автордың кітабын онлайн тегін оқу  Взводный

Алексей Гоголев

Оглавление

Мне все мерещатся белеющие кости

Веселых смельчаков воинственной страны,

Что вышли из могил на выцветшем погосте,

Великих перемен безвестные сыны.

Неизвестный автор

НАЧАЛО

Что такое война взводный представлял себе очень приблизительно. Немного, на этот предмет, у него в голове осталось после пяти курсов общевойскового пехотного училища, самого простого и, можно сказать, примитивного изо всех. Сведения, полученные в нём, были больше справочного, осведомительного характера. Основная же часть, конечно, застряла в голове после просмотра прекрасных фильмов о войне, в основном американских. Там в героев все время стреляли, но попасть никогда не могли. Зато сами герои, хотя и преодолевали непрерывно невыносимые трудности, никогда не промахивались. Это представление о войне засело в памяти твердо и незыблемо, как нечто главное и несомнительное, из чего и должна состоять война. Самого себя на войне иначе как героем он естественно не мыслил, ничего другого ему просто в голову не закрадывалось. Схема была довольно простая, может быть чуть — чуть наивная, но зато не лишенная первозданной красоты свежего, молодого представления о войне и мире и, конечно, благородства. Во всяком случае, она его совершенно устраивала, и углубляться дальше он никогда не заморачивался. Собственно, из — за фильмов он во многом и пошел в армию. Потому что в фильмах про войну все было красиво. А в серых буднях жизни в захолустном райцентре в центральной России, совершенно обнищавшем к середине 90 — х годов, красоты не осталось никакой. Отец мотался шабашить на стройку в Москву. Мать за гроши работала библиотекарем в школьной библиотеке, да мыла полы в той же самой школе. Впрочем, нищими они себя не чувствовали и не считали. Остальные — то жили примерно также. На сберегательной книжке у родителей лежали четыре незыблемых ельцинских тыщи, на случай внезапной свадьбы или неожиданных похорон. Два огорода, свой и у деда с бабкой. В холодильнике стояли банки с лечо, огурцами, помидорами, капустой и тушенкой. В подвале в здоровенном, как сундук ящике покоилась в комфортном температурном режиме, выращенная на своем огороде картошка и прочие продукты земледелия. А у отца в сарае прыгали куры на насесте, кролики в загонах, и наизготове всегда стояла десятилитровая стеклянная фляга с самогоном, выдержанном по случаю то на малине, то на смородине, а то и просто из концентрированного деревенского воздуха, насыщенного питательными субстратами до упора. По осени отец приглашал специалиста для зарезывания поросенка Борьки. Выкормленный на картошке жизнерадостный и смышленый Борька предсмертно, душераздирающе визжал. Потом отец прямо на улице коптил мясные Борькины куски, вертел ливерную колбасу, и по всей улице так ароматно пахло Борькой, что у всех собак и мальчишек текли слюни от надежды, что им хоть немного перепадет. А мать на кухне прокручивала сало с чесноком в мясорубке, раскладывала в пакеты и убирала в морозильник, и ставила рульку на холодец. Он и младшая сестра ходили в школу. А в обычной, такой же, как и у большинства вокруг, хрущевке, хотя и бедно обставленной, но прибранной и чистой, на стареньком кресле, съевши селедочный хвост, белый в черных круглых пятнах, под журчащий из телевизора бразильский сериал, дремал кот Василий, не печалясь абсолютно ни о чем.

Учеба в училище промелькнула незаметно и быстро. Как все хорошее. Ни про какую войну никто из них, будущих лейтенантов, естественно, не вспомнил ни разу. Ходили в наряды, ходили строем, ходили в увольнения, на дискотеки, бегали марш-броски. Несколько раз даже ездили на полигон на стрельбы. А вот с парашютом прыгнуть, так и не получилось. Куда — то пропало в государстве все топливо для военных бортов. А без топлива самолеты не летают. Потому что анпосиболь, как говорят гнусные, скотские, отвратительные англичане.

Девушки у него не было. Хотя он всем и говорил, что она есть. Потому что у всех — то были. Вернее, она была, но, как бы, не совсем. Это была девушка из параллельного класса, которой он признался на выпускном вечере в любви. А она не призналась. Точнее она извинилась и сказала, что к любви пока не готова, потому что будет поступать в медицинский. С тех пор он больше её не видел. Но все время думал о ней и мысленно постоянно с ней разговаривал. Как Дон Кихот со своей Дульсинеей. Докладывал ей обо всех происходивших в его жизни событиях, в основном небольших и заурядных. «Вот, например, капитан Бабенко, — рассказывал он „своей“ девушке. — Он одноглазый и контуженый. И почти все время выпивши. Даже иногда с утра. Но мы его уважаем. Он принимал участие. Разведротой командовал. За Родину пострадал. У него награды есть. В том числе „звезда героя“. Он их на девятое мая на парадный мундир одевает. Выглядит достойно, впечатляет. Он часто у нас в казарме ночует. Поскольку у него жена сердобольная. Переживает, что он много пьет, и что это ему для здоровья не полезно. Поэтому он, чтобы её не расстраивать пьет в казарме. А когда напьется, начинает сам с собой разговаривать. Вспоминает все время, каких — то Пашку и Миху из четвертой роты и матом ругается, только так тихонько, тихонько, как — будто бормочет и жалобно. А потом плачет. Одним глазом. И спать ложится прямо в камуфляже на голой койке. Если сильно напьется, может запросто и в штаны напрудить. Поэтому мы его сами раздеваем и подкладываем под него матрас, подушку и одеялом накрываем сверху. Чтобы у него наутро репутация не пострадала перед начальством. А так у нас вообще весело, хорошо. Посуда в столовой только пластиковая осталась. Она неплохая, просто от жира не отмывается. А алюминиевую мы уже всю сдали в пункт приема цветных металлов. Его специально рядом с училищем открыли. Бизнесмены они предприимчивые, головой хорошо соображают. Армяне, потому что. Мы, кстати и макет истребителя им туда отнесли, который у нас на постаменте на плацу стоял много лет. Он тоже из алюминия оказался. Тяжелый, правда, еле доперли. Вообще мы им довольно много всего туда унесли из училища. Всё, что могли, я думаю. Теперь носим из других мест. Обычно ночью. Выезжаем на „Урале“ с тентом. На КПП не тормозят, там всегда свои. И едем в город. Хорошо, когда город большой. В большом городе всегда найдешь, что-нибудь из цветного металла. Мы обычно кабеля срезаем, такого, чтоб потолще кулака, метров двадцать. И в кузов закладываем. Ещё, конечно, водки берем на всех. Пару ящиков. И если средства позволяют, то проституток. Благо они в ночную смену трудятся. Тоже на всех. Штуки две три. Правда, их не всегда берем. Они подороже водки стоят. А деньги у нас, хотя и бывают иногда. Но кончаются быстро. Потом мы этот кабель обдираем в казарме ночью от оплетки, а проволоку медную в цветмет относим. До подъема всегда успеваем. Тысяч на пять в среднем. Плюс минус. На какое — то время хватает. У Бабенко зарплата не очень большая. Мы ему даем пятьсот рублей с выручки и бутылку водки. Он нас конечно и так не заложит. Но просто из уважения. Курим мы „Приму“. Пайковые сигареты без фильтра. А водку вообще — то редко пьем. В основном самогон. Он дешевле. Мы его на военную тушенку меняем. Которую нам солдат срочной службы — повар из столовой дает. Специально, чтобы мы его по голове не били. Получается выгодно. Самогон — патошный. Местные жители его из куриного помета производят. Только на продажу. Качество так себе. Потому дешево. Вы, Варя, если будете у себя в медицинском институте такой самогон пить, нос обязательно пальцами зажимайте. Иначе вас от одного запаха вырвет, ещё раньше, чем вы его проглотить успеете. Со мной в первый раз именно так и вышло. А сейчас уже привык. Даже нравится начинает. Своеобразный очень запах. Ни с чем не перепутаешь. Как — бы смесь запахов куриного помета и сивухи. Едкий такой зловон. У нас с этой самогонкой один раз смешной случай вышел. Мы как — то в самоволку чухнули с товарищами. И решили самогона выпить непосредственно на улице. На обычной лавочке уселись и стали выпивать. Тут к нам конный наряд милиции подошел. Вернее подъехал. Двое сотрудников, прямо на лошадях. Один милиционер мужского пола. Другой женского. Молодые, примерно, как мы. Мы милицию очень то уж не боимся. Скорее она нас. Ведомства разные. Наше — более основательное. Военные — это, как мушкетеры его величества — короля Франции, в известном произведении Александра Дюма, элита, можно сказать. А милиция, как гвардейцы кардинала, слуги народа. Шпана, одним словом. Именно поэтому милиционера мужского пола мы очень быстро стащили с лошади. Хотя он и упирался. И стали подробно, тщательно, всесторонне объяснять. Что при встрече со старшими его по званию военнослужащими, ему надлежит самостоятельно и как можно проворнее слезть с лошади либо иного транспортного средства, встать по стойке смирно и приложить правую руку к головному мозгу, и таким образом отдать честь или, иначе говоря, совершить воинское приветствие. После объяснения мы аккуратно положили его отдохнуть рядом с лошадью, немного спокойно полежать на траве и дать возможность вдумчиво осмыслить полученную информацию. А милиционера женского пола мы даже с лошади снимать не стали. Сказали ей только, чтобы она сидела спокойно и тихо, и не переживала, что мы её изнасилуем, отрихтуем или ещё что-нибудь в этом роде. Мы её успокоили. Сказали, что скорее лошадь изнасилуем, чем её. Потому что это неприлично, милиционеров насиловать. Хотя бы и женского пола. И ещё сказали, чтобы она про этот забавный случай лучше никому не рассказывала. Потому что у нас длинные руки. От нас на лошади не ускачешь. Мы, как коза де ностра, что означает — мафия по-итальянски. Только ещё хуже, поскольку без головы. Ну, то есть без инстинкта самосохранения. Девчонка молодец, понятливая оказалась. Сидела тихо, как мышь, не шелохнувшись. Обсикалась только. Так что у неё с седла потекло. А мы в это время как раз соседнюю, свободную от седока милицейскую лошадь нашим фирменным самогоном угощали. И знаете Варя, каковы оказались результаты? Это поразительно. Вы, наверное, мне не поверите. Но лошадь умерла. Сразу. После первого же стакана. Казалось бы могучее, выносливое, вьючное животное. Выпивает какой — то несчастный стакан самогонки. Падает с копыт. Храпит, дергает ногами, ощеривает старые желтые зубы. И испускает дух. А мы пьем и почему-то не умираем. Странно. Это наводит на размышления. Я это вам к тому говорю, что сравнение явно не в пользу лошади».

СЛУЖБА

В полк, в котором предстояло нести службу прибыли в первой половине лета. «Первым с кем я познакомился в полку, Варя оказался старший прапорщик Мамин, по кличке Мамаша, — тут же сообщил он своей девушке. — Это весьма интересный человек, как мне показалось. Он знает бесчисленное количество различных, иногда весьма даже удивительных историй, причем разобрать правду он рассказывает или нет, никак невозможно. При этом слушать его истории всегда интересно, поскольку он не лишен своеобразного обаяния. Хотя он никогда не умывается и даже не чистит зубов, считая это напрасной тратой времени и вообще не придаёт большого значения своему внешнему облику. Он сам подошел ко мне едва я переступил порог КПП, широко улыбнулся, обнажив желтые от табаку и многолетнего налета зубы, и представился: — Прапорщик Мамин, разведка, и затем с подкупающей искренностью и простотой добавил: — Сын генерала Мамина, из штаба армии. В ответ я сказал ему: — Лейтенант Синьков, махра, (что в переводе с военного слэнга означает пехота), и пожал ему руку. Затем прапорщик Мамин поинтересовался, не найдется ли у меня случайно сигаретки, и пока мы курили, рассказал мне обо всех значимых людях в полку, а именно о командире, начальнике штаба, начальниках служб, у кого какая кличка, с кем дружит командир, а с кем не очень, а с кем вообще в контрах. Интересно, что пока мы разговаривали, товарищ прапорщик, словно вдруг вспоминал, что у меня ещё остались сигареты в пачке и спрашивал, нельзя ли ему ещё угостится, парочкой сигарет про запас на ночное дежурство. Так что к концу беседы все сигареты из моей пачки незаметно переехали в карман товарищ прапорщика. Попутно он ра