь давно забытое и могу переварить. Сильно радуюсь, когда удаётся не отступить и этот продукт остаётся в рационе дольше, чем на месяц.

Обхват моей талии меньше, чем обхват головы, и я боюсь опять увидеть на весах цифру ниже сорока. Ещё сильнее боюсь узнать результаты анализов и посмотреть в лицо врачам.

Менструации — это праздник.

Я лет шесть не ела шоколада и ещё много-много чего. И столько же не была в кафе.

Лет десять назад, принеся к компьютеру громадную тарелку с бутербродами и пролистав список выпусков очередного ток-шоу, я наткнулась на историю девушки с анорексией, а просмотрев, подумала: уж со мной-то этого никогда не произойдёт. Я ведь так люблю есть.

Но это произошло.

Как вы думаете, хорошо или плохо, что обо всём этом почти никто не знает?

* * *

Знает об этом лишь семья, да и то не вся: кого-то не хочется расстраивать, а кого-то провоцировать на советы или критику. Я живу наедине с любимым человеком в посёлке и не вижу почти никого из знакомых в реальности. Приспособиться к жизни в таком положении помогло наследие ковида: я работаю литературным редактором журнала и беру заказы на фрилансе.

Работа здорово спасает от чувства безысходности, потому что помогает взять себя в руки и делать реальные шаги, чтобы увидеть результат. Спасает и творчество: два месяца назад я закончила второй личный роман, а прошлым летом часть ещё одного, соавторского. Именно за творчество, как барон Мюнхгаузен за косичку, я и хочу вытянуть себя из болота. Я запланировала очень-очень много реальных шагов.

В настоящей борьбе за здоровье их делать гораздо труднее, тут всё кажется игрушечным. Я не могу понять, где концы у большого клубка проблем, и за последние четыре года, с тех пор как испарилась моя первая шаткая ремиссия, потеряла больше трети веса, а вдобавок к тому лучшую, самую питательную часть рациона. Со временем аппетит перестали провоцировать даже нейролептики, при приёме которых вроде бы должно тянуть на еду.

С таблетками от психиатра я познакомилась восемь лет назад, в первый депрессивный эпизод из тяжёлых и неизвестно какой по счёту в целом. Именно тот эпизод подтолкнул анорексию: я впервые провалилась так глубоко и потеряла интерес не только к еде, а к жизни вообще.

С годами мне поставили диагноз биполярное расстройство — тогда лечение пошло более гладко и принесло успехи. Теперь большую часть времени я провожу в умеренной или средней депрессии, которая изредка сменяется чересчур активным состоянием, гипоманией, а потому способна на всё, чего обычно требует от человека общество. Вот только интерес к еде так и не вернулся.

Карл Густав Юнг писал: «Депрессия подобна даме в чёрном. Если она пришла, не гони её прочь, а пригласи к столу, как гостью, и послушай то, о чём она намерена сказать». Я, не в силах выйти из перфекционистского ража, когда-то не послушала депрессию. Она ненадолго отступила, чтобы потом прийти в новой форме, и принесла с собой ещё более страшные дары.

Я сохранила функциональность, но отказалась от того, чтобы себя замечать. Стала ко всему равнодушной. Кажется, будто сижу на уроке жизни, и звонок уже прозвенел, а учитель всё никак не закончит. А ведь он ещё домашку задаст… Хочется сказать: ну можно я уже пойду, а? Так пройдёт вся жизнь, а другой не завезут.

Думать об этом было бы совсем больно, прочувствовать по-настоящему — ещё больнее. Поэтому ты не думаешь и, упаси господь, не чувствуешь чем дальше, тем усерднее. Растворяешься — понемногу становишься призраком.

* * *

Я и вправду, наверное, почти призрак, и не только потому, что меня не видит никто из знакомых. Любимый человек жалуется на то же. Большую часть времени я провожу лёжа: сидеть дольше получаса больно, да и голова кружится. Редактирую и пишу я тоже в постели, и постель эта выглядит так себе: на ней свалены вещи, которые могут скоро понадобиться. Рядом часто стоят бутылки с водой: в депрессивных эпизодах трудно встать даже для того, чтобы попить. Радует то, что на самой глубине я обычно провожу лишь несколько часов, а потом могу подняться. Могу, но не особенно хочу.

Здесь как в детстве — встаю через не хочу. С едой так же. Я давно уже не худею специально и ем три или четыре раза в день по режиму. Ввести такой режим мне посоветовали на заре той первой шаткой ремиссии. Тогда суть была в том, чтобы дать организму понять: еда есть и будет дальше, и её никто не собирается отнимать. Организм согласился с тем, чтобы есть регулярно, но в попытках ограничить себя пошёл другим путём. Взял пример с той хитрой депрессии.

Так уменьшались порции и сужался рацион, и в результате я два года прожила на шестистах-семистах калориях в день, принимая от пяти не очень сытных продуктов в худшие времена до десяти в лучшие. Лучшие времена настали сейчас, когда я перевалила за тысячу калорий в день и набираю по килограмму в месяц, но мне по-прежнему стыдно подробно описывать то, что я ем, даже психиатрам и клиническим психологам.

С годами конструкция моей анорексии приобретает всё более и более уродливый вид и окружается разными пристройками. Режим питания тоже стал одной из них и превратился в ритуал. Кажется, что умереть от истощения менее страшно, и я продолжаю потакать ритуалам, лишь изредка переступая через себя. Тогда приходит временное облегчение, а потом возвращается привычный страх.

Ритуалами обвешано всё. Я покупаю продукты одних и тех же марок, тщательно проверяю качество, отказываюсь от еды, если что-то идёт не так, и ковыряюсь в мусорке, если не успела посмотреть срок годности. Ещё раз посмотреть срок годности. Ещё раз. И ещё раз. Ты думала, что можно просто взять и поверить своим глазам? Сфотографируй и смотри на фото, пока ешь, но не забудь и за едой следить. Не так может быть что угодно, вплоть до крошечного пятнышка на овоще, если оно почудится подозрительным.

Я не посещаю застолья, не хожу в кафе и рестораны — да что там, за одним столом с кем-нибудь не ела уже лет пять. Длительные путешествия поэтому же не вариант. Любая смена обстановки, даже поездка в город, минимальный стресс — сразу же откат. Приехала в гости к маме — потеряла один приём пищи в день и четверть рациона. Затошнило от какого-нибудь продукта — значит, в следующий раз мы с ним увидимся не скоро. Если это случается, я стараюсь преодолеть страх хотя бы на сегодня и надеюсь, что потом капельки решимости сольются в большое море. С этим морем внутри я смогу есть всё, везде и всегда.

Анорексия бывает ограничительная и очистительная. У меня первая. Я ни разу не чистилась, мне всегда было проще не есть совсем, контролируя всё. Говорят, что в расстройствах пищевого поведения важнее всего не еда, а контроль. Думаю, есть в этом доля правды. Контролировать себя у меня получается так же хорошо, как я хотела бы есть. У меня даже профессия контролирующая. Хорошо бы этот контроль запереть только там, в редактуре, и больше никуда его не пускать. Ну вот, опять контролирую!

Помыв пол, я с трудом останавливаю себя, чтобы не поползти по нему с влажной салфеткой. Купив красивый блокнот, с тоской откладываю его в стопочку таких же красивых и неначатых. В диалоге молчу, потому что стыдно ошибиться. Пошутить хоть сколько-нибудь глупо тоже стыдно. Стыдно говорить, что слушаешь музыку, в которой собеседник разбирается лучше: вдруг он что-нибудь о ней спросит? Отказаться от дополнительной работы неудобно. Заболеть и отлежаться пару дней — значит подвести всех. Есть я, а есть нормальные люди, все остальные. После достижения нужно поставить новую планку. Прогресс — это не прогресс, если можно быстрее.

Позавчера я начала писать роман, а сегодня, как и вчера, проснулась и поняла, что опять не написала его. Он же должен весь сойтись тут же. С едой так же, и если нет идеального состояния, лучше не пробовать. А идеального состояния в принципе не существует.

* * *

Лет десять-пятнадцать назад, когда анорексию считали модной многие подростки в соцсетях, они радовались лёгкости. Сначала, может, и так. Но запущенная анорексия — это уже не лёгкость. Это, наоборот, тяжесть, одышка и боль в суставах вряд ли слабее, чем при ожирении. Сейчас, на восьмой год болезни, в двадцать девять лет, мне трудно пройти больше чем километр, и я не знаю, исчезнет ли когда-нибудь этот спецэффект.

Физиологических спецэффектов анорексия предоставляет полный набор. Желающие, ловите ещё: слабость и замедленный пульс, синяки где ни попадя, сухость кожи и выпадение волос, ранняя седина, проблемы с пищеварением, отсутствие менструаций, потеря либидо… Больше всего боюсь, что выпадут зубы, и после того, как поставила шесть коронок, напряжённо наблюдаю. В университетские годы моя однокурсница столкнулась с расстройством пищевого поведения и потеряла передний зуб. Я часто вижу такое в страшных снах.

* * *

А ещё во снах я ем. Колбасу огромными кусками. Крабовые палочки, которые очень любила в детстве. Всякие сумасшедшие бургеры. Да вообще с ума сойти сколько много, много булок. Я даю себе волю только во снах и ем там в столовых, на фудкортах, на вокзалах и улицах. Может, так мозг обрабатывает страхи?

Жаль, что сюжет нередко заканчивается глупо. Сегодня опять снилась прогулка в городе. Я решила, что надо поесть. Долго выбирала тот самый ларёк в длинной череде, не могла найти ничего путного и наконец определилась. А там… очередь, куда встать не получилось. Задавили меня два огромных мужика, которые тоже хотели бургеров. Так и проснулась.

* * *

Даже без телесных спецэффектов мне трудно задумываться об этом теле и понимать, что я порой вынуждена существовать как человек. Лучше не вспоминать об этом мясном мешке, о том, что у меня есть скелет, мышцы, кровь и не только, что в животе у меня двигается полупереваренная еда. Что слюнные железы производят слюну, а печень выделяет желчь. Что в любой момент в этой сложной системе может произойти сбой, и бывают случаи, когда человек бессилен.

Это само по себе мерзко, но ещё более невыносимо то, что это нельзя поставить на паузу, как фильм, и нельзя захлопнуть, как книгу. Точнее, можно, но тогда будет ещё страшнее тебе — а особенно другим. Другие, как и ты, подписаны на жизнь без спроса. Одни из этих других, родители, вроде бы сами подписали тебя на неё — но их точно так же подписали на жизнь прежние другие, как и десятки поколений до того. Как ты собой распорядишься?

Другие, кстати, часто кажутся милыми и притягательными, хотя они той же природы, что и я. Мне нравятся разные люди — высокие и низкие, худые, спортивные и толстые (не вижу ничего плохого в этом слове, как не вижу ничего плохого в полноте), красоту можно найти в ком угодно. Только не во мне. Думая о себе, я боюсь и одновременно хочу снять с себя кожу, вывернуться наизнанку вместе со внутренностями и исчезнуть. Не оставить больше ни единого физического следа в этом мире. Ненавижу это тело… только иногда.

Иногда, наоборот, восхищаюсь тем, как мудро оно устроено. Иногда жалею за то, что оно многого недополучает, но всё равно держится. Как только я смею так его истязать? Оно носит меня по жизни, позволяет чувствовать мир, общаться с людьми, работать и заниматься творчеством. Когда я смогу перестать вести себя так?

Наверное, когда что-то внутри меня научится вести себя по-другому. Представляю, как это произойдёт, и не особенно верю. Может, начать с притворства?

* * *

А пока в этом теле слишком тяжело быть, и я стараюсь о нём не задумываться. Поставить его на автопилот и замечать лишь в крайних случаях, когда оно не может без моей слежки… нет, помощи. Когда ему больно, когда оно, истощённое, выходит из себя.

Всё остальное время я провожу в эмоциональном и физическом онемении. Давно уже не чувствую настоящего голода и могу часами терпеть жажду, если чем-нибудь занята или не нахожу сил встать. Не помню, когда в последний раз пила обезболивающее или ещё какие-нибудь таблетки, кроме психиатрических, даже если было нужно.

Еду, да и сам факт того, что я ем, тоже хочется скрыть. Идя домой с пакетом из магазина, я чувствую себя низким и слабым существом. В городе, устав выдерживать эти чувства, заказываю доставку и отмечаю в приложении, чтобы курьер оставил заказ у двери. Не могу поделиться с ним ни взглядом, ни добрым словом. Мерещится, будто он меня осуждает за то, что в пакете есть еда, тем более такая убогая и неполноценная, всё время одинаковая. Купила бы хоть мяса, что ли. Сборщики тоже наверняка осуждают — не хочу, чтобы они мне звонили, пусть лучше уберут товар, если его не окажется в наличии.

В работе я тоже стараюсь быть как можно более незаметной. Пока коллеги перебрасываются шутками в чате, я передаю текст дальше по цепочке, тегнув кого нужно, и молчу. Делаю так, чтобы результат заметили, а меня нет. Самый однообразный сотрудник, на аватарках которого старые фотографии в приемлемом для общества весе, картинки или вовсе пустота.

Когда я всё-таки высовываюсь — в чатах или реальных разговорах, да что там, даже в собственном блоге, преследует чувство, что меня слишком много и нужно срочно засунуться обратно. Такие длинные тексты позволяет писать только понимание, что они вряд ли когда-нибудь станут особенно популярными.

Ведь литературное творчество — ещё один путь для тех, кто привык быть незаметным. Многие, начиная показывать своё творчество широкому кругу, боятся хейта, не подозревая, что придётся переплыть огромное море молчания. В этом море я привычный ко всему и хорошо ориентирующийся дельфин. Безвестность — это не страшно. Страшнее заметность — кем угодно, самим собой тоже.

Незаметность привычна и пронизывает собой всё. Я давно не была в отпуске. Давно не была у врачей, кроме психиатров, хотя стоило бы. Давно разучилась плакать наружу — все слёзы стекают в горло. Давно не носила открытую одежду даже летом, когда хорошо бы подставить кожу солнцу и лёгкому ветерку. Отговариваюсь тем, что скрываю псориаз, хотя были времена, когда его не стеснялась.

Дело в том, что я объективно слишком худа. Болезненно худа — об этом говорят цифры, дряблая кожа, синяки под глазами и скелетированные глазницы. Спрячу-ка я хотя бы руки и ноги, ведь анорексию действительно стоит скрывать. Втайне думаю, что это болезнь слабых, вот почему так трудно признать, что я столкнулась именно с ней. Мои подписчики узнали об этом только сегодня, хотя я часто пишу о личном. Чудилось, что в ответ на такое известие меня забросают виртуальными помидорами и назовут симулянткой, ведь я недостаточно худа, что бы ни показывали весы и сантиметр. Пока ты здесь, всегда можно быть ещё чуточку более худой. Иначе это слишком никак. Не считается.

Я сама как человек, похоже, не считаюсь. Есть просто тело и набор неких случайных реакций на окружающий мир, не более того. На разных фотографиях, где меня поймали в кадр, разные люди, а на снимках из детства — та, кто не имеет отношения к происходящему. А та, кого по случайности занесло в это тело, просто притворяется. Играет роли профессиональные, семейные, творческие. Люди видят, думая, что это аутентичное, а я единственная из всех не вижу ничего.

Кроме просто тела в зеркале. Это тело, устав жить так, неуслышанным, без связи с душой, однажды перестаёт хотеть. Но хотеть очень хочет. Очень хочет верить, что это возможно.

Даже сейчас, печатая эти слова, я не верю, что всё по-настоящему. С недавних пор я много говорю устно и часто ловлю себя на том, что использую выражение «на самом деле» как слово-паразит, не придавая ему особенного смысла. Будто пытаюсь убедить себя в том, что всё по-настоящему. И не верю. Не верю, что на самом деле живу.

* * *

Бывают времена, когда я ненадолго прихожу в чувство. У меня есть всё, что есть у остальных, в некоторых аспектах даже больше, а я своему телу многое недодаю. Хотя оно мне не враг, а раб, хотя лучше было бы союзником, и пытается выстоять несмотря ни на что. Оно всеми силами всасывает питательные вещества из того скудного пайка, который я ему определяю, и продолжает работать.

Не знаю, как прекратить его мучить. Каждый проблеск чувств быстро затухает, и возвращается онемение. Кажется, меня давно уже нет, и дела хуже некуда. Казалось так и несколько нет назад — но с годами это ощущение усугубляется. Представляю, к чему всё идёт.

Восемь лет назад, впервые обращаясь за помощью к психиатру, я всерьёз и не думала о том, что могу потерпеть поражение. Была уверена, что в любой момент, если пойму, что близка к точке невозврата, тут же остановлюсь. Но случилось не так, и, вероятно, точка невозврата уже пройдена.

Теперь есть три исхода. Только последний из них подразумевает жизнь — с ним я по крайней мере могу смириться. Другие два мне не очень нравятся.

Первый исход — смерть от отказа органов. Иногда я убеждаю себя, что если это и будет, то не скоро. А иногда в тех самых проблесках чувств и закономерных приступах паники думаю о том, что тело страдает прямо сейчас и я могу умереть в любой момент.

Второй исход — суицид. О нём стараюсь молчать, чтобы никого не испугать и не расстроить, но думаю каждый день. Я не хочу умирать. Хочу жить, но иначе. Понять, как устроить это «иначе», совсем непросто. Вот почему на втором году болезни, сама не понимая происходящего, я за бесценок продавала, а то и вовсе раздавала вещи, разрывала связи и сбрасывала с себя обязательства, мчась ко второму исходу. Не видела будущего так же, как и себя саму. Хорошо, что тогда нашлись люди, которые меня всё-таки увидели. Благодаря им стало ясно: я буду бороться до самого конца. Шансы ещё есть.

Третий исход, на который статистика отводит около пятидесяти процентов, — долгий и нудный путь к ремиссии. Её затем придётся оберегать всю оставшуюся жизнь, ведь третий исход со звёздочкой — всё-таки рецидив.

* * *

Дочь маминой подруги — это я. Внешний круг общения считает меня успешным человеком, умницей-отличницей, и всегда считал. А я боюсь, что дымка рассеется, они узнают, как я на самом деле живу, и отвернутся. Скажут: «Слабая ты, и мы всегда об этом знали. Тьфу». Так что поворачиваюсь и рассказываю обо всём первой.

Пока только потому, что другого выхода не вижу. Скрываться — значит стыдиться, стыдиться — значит скрываться ещё усерднее. Изолироваться, всё глубже и глубже прячась от остального мира, лишая себя шансов на лучший исход.

Беру дело в свои руки и готовлюсь окунуться в жгучий стыд существования контролируемо — я же люблю контроль. Пора признать, что часть его я давно уже потеряла, отвернувшись от проблемы и от себя в ней. Пора повернуться обратно, свести на нет это глупое предательство и дать место честным мыслям об анорексии. Рассказать о том, как я исчезла, и тем самым воплотиться заново.

Я не обещаю выздоровления и не клянусь, что справлюсь, но сделаю всё, что возможно. Соберу как могу остатки расползающейся жизни. Дневников и переписок совсем мало из-за привычки уничтожать их. Постараюсь верить, что всё это было, вынести нужные уроки и тоже остаться существовать.

Может, я не выползу, и этот текст так и будет разрозненными заметками в гугл-доках. Как бы там ни было, я подарю себе хотя бы процесс и часть результата. Вдруг благодаря им кто-то другой вовремя остановится в том, чтобы вредить себе, а кто-то просто почувствует, что он не одинок. Тогда я останусь существовать на чуточку больше.

Я не жду, пока выйду в ремиссию, чтобы писать. Пусть вместе со мной здесь останутся и ошибки мышления, на которые я теперь, стыдясь и всё-таки анализируя, смотрю свысока. «Слишком глупый поступок, можно было лучше», — думаю так, будто могла стать умнее и говорить сейчас эту фразу, если бы не та юношеская придурь.

Оставлять финал неопределённым или грустным охоты нет, а для счастливого стоит потрудиться — не выдумывать же его, в конце концов? Так что работа рискует затянуться надолго, и пусть этот текст во всех смыслах слова вырастет вместе со мной.

Пусть у меня ещё будет шанс вернуться в тело и обрадоваться этому.

* * *

Началось всё, конечно же, не с еды. Анорексия и другие расстройства пищевого поведения, как ни странно, начинаются не с еды, а с отношений с собой и миром. Трудно просто так взять и решить, что ты больше не хочешь поддерживать существование своего тела едой. Не хватит для этого и одного чьего-то неосторожного слова.

Нужна система мышления, которая не возникает в одночасье. В момент, когда она даёт о себе знать, уже непонятно, как что-либо изменить. Остаётся только проследить, как она формировалась, до самых корней, и надеяться, что ты всё-таки найдёшь нужный способ. Пора выявить эту систему.

Пытаясь отыскать корни своей анорексии, вызвать в памяти ощущения прошлого, я пересматриваю фотографии из раннего детства и вижу на них пухлую темноглазую девочку. Как ни стараюсь, не могу соотнести её с собой, осознать, что пальцами, запечатлёнными там, сейчас набираю эти строки.

Хотелось бы мне просмотреть старые записи, свои первые стихи и повести, подростковые дневники. Переписки школьных и университетских лет, фотографии того времени, первые небольшие, на несколько десятков человек, блоги. Сейчас их почти не осталось. Каждый раз, начиная новый период, я удаляла всё, что успевала удалить из прошлого, а теперь жалею. Жизнь до двадцати двух лет, а кое-где и позже, как узкая тропинка, которая то выходит на солнце, то затянута туманами. Было ли это всё вообще — или это тоже, как и я сама, призрачное?

Жизнь расползается под пальцами, как старая ветошь, но я буду писать как могу.

Часть 1. Хроники исчезания

Глава 1. Быть, но лишь иногда

1995–2013

В двадцать девять лет, получив от психотерапии всё, чего хотелось, я как-то раз заговорила с мамой о детстве. Без претензий, о фактах. Вспомнила о напряжении, с которым живу всю жизнь, и стала размышлять о том, откуда оно взялось. Сказала привычное: ну это вы, родители, меня так воспитали.

Мама ответила, что меня невозможно было воспитать. Это я воспитывала. Она имела в виду характер: каждый раз, когда маленькая Женя намечала что-нибудь для себя или, наоборот, взялась отрицать, трудно было сбить её с пути. Не буду спорить с маминым видением. Сейчас я уверена: она дала мне лучшее из того, что могла.

Однажды, ещё до трёх лет, я отказалась есть то, что считала в детстве гадостью, и вместо желанных мультиков перед сном меня положили в кроватку. Я трогала её железные прутья рукой и наблюдала за тем, как спокойно лежат родители перед телевизором с этими самыми мультиками, смотрят их и разговаривают. Так, будто меня нет. Невыносимое испытание для двухлетки — настолько, что весь мир вокруг заходится в крике, а затем, истощившись, потухает, пока не выбросит меня в новую вспышку.

В комнате темнота, только слабый свет фонарей проползает из окон. Я зависла под самым потолком, смотрю на себя же, лежащую в кроватке, и очень хочу вернуться в тело. Кажется, у меня есть ещё одно, в котором я сейчас, но им ещё труднее управлять, чем данным мне наяву. Я вообще не вижу своих рук и не могу снизиться, как бы ни пыталась. Не могу закричать и разбудить маму и папу. Получается лишь задыхаться и дёргаться, пугаясь отсутствия отклика от тугой и серой реальности. Что, если меня теперь в самом деле нет?

Не помню, что было наутро, но раз я пишу этот текст, я проснулась и ещё много раз просыпалась в себе. Жаль, что не всегда удавалось сохранить себя днём. С раннего детства я исчезала всякий раз, когда мир вокруг виделся слишком громким, большим, обидным или многолюдным. Пусть тело и оставалось на виду у других и меня самой, меня в те моменты больше не было.

Было только ощущение, что я вообще никогда не жила и в ту самую минуту по чьей-то странной придумке вброшена в жизнь. Этот кто-то, решив облегчить задачу, послал в голову всё, что мне нужно знать, от имён и дат до наименований мест. И вот я знаю, где и с кем сижу, но чувствую себя так, будто здесь впервые. Интересно, почему вода пьётся, кто впервые задумал строить дома с углами и с каких пор я именно в этом причудливом объекте, который называют телом?

Я назвала это ощущение «забыла как жить» и пыталась выспросить, что это такое, у мамы. Она отвечала, что я просто задумалась, а то и вовсе переводила разговор на что-нибудь другое. Это плохо — решила я, погрустила о том, что меня не поняли, и сделала это своей маленькой неконтролируемой тайной.

* * *

Это всё же было не плохо. Вместе со мной в моменты исчезания растворялись любая боль, страх и неловкость. Не будешь жить — не почувствуешь. Не разочаруешься. Будучи заметной, останешься незаметной.

Заметной я, как назло, стала ещё до школы. Быстрее многих научилась читать и писать, чем заслужила любовь воспитательницы из детского сада, стремившейся развивать детей как можно раньше. Моими навыками часто восхищались взрослые, а я не успевала гордиться — хотела всё больше и больше. Казалось, только так будет яснее и спокойнее. Детсадовский психолог советовала маме обратить внимание на мою тревожность, а мама, как стало понятно двадцатью годами позже, сама была крайне испугана.

Пока помощь не приходила, я пыталась приспособиться к заметности. Учительница в начальной школе, объясняя, что такое многозначные слова, привела пример: «Женя — первая ученица класса», имея в виду не фамилию. Я густо покраснела… но и рада была оказаться выбранной. «Женя — как солдатик, быстрая и чёткая, — продолжила учительница. — Не тратит ни одной лишней секунды». Раз так сказали — значит, теперь нужно соответствовать, — подумала я и ощутила, как руки становятся чужими. Приготовилась маскироваться. Будучи здесь, не быть собой и оставаться в этом неузнанной, ведь так безопаснее. Ведь так никто не сможет возразить, что Женя не первая.

* * *

Быть лучшей тогда казалось единственным вариантом. Для этого нужно было стать сильной и раз за разом преодолевать себя в любой момент своей жизни. Если у тебя что-то не получается — иди и сделай это. Если у тебя есть склонности, следовать им — слишком простой путь; лучше шлифовать до идеала то, что тебе не дано. Если ты к чему-то привязался — отдай это другому. Если ты не чувствуешь боли и надрыва прямо сейчас — значит, ты живёшь слишком легко. Живя так, ты становишься слабым, а быть слабым — стыдно.

В школьные годы это больше всего проявлялось в оценках — первых для меня цифрах, которые хотелось контролировать.

Как-то раз во втором классе одна из учениц сорвала урок музыки, и двойки получили все. Я выбежала из школы, увидела ждущую меня маму и со смехом рассказала ей про первую в жизни двойку. Это было совсем не страшно, даже весело — всегда ведь старалась на уроках, а тут такое, да ещё не по моей вине, — пока я не увидела мамин взгляд. Радость быстро потухла до следующего дня: тогда я не подготовила пересказ к уроку чтения и получила ещё одну двойку. Это развеселило ещё больше — и ещё страшнее был мамин взгляд. Теперь я была замечена и выбрана не как лучшая и первая, а как недостаточная.

Чтобы от этого избавиться, следовало учиться на отлично. И если текущие оценки шли длинной чередой и четвёрки, даже случайные тройки быстро забывались, прятались в груде пятёрок, то четвертные оценки окрашивали чувством недостаточности всю следующую четверть. Одна-две таких четвёрки по нелюбимой математике или физкультуре казались большим провалом. Идя домой после их объявления, я не радовалась скорым каникулам, а думала о том, что будет дальше. Хотелось расслабиться и повеселиться, но не получалось.

В четвёртом классе я решилась на психологический трюк и приучила себя к пессимизму. Готовься к худшему — и если оно случится, ты воспримешь это как норму. Если всё же выйдет лучше, ты порадуешься. На деле же я перестала радоваться вовсе. Хорошее было больше не сюрпризом, даже не нормой — оно стало недостаточным. Призрачная планка быстро убегала вверх, едва я к ней приближалась. То, что ещё вчера казалось вершиной, завтра превращалось в небольшую ступеньку, а послезавтра рассыпалось под ногами пылью, когда появлялась новая вершина, которая тоже скоро рассыплется.

Мне уже не нужно было стать первой, мне нужно было не переставать ей быть. И это определяли цифры — не только оценки в журнале, но и места на олимпиадах. Единственное в жизни второе место в школьной олимпиаде по русскому я ещё лет десять с лишним считала провалом на общем сияющем фоне.

* * *

Пытаясь быть сильными, мы с мамой, наверное, бежали от беспомощности. Отец запил ещё до моего рождения, но меня это коснулось в детском саду. Помню поздние вечера, когда мама ждала его и не выключала свет в комнате. Мы сидели молча и поглядывали на часы — их ажурные стрелки так врезались в глаза, что через двадцать лет проникли в мой первый законченный роман.

«Папа может, папа может всё, что угодно», — пели песню в школе на уроках музыки, и я думала не о хорошем. Человек, с детства казавшийся большим и сильным, на моих глазах терял над собой контроль. Обещал бросить пить и не мог. «Ты где?» — чуть ли не срываясь, выдыхала мама в трубку, и по реакции на ответ становилось ясно, что отец не понимает, где он. Я боялась, что он потеряется, что его, лежащего на дороге, переедет машина. Когда придёт — тоже боялась, но и ненавидела, и жалела разом.

Снова и снова он поздно приползал домой. Сладковато-горький запах алкоголя, а затем и рвоты витал по всей квартире. Я пряталась под одеялом, затыкала уши, чтобы не слышать, как отцу плохо, и с тех пор боялась рвоты — она отбрасывала в то самое состояние беспомощности.

Наутро отец смотрел виновато. «Ну зачем это всё?» — хотелось спросить мне, и я молчала, понимая, что это будет бе