Оглавление

Ася Даманская

РОМАН
«ХРОНИКИ СЕМЕЙНЫХ КАТАКЛИЗМОВ»

ПРОЛОГ

Москва, начало января, за год до наших дней.

Ночной клуб «Сумбур».

Захар Гордеев

***

В тот вечер в популярном ночном клубе было как всегда шумно, многолюдно и вполне привычно для заведений подобного рода, особенно, сейчас, в разгар новогодних праздников. Однако, привычно мне было ровно до тех пор, пока мы с моим другом и деловым партнером, Алексеем Ермолиным, спокойно пили кофе за дальним столиком в лаунж-зоне, в ожидании моей любимой жены (адвоката Анны Ланевской), которая должна была подъехать в клуб с минуты на минуту. Но неожиданно Алексей странно напрягся, всматриваясь во что-то за моей спиной. А потом с непередаваемым выражением лица толкнул меня в плечо и молча кивнул в сторону бара, вынуждая обернуться.

В полутьме зала, в сиянии иллюминации и в отблесках светомузыки, я с изумлением увидел свою полуголую жену, танцующую на барной стойке под улюлюканье пьяной публики, вспышки фотокамер и пошлые комментарии посторонних мужиков. Разгоряченные и нетрезвые посетители клуба уже откровенно лапали находящуюся на барной стойке девочку, пока она, глупо хихикая, не слишком умело извивалась под гремящую на весь зал популярную композицию. Вульгарно и непривычно одетая, очень сильно не трезвая, растрепанная и какая-то взбудораженная, эта женщина просто не могла быть Анной Ланевской. Но повода не доверять собственным глазам у меня не нашлось.

Стерлядь! Это что ещё такое!?

Ничего не понимая, я резко выдохнул и направился к бару, разбираться, что происходит.

У барной стойки уже образовалась целая толпа зевак и блогеров, увлеченно снимающая на телефоны творящееся на импровизированной сцене непотребство. Однако подойдя ближе я вдруг понял, что публику ночного клуба эпатируем вовсе не адвокат Ланевская. Удивительно похожая на Анюту девушка была выше и крупнее, с более резкими чертами лица и совсем иными формами и изгибами тела. Я бы даже сказал, что эта девушка не столько похожа на мою жену внешне, сколько намеренно причёсана и загримирована так, чтобы казаться похожей. Перепутать, конечно, можно, но только в полумраке клуба и издалека. И при условии, если не знать хорошо настоящую Аню.

Чей-то злой розыгрыш? Идиотская шутка? Происки недобросовестных конкурентов, призванные бросить тень на репутацию серьёзного адвоката?

Однако прежде, чем я успел что-либо предпринять, музыку вдруг резко выключили, в зале врубили яркое освещение и внимание разгоряченной толпы посетителей ночного заведения нахально перетянула на себя близкая подруга моей жены, рыженькая бестия по имени Василиса. Она работала в этом клубе и обеспечивала юридическое и административное сопровождение «Сумбура», со всеми вытекающими полномочиями и возможностями. Но, помимо этого, Василиса была популярным светским блогером, поскольку место её работы постоянно обеспечивало массу поводов для скандальных новостей и вызывало интерес модной тусовки к самому клубу, (чем Василиса охотно пользовалась, заведя свой блог в соцсетях). Поэтому прямо сейчас «Златовласка из Сумбура» вела прямую трансляцию очередного шокирующего ролика для своих многочисленных подписчиков.

— Друзья мои, сегодня в наш ночной клуб забрела скандально известная светская львица — Аделина Мирошниченко, — и подруга моей жены демонстративно перевела камеру на барную стойку, где сейчас с недовольной миной стояла нетрезвая, вызывающе раздетая, но, все равно, очень хорошенькая девушка, издалека похожая на мою жену.

Бармен и пара крепких ребят из службы безопасности клуба предлагали ей добровольно спуститься вниз, но девица упрямо упиралась, и даже отбивалась от безопасников своей миниатюрной сумочкой со стразами.

— Аделина снова сменила образ! — тем временем продолжала свой репортаж Василиса. — Но, как по мне, на этот раз совсем не удачно! Привет, Адель! Помаши нам ручкой! — ехидно предложила Василиса. — Неужели тебе мало танцпола? Зачем ты залезла на барную стойку? Решила быть поближе к коктейлям?

— Я не Адель! — возразила вдруг девушка на стойке с вызовом, и даже откинула с лица волосы, чтобы её было лучше видно.

Василиса сделала знак парню из службы безопасности и тот выхватил из рук девушки маленькую сумочку, которой та упрямо пыталась бить его по голове. В следующее мгновение на барную стойку лёг открытый паспорт хозяйки агрессивной сумочки. Василиса навела на паспорт камеру смартфона, чтобы продемонстрировать зрителям, что перед ними действительно Аделина Константиновна Мирошниченко, собственной нетрезво-раздетой персоной. Да, профессиональные юристы — они такие! Даже светские сплетни преподносят не просто так, а сразу подтверждая их неоспоримыми доказательствами, (вероятно, чтобы потом не тратить время и нервы на споры с администраторами сторонних интернет-ресурсов, размещающих непроверенный контент).

— Вот видите, дорогие мои подписчики, к чему приводит неумеренное употребление крепкого алкоголя? Бедняжка Аделина забыла собственное имя, и теперь пытается убедить всех в том, что она — это не она! Но мы-то с вами знаем правду! Так что, друзья мои, будьте осторожны, фильтруйте сплетни и не ведитесь на провокации! Особенно, если вас начнут убеждать в том, что сегодня вечером на барной стойке в клубе «Сумбур» танцевала какая-то другая девушка. Не верьте всему, что видите, а если сомневаетесь, спросите у меня!

— *ука! — взвизгнула Аделина, которую прямо сейчас безопасники стащили с барной стойки.

— И я тебя люблю, Аделина! — ехидно проворковала ей вслед Василиса. — Увидимся, когда протрезвеешь! Расскажешь мне и моим подписчикам, что это на тебя сегодня нашло?! Друзья мои, с вами была «Златовласка из Сумбура»! Обнимаю вас! Подписывайтесь на мой канал и будьте в курсе горячих новостей нашего клуба! Делитесь своими впечатлениями от выходки Аделины Мирошниченко в комментариях!

Василиса отключила трансляцию и обратилась к безопасникам клуба:

— Уберите её отсюда и больше не пускайте!

— Ну и что у нас опять происходит? — услышал я совсем рядом сдержанно-серьезный голос жены, которая, не заметив меня в толпе, остановилась рядом со своей подругой.

Вероятно, Анюта только что приехала, поэтому не успела насладиться представлением с самого начала.

— Ничего нового, — хмыкнула ей в ответ рыженькая Василиса. — Всё как обычно! Анют, а можно я возьму лицензию на отстрел твоих ненормальных кузин, а?

— Не стоит, Вась. Мне лень вытаскивать тебя из СИЗО из-за чокнутых неадекватов, — усмехнулась Аня.

Кузина? Эта девушка на барной стойке — двоюродная сестра моей жены? Серьёзно?

Наверное, поэтому они так похожи, всё-таки родственники.

Хотя, вблизи их перепутать сложно!

Но это я знаю Анюту давно и достаточно близко, (хотя женаты мы всего неделю). И даже я обознался в первые минуты, потому что в полумраке ночного клуба в глазах уже рябило от иллюминации. И не удивлюсь, что если бы не своевременное вмешательство рыженькой бестии, то уже через четверть часа интернет взорвался бы громкими новостями, о том, что знаменитый адвокат Анна Ланевская танцует пьяная и полуголая на барной стойке.

Жесть! Скольких серьёзных клиентов могла потерять сегодня моя жена из-за дурацкой выходки своей кузины?

Подозреваю, что после подобного грязного скандала опровержение сплетен и восстановление репутации, заняло бы слишком много времени, сил и нервов. Но, по примеру серебряных ложек, такие некрасивые истории обычно оставляют свой неизгладимый осадок на долгие годы.

Кузина, стерлядь! Каким местом думает эта ненормальная идиотка? Или она это сделала намерено? Не просто так ведь она сказала Василисе, что она — не Адель. Хотела выдать себя за Аню? Зачем?

Нет, я, конечно, уже неоднократно слышал, что у Ани не слишком вменяемые и адекватные двоюродные сестры, но, к счастью, пока не был знаком с ними лично, поскольку мы с Анютой поженились совсем недавно.

Однако прежде, чем я добрался до своей любимой женщины, Аню уже окружили коллеги Василисы, светские сплетники-репортёры, с мобильниками. В модном ночном клубе этих товарищей водилось по десятку на квадратный метр. Разве могли они пропустить намечающийся скандал в благородном семействе, или остаться в стороне от горячей свежей сплетни, с участием младшей дочери грозного генерала Мирошниченко? Разумеется, нет!

— Анна, как вы относитесь к безумной выходке вашей двоюродной сестры?

— Никак, — привычно бросила в ответ адвокат Ланевская, включая невозмутимого профессионала, словно была в суде. — Я не имею никакого отношения к глупым выходам своих родственников.

— Анна, как вы думаете, почему ваша сестра вдруг стала так сильно похожа на вас? Она намеренно вам подражает?

— Задайте этот вопрос ей!

— Аня, вы злитесь на сестру?

— Нет. Пока мне не ясны её мотивы, для злости нет достаточных оснований.

— Аня, а что вы сами делаете в ночном клубе?

— Отдыхаю здесь с мужем, — ответила Анюта.

— Анна, когда вы вышли замуж?

Как раз на этом вопросе я, добравшись, наконец, до жены, тут же спрятал моё сокровище в крепких объятиях.

— Всё-всё, господа, — пресек я попытки блоггеров продолжить задавать вопросы, — вам сейчас самое время обратить внимание на Аделину Мирошниченко, пока её не выгнали из клуба. Хорошего всем вечера.

Часть светских сплетников, ожидаемо, вняли моему мудрому совету и побежали снимать ребят из службы безопасности клуба, в руках которых извивалась нетрезвая барышня, насильно уводимая парнями на выход из зала. Часть других попыталась выяснить, кто я такой, и продолжила снимать нашу пару. Однако, ребята из службы безопасности ночного клуба пресекли попытки нахальных блоггеров испортить нам этот вечер ещё сильнее.

— Привет, — шепнул я, обнимая мою девочку крепче, и увлекая её в сторону нашего столика.

— Привет, — устало улыбнулась Анюта, на ходу подставляя губы для поцелуя.

Рыженькая бестия Василиса, подошла к нашему столику практически следом за нами. Подруга заботливо заглянула Анюте в глаза и спросила, не присаживаясь.

— Ты в порядке?

— Всё нормально, Вась, не волнуйся, — чуть поморщилась Аня, давая понять, что ей не слишком приятна тема с отвратительной выходкой её кузины.

— А я волнуюсь, — возмущенно возразила Василиса. — Потому, что мы обе знаем, с какой целью она всё это устроила. Анют, согласись, сегодня был явный перебор.

— Анют, а почему я раньше не замечал, что вы с Аделиной так поразительно похожи? — задумчиво спросил вдруг мой друг Ермолин. — Я реально думал, что это была ты!

— Уверяю тебя, именно на это и был расчёт, — невозмутимо усмехнулась Анюта.

— Не знал, что ты знаком с Аделиной, — удивился я словам Алексея.

— Пересекались несколько раз на тусовках, — ответил друг. — Барышня весьма экстравагантная и ненормальная, совершенно без тормозов.

— Отмороженная она, причём на всю голову, — недовольно буркнула Василиса. — Но примерять на себя твой образ, Ань, это уже перебор!

— Согласен, — усмехнулся Ермолин. — Стопроцентный явный перебор. Ни хрена, у вас весёлая семейка, Ань!

— Не преувеличивайте, друзья мои, — невозмутимо хмыкнула Анюта. — Явный перебор был семь лет назад, когда старшая кузина Лерочка забеременела от моего жениха и сорвала мою свадьбу. Показательным было даже то, как средняя кузина Полина вышла замуж, будучи уверенной, что уводит у меня мужчину. А сегодняшняя выходка младшей кузины Аделины — это так, ничего особенного, жалкое подобие низкопробного бурлеска, которым Адель навредила лишь себе.

— Вы их лечить не пробовали? — скептично уточнил Ермолин, демонстрируя всю степень своего отношения к произошедшему идиотизму.

— По-моему, это называется «стойкий иммунитет на чужое скудоумие», — произнёс я, комментируя спокойную реакцию жены на сегодняшнюю выходку её двоюродной сестрицы.

Хотя, если честно, иного я и не ожидал. Не тот человек, Анна Ланевская, чтобы устраивать публичные выяснения отношений.

— По-моему, ты слишком лояльна к Адель, Ань. Я думаю, что её давно пора поставить на место! — заявила Василиса и устало плюхнулась на диван рядом с Ермолиным.

— Я обязательно подумаю над твоим предложением, Василюнь. Обещаю! — сдержанно улыбнулась Анюта.

Я был полностью согласен с рыженькой оторвой. Хотя, на мой взгляд, она подобрала не слишком точную формулировку. Здесь давно и не пахло «перебором». Это дерьмо в их семье приобрело стойкий характер массового психического расстройства. Ермолин был прав, Аниных кузин нужно лечить. Потому, что, с моей точки зрения, ничем иным, как острым заболеванием психики подобные выходки по отношению к собственной двоюродной сестре, оправдать было невозможно.

Что происходит в этой семье? На протяжении многих лет три избалованные, во многом странные, и, на мой взгляд, мало вменяемые дочери генерала Мирошниченко, участвовали в своеобразном соревновании, целью которого было нагадить моей супруге. Какие-то комплексы, родом из детства, подростковые обиды, стадный инстинкт, банальная зависть, месть или затянувшееся пари, в которое до сих пор продолжали играть великовозрастные светские бездельницы, чудесно живущие на содержании своего авторитетного отца и богатого деда?!

Что не поделили эти девушки? И почему объектом их многолетних нападок стала именно моя безупречная жена?

Сама Аня, кстати, относилась к отчётливому идиотизму в своей семье весьма философски. Они с дедом (крупным бизнесменом и весьма адекватным дядькой, Виктором Беркутовым) ещё много лет назад договорились не обижаться на «убогих» членов своей семьи, и воспринимать их, как данность, или как тренажер от розовых иллюзий. И судя по тому, как сейчас спокойно реагирует на случившийся инцидент моя девочка, она давно и прочно «забила» на своих невменяемых родственников и их жалкие попытки испортить ей жизнь. На мой взгляд такое показательное равнодушие к выходкам кузин — это и был самый идеальный и наиболее действенный способ разочаровать их, сохранив при этом достоинство.

К слову сказать, выросла Анюта в этом серпентарии на зависть всем. И это во мне сейчас говорит вовсе не влюблённость. Моя жена, реально, была в моих глазах женщиной, идеальной во всех отношениях: красивой, умной, образованной, успешной и совершенно адекватной. В отличие от своих кузин.

Мы с женой непременно вскоре забыли бы об этом сомнительном инциденте. Во-первых, потому что у молодожёнов есть масса более приятных способов провести время. Во-вторых, не слишком разумно портить себе настроение в разгар новогодних каникул. И, в-третьих, мы с Аней оба занятые люди, и предпочитаем не придавать большого значения чужим глупостям и не тратить время на ерунду. Ибо на всех встречных идиотов жизни не хватит.

Однако, тем же вечером Анюте позвонила её бабушка, не менее безупречная, чем моя жена, леди Алевтина Беркутова. Эпитет «леди» в отношении Алевтины Егоровны пришёл мне на ум довольно давно и как-то сам собой. Просто ещё в день нашего с ней знакомства, случившегося более четырех лет назад, подобрать иного, более подходящего определения этой статусной женщине я не сумел. А с момента начала близких отношений с её внучкой, эпитет «леди» прочно закрепился в наших с Анютой домашних диалогах.

До бабушки уже дошли слухи о безумной выходке внучки Аделины, и Алевтина Егоровна деликатно интересовалась, как себя чувствует ее любимица Анечка. Анюта в свою очередь сдержанно успокоила бабушку и заверила её, что всё в порядке.

Когда моя жена закончила телефонный разговор со старшей родственницей, я все-таки задал давно интересующий меня вопрос:

— Анют, как такая женщина, как леди Алевтина, могла допустить, чтобы её внучки выросли такими распущенными мерзавками?

Вопрос был обоснованным. Я давно был знаком с этой семьёй, точнее, с её старшим поколением. С будущей женой меня познакомил как раз Анютин дед, крупный бизнесмен Виктор Беркутов, занятый, как и я сам, в сфере строительного бизнеса. И у меня не было оснований сомневаться в его здравомыслии и порядочности. Чуть позже мне посчастливилось быть представленным его супруге (Аниной бабушке) и старшей дочери (Аниной матери). От знакомства с этими милыми женщинами у меня остались самые положительные воспоминания.

Более того, бабушка Ани, Алевтина Егоровна Беркутова, с первых минут произвела на меня неизгладимое впечатление. Это была безукоризненно-элегантная зрелая дама без возраста, с аристократическими повадками и образцовыми манерами, но при этом не чопорная и не высокомерная, а искренняя и хрупкая. Леди Алевтина была из той породы женщин, которых уважаешь и ценишь, которых хочется беречь и защищать, заботиться и поддерживать. Поэтому, гораздо позже познакомившись с её очаровательной внучкой, я совсем не был удивлен тому, что моя ненаглядная супруга, под влиянием такой бабушки, выросла женщиной, от которой захватывает дух.

Но вот Анютины двоюродные сестры, три внучки леди Алевтины от другой дочери, были, мягко говоря, отмороженными мажорками и негодяйками, и не имели никаких представлений ни о манерах, ни о воспитании, ни о репутации семьи, ни даже о границах допустимого. И я искренне не понимал, как такое возможно?

— Анют, что не так с твоими кузинами? Откуда столько ненависти и подлости? Как твоя бабушка на это смотрит?

— Мои двоюродные сестры — это зеркало тётушки Зинаиды, их матери, — спокойно просветила меня Анюта в тот вечер. — Просто матушка моих кузин всегда очень рьяно и искренне ненавидела всю женскую половину семьи Беркутовых. И умудрилась передать эту ненависть по наследству своим дочерям.

Анюта вдруг задумалась на пару мгновений и грустно произнесла, вероятно, кого-то цитируя:

— Не понял, — нахмурился я. — Женская половина семьи Беркутовых, это твоя бабушка, твоя мать и вы с твоей старшей сестрой, верно?

— Абсолютно, — кивнула Анюта со спокойной улыбкой.

— Подожди, — уточнил я. — Ты хочешь сказать, что матушка твоих кузин… кхм… ненавидела собственную мать, сестру и племянниц?

— Не совсем так, — с каким-то внутренним протестом ответила Анюта, словно прямо сейчас решала для себя скользкий вопрос, стоит ли ворошить «грязное бельё» или будет достаточно отделаться общими фразами.

Я очень давно и, смею надеяться, неплохо знаю Анну Ланевскую. Поэтому, почувствовав сейчас ее сомнения, сам замер в напряженном ожидании ответа. И вовсе не потому, что жаждал услышать очередную сплетню про взаимоотношения ее родственников, или меня интересовали грязные подробности их семейных драм. Вовсе нет. Плевать я на них хотел, если честно. Сейчас меня больше волновала наша способность говорить на любые, даже самые неприятные темы. Меня остро интересовал вопрос взаимного доверия непосредственно в нашей новорожденной семье (которой была всего лишь неделя). Мне хотелось услышать от собственной жены её личную оценку всей этой бредовой ситуации, и получить её объяснения причин давно существующей проблемы. И в настоящий момент основным, и актуальным для меня был вопрос о том, насколько Аня готова быть со мной откровенной? Со мной, со своим мужем?!

К моему огромному облегчению, Анюта меня не разочаровала.

— Зинаида Мирошниченко, в девичестве Беркутова, не дочь моей бабушки, Захар. Тётушка Зина — дочь моего деда от другой женщины, — наконец произнесла моя жена глухо.

— Вот, в чём дело! — осознал проблему я (даже с некоторым облегчением). — Не знал, что у Виктора Александровича это не первый брак.

— Не было никакого другого брака, Захар, — вдруг жёстко возразила Анюта. — Зинаида была на год младше моей матери.

А вот это уже серьёзно!

Я замер, понимая, к чему она клонит. Ребёнок от любовницы, рожденный практически сразу после того, как собственная жена родила? Нет! Виктор Александрович не мог! Да ведь он со своей жены пылинки сдувает …! Или мог? Судя по реакции его внучки (с которой он тоже сдувает пылинки), я многого не знаю о бурной молодости своего новоявленного родственника.

— Мой дед никогда не был женат ни на ком, кроме моей бабушки, — сдержанно сообщила Аня, глядя в сторону, но было весьма заметно, насколько эта тема ей неприятна.

Тема мужской измены вообще редко когда приятна для любой нормальной женщины. Но теперь мы с Аней — семья, самые близкие, самые родные люди. И, кажется, настало время объяснить мне, что происходит в безупречном и внешне респектабельном клане Беркутовых?

— Не было другого брака, — грустно повторила Анюта. — Был просто молодой женатый мужчина, только что ставший отцом. И была длительная командировка, результатом которой стала унизительная и оскорбительная для моей бабушки связь деда с другой женщиной. А тётушка Зинаида была закономерным результатом той самой… связи.

В целом, пока ничего криминального или объясняющего сегодняшнюю выходку Аделины Мирошниченко. Да, неприятно, но ведь не критично, верно? Или, что наиболее вероятно, я просто пока вообще не представляю себе масштаба этой семейной трагедии.

— Расскажешь? — негромко попросил я.

— Эта история началась ещё в прошлом веке, — грустно улыбнулась мне жена. — И она не обо мне или о моих ненормальных кузинах. Она о непоправимых ошибках молодости и цене предательства. В общем, это очень долгая и печальная хроника наших внутренних семейных катаклизмов.

— А разве мы куда-то торопимся? — удивился я.

Глава 1. Про дочь моего мужа

Вместо эпиграфа

Написана лишь первая глава,

И я пока не знаю, как все будет!

Оденутся в текст чувства и слова,

И улыбнётся Бог сквозь призмы судеб.

Событий важных резкий поворот,

И острые осколки чьих-то жизней.

Сюжет про смысл, про выбор, про полёт,

Про право быть и не бояться мыслить!

Про право чувствовать, про право уходить,

Про право возвращаться к тем, кто любит.

Про выбор «упрекать» или «простить»,

Про «снова вместе и давай забудем»!

Про право ошибаться, не любить,

Про шансы, когда можно все исправить.

Про счастье женщину свою боготворить,

Про право быть собой, не идеальным.

У нас у каждого свой путь, своя судьба,

У всех свой выбор и свои пороки.

Но очень ценно, когда есть СЕМЬЯ —

Те, за кого в ночи мы молим Бога.

И лишь пройдя нелёгкий этот путь,

Осмыслив мир, пленительно-жестокий,

Ты осознаешь, важно не свернуть,

С такой непредсказуемой дороги….

(автор стихов Ася Даманская)

***

Алевтина Беркутова

Вся моя жизнь — это нескончаемая череда жестоких уроков, многие из которых дались мне немыслимой болью, кровью разбитого сердца и муками истерзанной совести. И самое отвратительное заключается в том, что большую часть всех этих мук я испытала по вине людей, которые по какому-то нелепому и глупому недоразумению считались моей семьей.

***

Москва. Начало 1980х.

Алевтина Беркутова

Семилетие нашей обожаемой Сонечки мы с Виктором праздновали на широкую ногу, проведя несколько чудесных июньских дней на даче в Переделкино, в кругу друзей и близких. Однако, в тот воскресный вечер нам все же пришлось возвращаться в Москву потому, что и мне, и моему мужу на утро необходимо было быть на работе.

Был поздний летний вечер, и уже сильно стемнело, поэтому я и обратила внимание на пожилую женщину, сидящую на скамейке у нашего подъезда с маленькой девочкой, примерно того же возраста, что наша Сонечка. Ребёнок, вытянувшись на скамейке, спал, положив голову старушке на колени. Я окинула странную пару недоуменным взглядом, планируя как бы мне побыстрее вымыть свою, тоже уже клюющую носом малютку, которая была немногим старше мирно спящей на лавочке девочки, и сейчас висела на плече у своего отца, на ходу засыпая после утомительной дороги с дачи.

Я прошла мимо скамейки и уже поднималась на крыльцо, когда услышала за спиной уверенный и достаточно громкий женский голос.

— Здравствуй, Виктор Александрович. Помнишь меня? Я — мать Лидии.

Я обернулась удивленно, и застыла, глядя на мужа. Я бы не придала никакого значения словам пожилой женщины, если бы не его, уж слишком показательная реакция. Виктор вдруг замер, растерянный и оглушенный, как-то особенно отчаянно вцепившись в дремлющую у него на руках Сонечку. И самым страшным было то, что, едва бросив мимолетный взгляд на старушку и девочку, мой муж застыл каменным истуканом, не сводя с меня пронзительного взгляда, полного ужаса, вины и раскаяния (как преступник, уже признавшийся в страшном преступлении и теперь покорно ожидающий приговора). Мне, профессиональному следователю-криминалисту (и просто женщине), было достаточно лишь этого взгляда, чтобы понять, что прямо сейчас его чистосердечное признание вдребезги разобьёт мою жизнь, моё сердце и мою счастливую семью.

Я не хотела! Я ещё не верила! Я пока не до конца осознала! Но я уже всё поняла. Чувствовала, что права, но ещё отчаянно цеплялась за хрупкую надежду, что ошиблась. Молила его в безмолвном крике отчаянного страха.

Витенька, родной, это же неправда? Да? Скажи мне, что я всё неправильно поняла!

Я ждала, что муж сейчас улыбнётся, как всегда, немного насмешливо и чуть снисходительно, что он всё объяснит, успокоит, найдёт логичное и простое оправдание этой нелепой ситуации. Но Виктор молчал, оглушённый, виноватый и потерянный, глядя на меня тяжелым взглядом, словно прощаясь. И все ответы были уже написаны на его лице огромными страшными буквами, из которых складываются слова «измена и предательство».

Он даже не смотрел в сторону скамейки, потому что, итак, прекрасно знал, тех, кто там сейчас находился. Он не отрывал своего взгляда от меня, словно этот пронзительный, немигающий, полный отчаяния и боли взгляд, мог меня удержать рядом с ним, привязать к нему, приковать, не дать уйти.

Но старушка на скамейке не оставила ему ни единого шанса оправдаться. Осмотрев невозмутимым основательным взором нашу немую композицию, она, как ни в чём не бывало, продолжила, разбивая вдребезги мой, ещё минуту назад казавшийся таким счастливым и самым надёжным брак.

— Лидия умерла месяц назад, онкология. Я тебе дочь твою привезла, Виктор. Мне самой недолго осталось, а ребенку нужна семья.

Я стояла в темноте июньской ночи, раздавленная и потерянная, пытаясь вспомнить, как нужно дышать и не представляя себе, как буду жить дальше. Наверное, если бы я умела проявлять свои эмоции ярко, выплескивать их криком, слезами, истериками, или даже рукоприкладством, мне было бы гораздо проще пережить ту ночь. Но я так не умела, цепенея и леденея, замирая перед свалившейся на меня катастрофой, я, молча и внешне вполне достойно, переживала тот, самый первый, самый страшный катаклизм в бесконечно длинной череде свалившихся на меня проблем. Я пока ещё не до конца осознала, что именно я чувствую, раздавленная осознанием его измены. Но отчетливо помню, о чём думала, получив наглядное доказательство правдивости бабкиных слов, кудрявое, сонно-зевающее и прямо сейчас сидящее на скамейке под нашим домом. Я с болью думала о том, что ровно семь лет назад, в такую же июньскую ночь, я родила нашу Сонечку. И еще две минуты назад даже в страшном сне не могла представить, что примерно в это же время (или чуть позже) другая женщина, некая незнакомая Лидия, родила моему мужу еще одну дочь.

Над головой шумели листвой огромные тополя (или это был шум крови в моих ушах?). И сквозь этот шум я расслышала лишь одно единственное слово, разделившее мою жизнь на до и после.

— Прости ….

***

Алевтина

В те ужасные дни, когда мне казалось, что мой мир рухнул, я не нашла в себе сил сделать вид, что всё в порядке и ничего не случилось. Я сознательно сделала свой выбор, приняла решение о том, что мне не нужен ни этот брак, ни этот мужчина, раз и брак, и муж оказались одной сплошной ложью. Я решила, что слишком уважаю и ценю себя, чтобы позволить так себя унижать. «Осознанное предательство», именно так я обосновала его измену. И долгие годы после этого я настойчиво напоминала себе о том, что мужчине, который унизил, оскорбил и совершенно осознанно меня предал, не место в моей жизни. Беркутов должен был понимать, каковыми могут быть последствия его поступка, поэтому, раз это его не остановило тогда, пусть сейчас сам несет ответственность за свой выбор.

Я выгнала мужа и подала на развод потому, что смириться с мыслью о его предательстве было выше моих сил.

Я не знала, что может быть настолько больно. Я не думала, что так вообще бывает, когда грудь изнутри жжет, словно каленым железом, и дышать невозможно, потому что каждый вздох дается с невероятным трудом. Я и представить себе не могла, что живой человек способен не есть целыми неделями, потому что желудок скручен в крепкий узел и протолкнуть в себя даже маленький кусочек пищи представляется совершенно невыполнимой задачей.

Раньше мне казалось, что живой человек вообще не способен жить в разорванным сердцем, оказалось, что я ошиблась. Потому, что даже это возможно, только очень больно. Очень! Практически невыносимо. Днем я еще каким-то немыслимым образом старалась сохранить лицо и затолкать все эмоции и переживания глубоко внутрь себя (и мне это даже удавалось), но ещё очень долго по ночам я выла в подушку, кусая губы и отчаянно мечтая, чтобы он пришёл, обнял крепко-крепко, и больше никогда не отпускал.

В тот страшный период мои дни были пустыми, бессмысленными и бесконечно долгими, а ночи мучительно-одинокими и очень холодными. А наступившее вслед за бессонной ночью утро, накрывало мутной и муторной реальностью, опухшим от слез и отёкшим лицом, и красными воспалёнными глазами с синими кругами вокруг них, которые давно не брала никакая косметика.

Но каждое утро я заставляла себя очнуться от навязчивых и мучительных наваждений прошедшей ночи, от тревожных снов и бредовых видений, в которых он снова, как раньше, обнимал меня и согревал, а я была счастлива и любима. И мне казалось, что после этих мучительно-сладких сновидений я ненавидела и презирала его ещё сильнее, за его предательство, за его измену, за мою сломанную жизнь и разбитое вдребезги сердце.

Но потом снова наступала ночь, и мои обнаженные, туго натянутые нервы снова вопили о том, как мне невыносимо больно и тошно, и как сильно я хочу снова согреться в его горячих и надёжных руках, прижаться к его крепкой груди и забыться сладким сном, навсегда прекратив свою затянувшуюся кошмарную реальность. Это был какой-то бесконечный замкнутый круг, из которого я за много лет так и не сумела окончательно выбраться.

Ещё долгое время одинокие, томительные и бессонные ночи будут проходить тягостными, мучительно-невыносимыми спазмами, иногда разбавляемые воем в подушку, чтобы утром вымученное и обезображенное стрессом отражение в зеркале снова напомнило мне, что всё это из-за него, что это именно он во всем виноват! Виноват настолько, что его измена оглушила меня, раздавила, уничтожила и едва не сломала.

Казалось, целую вечность после состоявшегося развода, я металась между разрывающимся на части сердцем, не готовым вычеркнуть его из жизни, и острым желанием наказать, отомстить безразличием, ударить предателя холодным пренебрежением, сделать ему также больно, продемонстрировав его ненужность. Еще долгое время после развода я царственно пресекала его бесконечные попытки поговорить, объяснить, достучаться, исправить, вымолить, выпросить, вернуть….

Я, дитя своего непримиримого времени, жертва советских светлых идеалов, гордая молодая женщина, не могла честно признаться в собственной слабости и болезненной привязанности к предавшему меня мужчине, снедаемая и изглоданная иррациональным и острым чувством публичного позора. Меня выворачивало наизнанку от одной мысли о том, что на меня теперь все показывают пальцем. Мне было так отчаянно стыдно за моё унижение, за его измену и за чужого ребёнка (стыдно перед родственниками, перед соседями, друзьями, коллегами, знакомыми), словно, это я была во всём виновата. Мне казалась, что наш развод с Виктором Беркутовым — был единственно верным способом для меня сохранить лицо, сохранить своё достоинство, не позволить гулящему мужу растоптать меня и ещё раз публично вытереть об меня ноги, уговорив после всего случившегося остаться с ним, и заставив воспитывать свою дочь.

Именно эта необъяснимая оглядка на общественное мнение, на реакцию и одобрение посторонних для меня людей (почему-то столь важную для меня в те годы), и не позволила мне поддаться уговорам Беркутова, и начать все сначала.

Я до сих пор понятия не имею, каким невероятным чудом я тогда не сошла с ума, не наложила на себя руки и не сотворила что-нибудь непоправимое. Я никогда в своей жизни не смогу забыть тот первый, самый мучительный год после развода, когда каждую минуту мне отчаянно хотелось сдохнуть, только чтобы перестало болеть ….

Вот так, «хорошая девочка» с хроническим синдромом отличницы и перфекционистки, в свои двадцать шесть лет столкнулась с суровой правдой жизни, в которой не осталось места розовым иллюзиям, и стало предельно понятно, что не всё происходит так, как ей хочется. И что для прекрасного результата (и семейного счастья) мало быть просто «хорошей девочкой», и всё делать правильно.

Тогда мне казалось, что, выгоняя мужа, я сохраняю самоуважение и достоинство, категорично и безоговорочно вычеркиваю из своей жизни предателя, сохраняя своё лицо в глазах общества.

Господи, какая же глупая я тогда была, беспокоясь о мнении общества. Хотя, жизнь по принципу «а что люди скажут?» — была нормой того времени, и практически насильно вбивалась в головы с ранних детских лет.

Вот и меня воспитывали по тому же принципу. И я всегда стремилась выглядеть хорошей и правильной в глазах нашего окружения. Добропорядочная, респектабельная семья. Преданная жена, любящая мать, прекрасная хозяйка. Идеальная внешняя картинка, как повод для чужого восхищения, одобрения и подражания. Пройдёт много лет прежде, чем я осознаю, что людям плевать на чужие проблемы, и что жить ради одобрения посторонних (не слыша собственное сердце), значит и не жить вовсе. Пройдут годы, прежде чем я осознаю, что быть «правильной» с точки зрения общественного мнения, но в ущерб себе и своим интересам, это саморазрушительно и очень опасно.

Но тогда я ещё многого не понимала, и упрямо не хотела понимать. Я упёрлась рогом (с каким-то мазохистским удовольствием осознавая, что теперь у меня есть рога), и пошла с гордо поднятой головой упрямо отмораживать свои уши назло всем окрестным бабушкам, в отчаянной попытке доказать всему миру, себе, но, в первую очередь, ему, что я сама справлюсь.

***

Его дочь от Лидии звали Зинаида. Девочка была менее, чем на год младше нашей Сонечки. И глядя на нее, я отчётливо понимала, что никогда не смогу простить.

Семь лет назад он осознанно оставил меня в Москве, одну с новорожденным ребенком, и полгода жил в посёлке под Тверью, где его строительно-монтажное управление строило новый военный городок и какие-то секретные стратегические объекты. У него не было острой необходимости находиться там постоянно. Потому что к моменту рождения нашей Сонечки, её молодой отец, Виктор Беркутов, уже был большим начальником, и мог себе позволить жить дома, рядом со своей семьей (ну или хотя бы возвращаться домой почаще, ведь Тверь совсем недалеко от Москвы). Но он почему-то не захотел. Или, может быть, так ему было удобнее. В Москве ждала усталая и измученная бессонными ночами и сложными родами жена с маленьким крикливым ребёнком, а там, в поселке под Тверью, была безотказная и простая деревенская баба, которая не смела повысить голос, радовалась пестрому платку в подарок, и преданно грела постель, ничего не требуя взамен, ничего не ожидая и ни на что не надеясь. Виктору просто так было удобно (как и абсолютному большинству мужчин, изменяющих своим женам в твердой уверенности, что законная супруга никогда ни о чём не узнает).

Эта Лидия была умной женщиной, и прекрасно понимала, что залетный молодой москвич — явление временное, и что однажды он исчезнет из ее жизни бесследно. Он и исчез, вот только не бесследно, оставив ей на память о той связи ребенка, очаровательную дочку Зиночку.

Я понимала, что ребенок ни при чём. Что маленькая девочка ни в чём передо мной не виновата. И что я не имею права перекладывать на нее ответственность или вину за безответственные поступки взрослых людей. Я осознавала, что не виновата передо мной и эта незнакомая мне Лидия, ныне уже покойная. Если бы не болезнь и не столь ранняя смерть, я бы, скорее всего, вообще никогда не узнала бы о том, какой мудак и предатель мой муж. И не задалась бы вопросом о том, сколько ещё подобных Лидий и Зиночек у него может быть по всей стране.

Тогда я даже не попыталась решить проблему моего сломанного брака. Я не пыталась остановиться, успокоиться и прислушаться к себе, чтобы понять, чего хочу я сама. Я даже отказалась разговаривать с Беркутовым, не желая слушать его оправданий и выяснять причины его предательства (хотя, наверное, стоило бы). Зато, я нашла в себе силы честно признаться, что не смогу стать матерью для чужого ребенка, который неосознанно станет ежедневным, унизительным и неопровержимым доказательством измены любимого мужчины. Я малодушно решила, что не смогу видеть его дочь в моем доме. Не потому, что я плохая, чёрствая или жестокая. Не потому, что я бесчувственная стерва. Не потому, что так, наверное, было бы правильно. И уж, тем более не потому, что в те времена именно так и было принято — жертвовать собой в угоду больших целей и светлых идей. Но эту грань я переступить не смогла.

А ещё мне тогда казалось, что мой демонстративный отказ иметь дело с его младшей дочерью — это единственный способ наказать его, как можно больнее. Оставить его один на один с созданной им же проблемой. Без помощи, без поддержки, чтобы на собственной шкуре ощутил, что натворил и кого потерял. Тогда мне очень хотелось, чтобы Беркутов осознал и прочувствовал отвратительный контраст своих жизней (жизни до, и жизни после). Понял, какую непоправимую ошибку он совершил, когда, предав меня и Сонечку, он теперь вынужден самостоятельно воспитывать ненужного и, по сути, чужого для себя ребёнка.

Молодость — она очень жестока, часто бескомпромиссна и щедра на ошибки. Но за все наши ошибки рано или поздно наступает время расплаты.

Его ошибка молодости теперь смотрела на мир папиными карими глазами, требуя от него расплаты за его ложь, измену и безответственность. Она нуждалась теперь в его внимании и заботе, переворачивая всю его жизнь с ног на голову. Зина стала для Виктора образом вины и предательства, постоянным и болезненным напоминанием о нашей, некогда счастливой семье, которую он разрушил, позволив этой девочке появиться на свет.

А моя… Моя ошибка заключалась в том, что я не понимала тогда, чем может обернуться для меня и моего ребенка ненависть и зависть маленькой Зиночки, которая однажды вырастет. Я поступила неразумно и эгоистично, потому что, не будучи готовой отпустить из своей жизни бывшего мужа, я с первых дней безоговорочно вычеркнула из нее его младшую дочь. Возможно, наступи я на горло собственной гордости, воспитай я эту девочку сама, и многих проблем в жизни нашей семьи удалось бы избежать. Но тогда я приняла другое решение. И это решение, в итоге, стоило мне (моей дочери, а позже, ещё и моей внучке), очень дорого.

Глава 2. Про мою маму

Алевтина

Начало 1980х.

Следующим ударом судьбы, который не заставил себя долго ждать, стала реакция на мой развод со стороны моей матери.

— Не смей разводиться, слышишь! — не помня себя от ярости и не желая разбираться в причинах моего решения, кричала она, не собираясь слушать никаких аргументов против своего, единственно верного (на ее взгляд) мнения. — Ты позоришь себя! Ты позоришь меня! Да как ты смеешь перечить?

— Мама, он изменил мне…

— Ну и что такого? Этот факт вообще не обязательно афишировать…

— А ребёнок?

— Удочерила и дело с концом! Через год никто и не вспомнит, что раньше её в вашем доме не было, если ты не будешь скулить на всех углах о том, какая ты бедная-разнесчастная, обманутая жена.

— Мама, но он, действительно, обманул меня…

— Алевтина, он — мужчина! — рявкнула мать, так, словно факт половой принадлежности Беркутова полностью оправдывал его измену. — Молодой, обеспеченный и высокопоставленный мужчина! Все чиновники изменяют женам! Слышишь? Все без исключения! И это вовсе не повод бежать разводиться! Просто, умные жены умело закрывают на это глаза. Ты одна — идеалистка и мечтательница! Поэтому, сама виновата! Задушила мужика своей образцовостью и безукоризненностью! Вот он и нашёл, кого попроще, чтобы отдохнуть от тебя. Чего ты от него хочешь?

Слышать подобные идиотские оправдания моему мужу из уст женщины, которая меня воспитала, было, слабо говоря, странно. Мать всю жизнь требовала от меня именно образцовости поведения и безукоризненности манер. Твердила мне про достоинство и внешние приличия. Настаивала на абсолютной важности общественного мнения. Ревностно заботилась о том впечатлении, которое я произвожу в каждую минуту своей жизни, любым своим действием, словом или поступком. Теперь, та же самая женщина, стремительно «переобувшись» в отношении своей жизненной философии, втолковывала мне совершенно обратное. Или её требования относительно достоинства, безупречности и образцовости распространяются исключительно на женщин? Тогда в чём смысл семьи? С какой стати я должна быть идеальной рядом с нечистоплотным и непорядочным человеком, который меня оскорбляет своими изменами? Зачем тогда он мне вообще нужен? Для того, чтобы убеждать меня в том, что это я сама виновата в его изменах?

— Я уже ничего от него не хочу, мама. Я с ним развожусь, — неожиданно даже для себя вдруг твердо произнесла я, уже понимая, что мать никогда не простит мне этого демонстративного демарша.

— Идиотка, где ты ещё найдешь такого мужа, как Беркутов? Кому ты нужна под тридцатник и с довеском? — снова взвилась мать, но сама понимая, что перешла границы и очень серьёзно перегибает, вдруг сбавила тон и попыталась меня уговаривать. — Алечка, милая моя девочка, пойми, это жизнь. Она разная. Не всегда приятная, часто совсем наоборот. Витя ошибся, но ты сама сказала, что он не хочет развода. Он не хочет тебя отпускать. Вот и не руби с плеча. Не надо торопиться. Перемелется всё — мука будет. Подумаешь, ребёнок! Что же, теперь из-за этого ребёнка мужа бросать? Отказаться от положения в обществе? А о Сонечке ты подумала? А о себе? Одумайся, Аля. Ну, будь ты умнее и хитрее…

— Мама, я не могу, — всхлипнула я потому, что всё ещё была свежа глубокая рана на сердце и мне остро хотелось простой человеческой поддержки, а не упрёков и нотаций, тем более, произнесенных таким командирским тоном. Хотелось поплакать на груди у близкого человека, хотелось выговориться, выплеснуть всю боль и страх, и знать, что меня просто поддержат, просто обнимут, просто выслушают. Мне отчаянно необходимо было знать, что меня просто любят…

— Ну и дура! — вместо поддержки рявкнула разъярённая мать, традиционно не переносящая дерзости и неподчинения ее приказам. — Иди, разводись, только потом не ной, что такой мужик достанется кому-то более умному. Изменили ей, видите ли! Да всем изменяют! Взрослая уже, пора бы понимать очевидные вещи, и не делать из мухи слона, рискуя своим материальным положением и стабильностью.

Моя мама всегда была сложным человеком, резким, упрямым, не терпящим возражений. В её картине мира было лишь её мнение и неправильное. Партийный номенклатурный работник, пусть и не слишком высокопоставленный, но зато с большими связями и возможностями, которыми моя маменька очень гордилась и всегда подчеркивала свои обширные и значимые знакомства. Она искренне считала, что обе её дочери (я и моя младшая сестра Ангелина) должны являть собой идеал советской женщины, дополняя и украшая её собственный безупречный образ. Пустая внешняя картинка наигранной идеальности, под которой скрывались многочисленные личные проблемы и комплексы, обманутые ожидания и разочарования несчастной одинокой женщины, которые моя мать пыталась компенсировать своими успехами на службе и своими идеальными детьми. В принципе, всю свою жизнь я была именно такой, какой она хотела меня видеть, идеальной и безупречной «хорошей» девочкой. «Отличница, спортсменка, комсомолка и просто красавица», а также, послушная умница, медалистка, помощница и мамина гордость. И маменька изволила быть благосклонной и всячески одобряла меня, ровно до тех пор, пока я соответствовала её ожиданиям и безропотно следовала её наставлениям. Я была идеальной и демонстративно любимой дочерью лишь до момента своего развода с Беркутовым, точнее, до тех пор, пока не посмела ослушаться эту несчастную, в общем-то женщину, которая возомнила себя истиной в последней инстанции лишь потому, что ей в прошлом неплохо удавалась её карьера.

Наверное, с житейской точки зрения и мою маму можно было понять. И даже оправдать её жестокость и агрессию в мой адрес заботой обо мне, или страхом за моё будущее (вряд ли она беспокоилась о Сонечке, ведь даже после развода Виктор не перестал быть её отцом). Мама беспокоилась лишь обо мне (по её словам). По факту же мама переживала, что я упустила выгодного мужа, по причине собственной непроходимости глупости (потому, что мама не сочла измену Виктора достаточным основанием для развода). В её картине мира Виктор Беркутов был успешным и богатым человеком, высокопоставленным чиновником, то есть, завидной партией, а значит, мужчиной, которому многое можно простить. Следовательно, я была просто обязана быть по-житейски мудрой и закрывать глаза на некоторые его шалости (потому, что с маминой точки зрения, он того стоил). А если закрывать глаза не получается, значит, следуя той же житейской мудрости (и маминым советам), было необходимо лицемерно объяснить проштрафившемуся мужу, насколько сильно он огорчил свою благоверную супругу. Доходчиво объяснить, чтобы проникся! А потом воспользоваться чувством его вины (пока оно не остыло) и предоставить ему возможность долго и тщательно заглаживать эту вину дорогими подарками (лучше всего измеряемыми в ювелирных пробах и каратах).

Наверное, мама была права. И даже, если она была не права, то, определенно, хотела для меня как лучше. Но проблема была в том, что я, реально, была тогда «хорошей» правильной девочкой, образцовой идеалисткой, влюбленной в собственного мужа, несмотря на восемь лет брака. А ещё у меня были стойкие принципы, и самоуважение, и чувство собственного достоинства, которые претили мне опускаться до таких низов, как продавать неверному мужчине право называть меня своей женой. Потому, что это было мерзко, пошло и низко, (хотя наверняка, выгодно).

В тот день у нас с мамой не получилось понять друг друга. Она искренне считала, что я сошла с ума, добровольно отпуская Беркутова. Она настаивала, чтобы я одумалась. А я не хотела её лицемерных, эгоистичных и циничных советов, как поэффективнее «наказать» загулявшего мужа, и получить побольше выгоды от его измены. Тогда мне очень хотелось лишь одного, чтобы мама меня пожалела. Прижала, как в детстве, к своей груди и долго гладила по голове, утешая, и обещая, что всё обязательно будет хорошо. Я хотела материнской любви, человеческой поддержки и сострадания. Но именно тогда, неожиданно и болезненно для себя, я вдруг поняла, что человек не может дать мне того, чего у него попросту нет (поэтому и ждать от него этого глупо).

Она так долго, отчаянно и показательно гордилась моим удачным браком, что восприняла моё решение о разводе как личное оскорбление (вероятно, обоснованно опасаясь выглядеть смешно и нелепо перед своими заклятыми подругами, которым она многие годы хвасталась моим мужем, моим браком и моим завидным семейным положением).

— Учти, Алевтина! Если ты разведёшься с Беркутовым, ты мне больше не дочь! Видеть тебя не хочу!

— Хорошо, мама, как скажешь ….

В тот момент моя мать ещё не осознала, что моя последняя фраза в нашем разговоре не означала моего согласия вернуться к мужу, а была (с моей стороны) лишь признанием нерадостного факта того, что больше у меня нет матери, потому что она так легко сегодня от меня отказалась.

В тот день мне показалось, что жизнь преподнесла мне свой второй жестокий урок, о том, что, оказывается, даже самые близкие, те, кто уверяют в безусловной любви, легко могут отказаться от своих слов, едва ты посмеешь не оправдать их ожиданий. И что любовь, в понимании некоторых людей, не имеет ничего общего с любовью в твоём собственном понимании. Оказывается, так тоже бывает, что родная мать вычёркивает тебя из своей жизни лишь потому, что ты посмела возражать и не оправдала её ожиданий.

В тот день мне даже показалось, что я стала взрослее, что стала иначе смотреть на многие вещи, сняла розовые очки и перестала по-детски идеализировать свою мать. Я вдруг отчётливо поняла, что она сама знает, что не права. И вся драма ситуации заключалась лишь в том, что мы с ней обе понимали, что моя мать никогда не произнесет слов извинений, не признается в том, что совершила ошибку, что была груба и несправедлива ко мне. В том день «хорошая девочка» Аля неожиданно для себя осознала, что часто самые близкие люди ранят друг друга, делая больно совершенно намерено. И что в последующем собственное упрямство не позволяет им признать ошибку и извиниться. Что потом они долгие годы обижаются друг на друга, вспоминают друг другу всякую ерунду, возводя несущественную проблему в абсолют. И сознаются в том, что были неправы, лишь тогда, когда становиться слишком поздно потому, что мертвым уже не нужны ни признания, ни извинения, ни прощение. Всё это необходимо живым, и то, не всем.

Спустя всего несколько лет, стоя на могиле матери, я так и не смогла ответить себе на вопрос, почему она меня так и не поняла, и не простила. И почему до последних своих дней она брезгливо поджимала губы и отворачивалась во время моих недолгих визитов, принимая мою материальную помощь (по её содержанию, оплате услуг няни и медсестры и покупке лекарств) так, словно делала мне великое одолжение? Может быть потому, что не у всего в жизни есть логичное и рациональное объяснение? Не все истории заканчиваются хэппи-эндом. Не все мамы мудры, великодушны и терпеливы к своим детям. А факт близкого родства не накладывает на людей безусловную обязанность любить друг друга. Не все люди способны найти общий язык. А жизнь настолько многогранна, непредсказуема и сложна, что мать и дочь могут годами не разговаривать друг с другом, и при этом не испытывать моральных терзаний. И так тоже бывает…

Однако, лишь годы спустя я пойму, что мой урок тогда был в другом: моя мама была кривым зеркалом меня самой. Такая же несчастная и сломленная женщина, не понимающая, что творит, и своими руками разрушающая свою жизнь (и жизнь своих близких). Мама вела себя по отношению ко мне точно также, как я сама повела себя по отношению к мужу, легко отказавшись от мужчины (которого по-настоящему любила) лишь потому, что он посмел совершить ошибку, которую я не была готова ему простить. Беркутов не оправдал мои ожидания от нашего брака (как я сама не оправдала надежд своей матери), поэтому я мгновенно забыла всё хорошее, что нас когда-то связывало, и просто вычеркнула его из своей жизни.

В тот день я покидала дом моей матери, и с ужасом осознавала, что осталась совершенно одна (не считая маленькой дочери). Я, которая совсем недавно была уверена в том, что у меня любящая семья и всесторонняя поддержка близких людей, столкнулась вдруг с суровой правдой жизни, преданная мужем и матерью. И, наверное, именно это острое осознание собственного одиночества в тяжелый период моей жизни, в итоге, и подорвало моё здоровье, продолжив череду моих персональных жизненных катаклизмов.

Глава 3. Про служебную собаку и проблемы со здоровьем

Алевтина, Москва, середина 1980х.

— Алька, родная, ну хватит дурить. Возвращайся ….

— Уходи, Беркутов! Я не желаю тебя больше видеть! Никогда! — пафосно отвечала я, сама не зная, чего от него жду, и зачем мучаю нас обоих.

— Аля, я люблю тебя! — рычал он, не то с угрозой, не то от безысходности, отчаявшись достучаться до упрямой меня.

— Любил бы, не шлялся ….

— Алька ….

Каких доказательств я от него ждала? Каких жертв? Каких подвигов? Чего? Я сама не знала. И он не знал. И раз за разом я наблюдала, как Виктор Беркутов, в очередной раз, послушно выполняет моё требование и уходит.

Спустя годы я пойму, какой глупой была. «Враг самой себе!» Тогда, я так и не нашла в себе сил честно признаться, что очень хочу вернуться к нему. Отчаянно хочу! Невыносимо! Хочу всего того, что он обещает, о чём твердит, выдавливая из себя раскаяния и извинения. Хочу всего того, ради чего он раз за разом упрямо приходит уговаривать меня вернуться к нему! Но я так и не смогла договориться с собственной глупой гордостью. Как было бы просто, если бы он просто взвалил меня на плечо и «уволок в пещеру». Заставил! Чтобы у меня был повод сказать, что меня вынудили. В этом случае моя гордость могла бы спать спокойно (как и я сама, под теплым боком оступившегося, но, по-прежнему, отчаянно любимого мужчины). Но я так и не сказала ему, что нужно было сделать (в первую очередь, из-за Зины). Дура!

И всё чаще и чаще после таких визитов бывшего мужа меня ждали бессонные ночи и горькие слёзы. А на утро стало сильнее щемить сердце… Я тогда думала, что это от тоски и нервных расстройств.

***

Именно по причине моего нездорового внешнего вида, общей слабости, подавленности и стабильно плохого самочувствия, начальник отделения милиции, где я работала в тот период следователем, старался не слишком дергать меня криминальными выездами, временно переведя на бумажную работу и составление отчетов. Сам будучи отцом взрослой разведенной дочери, он и ко мне относился, как к дочери, позволяя мне зализать раны в более или менее комфортной обстановке.

— Бледная вся, как немочь! Смотреть на тебя страшно! А ну, брысь домой, Беркутова, и чтобы я тебя до понедельника не видел ….

Но в тот раз обойтись без моей помощи не получилось.

Это было резонансное уголовное дело. Ублюдок изнасиловал девушку, задушил и спрятал тело в лесу.

— Алевтина, девочка, выручай. Эта зверюга никого к себе не подпустит, кроме тебя.

Преступника уже задержали, и он даже активно сотрудничал со следствием, но показать место сокрытия трупа не мог, поскольку в момент совершения преступления был сильно пьян и многого не помнил. Душегуб сумел указать лишь на сам лес, в котором милиции теперь предстояло найти тело девушки. Естественно, что для этих целей привлекли служебных собак. Вся проблема была лишь в том, что именно в тот период в лесу завелись волки. Служебные собаки чуяли запах волков и отказывались работать в опасной местности. Егерь утверждал, что волков отогнали, но убедить собак в безопасности леса не удавалось. Псы нервничали и отказывались брать след. Московская милиция была вынуждена искать другой вариант.

Вариант этот звали Улан, и был он огромным мохнатым кавказским волкодавом, (то есть, собакой как раз такой породы, которую не смутит запах волка). Крупный и матёрый, с весьма специфическим характером, Улан сам кого хочешь мог смутить, (и даже довести до энуреза), порой наводя ужас даже на бывалых оперов.

Мы с Уланом были хорошо знакомы, причём с его щенячьего возраста, когда этот волкодав был милым мохнатым очарованием.

Понятия не имею, как этот красавец попал на службу в органы внутренних дел (обычно, правоохранители предпочитали немецких и среднеазиатских овчарок), но в тот период Улан считался одним из лучших «сотрудников» московского спецподразделения служебных собак. Поводырём Улана была уже пожилая инструктор-кинолог Светлана Григорьевна Егорова, «милая добрая» женщина с боевым характером (под стать своему волкодаву). Капитана Егорову слегка опасались всё высшие чины милицейского руководства. Светлана Григорьевна заведовала спецподразделением служебных собак, питомником, и учебным полигоном для дрессировки четвероногих сотрудников. Она даже лично дрессировала своих многочисленных питомцев (а также, коллег, подчиненных а, иногда, и руководство). Она была очень громогласной, саркастичной и ехидной особой, и часто не стеснялась сквернословить, когда крутые парни в погонах отказывались понимать её с первого раза.

У Светланы Григорьевны была неоднозначная репутация, но мне она очень нравилась именно своей необычностью, самостоятельностью и абсолютным бесстрашием (что перед агрессивными зубастым псами, что перед руководством). Эта маленькая старушка олицетворяла собой самый настоящий вызов общественным представлениям о женщине «в годах». Для нее не существовало авторитетов. Она была требовательной к себе и к людям, идеально дрессируя служебных собак и наиболее дерзких сотрудников (за что получила прозвище бой-бабы несмотря на то, что была низенького роста). Именно своим стальным характером, железной дисциплиной в работе и искренней любовью к своим питомцам она меня и привлекла. Я, милая нежная девочка, тепличный цветок, растущий под крылом мужа, восхищалась этой сильной женщиной. В том числе и потому, что перед ней преданно замирали огромные зверюги, готовые выполнять ее команды, стоило ей только появиться на учебном полигоне (причём, под «зверюгами» я имею ввиду не только четвероногих сотрудников милиции). Поскольку Светлана Григорьевна возглавляла дружественное подразделение (её служебные собаки участвовали в следственных мероприятиях всех московских отделов милиции), то мы с ней часто пересекались для обмена документами, оформленными по результатам таких следственных мероприятий.

Мы прекрасно ладили, особенно после того, как я несколько лет назад совершенно случайно помогла ей и её любимцу Улану, тогда ещё круглому смешному шестимесячному щенку кавказской овчарки. Этот проныра умудрился разгрызть сетку-рабицу, огораживающую его вольер, и попытался улизнуть. Но, будучи уже довольно крупным товарищем, Улан, ожидаемо, застрял. Причем, застрял щенок очень опасно, поскольку разгрызенные плетения сетки-рабицы были советского производства, (то есть, из довольно крепкой проволоки), которая при каждом движении перепуганного щенка впивалась тому в шею острыми краями, и грозила покалечить несчастную собаку. Паникующее животное громко и отчаянно выло от боли, сильно рискуя не дожить до утра. Инцидент случился вечером, в самом конце рабочего дня, поэтому сотрудников, способных помочь Светлане Григорьевне, в питомнике уже не осталось (она сама чудом ещё не ушла домой). А я заехала случайно, по пути с работы, попросив Виктора (который в тот день забрал меня на своей машине), свернуть по дороге в питомник, чтобы передать документы.

Беркутов был строителем, потому в его багажнике было много нужных инструментов. Нашлись там и пассатижи с кусачками, с помощью которых мой муж (у которого, к счастью, и руки росли из нужного места) освободил жалобно скулящее мохнатое чудо, которое перепугалось настолько, что горько всхлипывало и тихонько поскуливало на моих руках, пока грозная Светлана Григорьевна, беззлобно ворча на малыша сквозь зубы, и с трудом скрывая пережитое волнение, обрабатывала его сильно кровоточащую шею. С тех пор мы подружились не только со Светланой Григорьевной, но и с грозным Уланом, который мгновенно и безоговорочно признал меня своей.

Когда мы с Беркутовым развелись, Улану было уже два года. Светлана Григорьевна как раз в тот период начала сильно сдавать, и часто болела, не в силах уделять питомцу достаточно времени. Она всё чаще просила меня навестить своего любимца, погулять, причесать, поддержать, пообщаться, просто погладить, чтобы он не думал, что его бросили, и он никому не нужен. А мне было не сложно. Я работала рядом, и с некоторых пор стала замечать, что в обществе собак мне гораздо спокойнее, чем в отделе милиции. И что рядом с четвероногими, моё сердце болит не так сильно.

Всё чаще в нашем отделе стали звучать разговоры о том, что старушку Егорову скоро отправят на пенсию и меня это откровенно пугало. Улан был воспитанной и дрессированной служебной собакой, умной и адекватной. Просто никто из других инструкторов-поводырей не хотел брать на себя ответственность, работая с чужим псом (за каждым специалистом был закреплен свой четвероногий товарищ), поэтому, за время болезни хозяйки и вынужденного простоя, Улан немного одичал. И теперь часто на попытки надеть на себя ошейник, крупный и сильный пёс скалил зубы, не позволяя к себе подойти никому, кроме меня.

***

Улан, как мы и ожидали, не побоялся зайти в лес. Проблема была в другом. В отсутствие Светланы Григорьевны пес решил проявить самостоятельность и, наплевав на команду инструктора «искать», он начал заинтересованно принюхиваться не к вещам девушки и её убийцы, а к ближайшим кустам. А понюхав эти кусты, вздыбил холку и уставился куда-то вглубь леса, ощерив зубы в угрожающем оскале.

— Волка учуял, — пояснил сопровождающий нашу оперативную группу егерь, — кажется собрался брать след серого. Решил показать, кто в этом лесу хозяин.

Четыре кинолога-инструктора тут же подорвались, и на Улана посыпались команды «фу, нельзя» и прочие привычные собакам звуковые обозначения запрета. Но Улану было плевать. Он и не думал слушаться, демонстрируя кинологам тонну презрения и убийственную самостоятельность.

Я участвовала в тех следственных действиях лишь как сторонний наблюдатель. Моя задача была быть рядом с Уланом (потому, что я могла его успокоить по старой дружбе). Нет, не удержать, (поскольку силы были откровенно не равны), но уговорить, приласкать, приободрить, надеть на него намордник с поводком (потому, что никому другому пес не позволял к себе прикасаться). Поэтому, мне следовало просто находится рядом с собакой. Руководить же работой служебного пса предстояло профессиональным инструкторам. Но даже меня сразу смутило, почему кинологов аж четверо? Они же мешают друг другу.

Словно в подтверждение моих слов, поводырь (так называли сотрудника, удерживающего поводок служебной собаки), резко потянул на себя брезентовую шлейку, вынуждая Улана запрокинуть голову назад. Но вместо того, чтобы послушаться и сесть, как рассчитывал кинолог, пёс напряг свою квадратную грудину, ещё больше вздыбил холку и совсем чуть-чуть подался вперед, словно издеваясь. Однако, даже этого незначительного движения хватило, чтобы удерживающий собаку мужчина подался вслед за ним, едва не споткнувшись. Это была явная демонстрация силы со стороны наглого четвероногого.

— Собака не слушается, — сквозь зубы недовольно сообщил кинолог очевидную, впрочем, вещь.

— Улан, надо работать, — устало сказала я, присев перед псом на корточки.

Моё лицо и его крупная морда оказались на одном уровне. В мою щеку ткнулся холодный мокрый нос, и пёс меня лизнул. А я почему-то с большим трудом сдержала слезы, с усилием проглотив вставший в горле комок от этой немой нежности в исполнении преданной собаки. В тот период я вообще часто плакала и была на нервах. А тут это расследование, следственные мероприятия, этот ужасный лес и снова щемит сердце. Трепетное отношение ко мне Улана задело что-то внутри. Захотелось обнять это мохнатое наглое чудовище, прижаться к нему крепко-крепко и разрыдаться, зная, что он будет смиренно и стойко сносить мои эмоции и позволит поливать слезами свою густую бурую шерсть до тех пор, пока мне не станет легче. Я так хотела поплакать на груди у мамы. Мне так хотелось снова прижаться к груди Беркутова. Но даже преданный Улан не подходил сейчас на роль жилетки. Потому, что надо было работать.

Вероятно, умный пёс почувствовал мое состояние, потому что вздохнул вдруг совсем по-человечески и слегка потерся об меня лбом. А я взяла из рук одного из сотрудников вещи девушки и сунула под нос собаке. В тот день я впервые сама произнесла служебные команды «искать» и «след». А потом просто молча забрала поводок из рук кинолога ….

Той ночью меня снова трясло, на этот раз Беркутов был ни при чём. Меня била нервная дрожь от воспоминаний о жертве убийцы-насильника, мертвое тело которой Улан нашёл в лесу. Страшные картины с места преступления ещё долго стояли перед моими глазами, не давая уснуть…

***

Отдел московской милиции, середина 1980х.

— Аль, поставь свою почеркушку, я дело в архив отнесу. …Аля? Алька, тебе что, плохо? Аля!!! Твою мать! Кто-нибудь! Скорую!

****

— Цереброваскулярная недостаточность, — спустя несколько дней сообщил мне врач ведомственной больницы, куда меня привезли на скорой после обморока.

— Что это?

— Нарушение кровообращения. Отсюда обмороки, головокружения, бледность, головная боль и общее ослабление сердечно-сосудистой системы. Я буду вынужден рекомендовать вас на перевод из следственного отдела. Если запустить заболевание, вы заработаете себе сердечную недостаточность, инфаркт или инсульт. Вам категорически противопоказаны серьёзные нагрузки и стрессы.

Стрессы! После развода с Беркутовым и ссоры с матерью, моя жизнь превратилась в один большой и бесконечный стресс.

— Алевтина Егоровна, вам категорически нельзя нервничать и заниматься тяжёлым физическим трудом, — настойчиво повторил врач в день моей выписки из больницы.

Вот так, спустя почти год, я узнала, что развод отнял у меня не только мужа, мать и кучу нервов, но и здоровье. А ещё и работу, но это выяснилось к концу недели.

Отдел кадров обрадовал, что с таким диагнозом я теперь не могу быть следователем, потому как не соответствую занимаемой должности по состоянию здоровья (следователь-криминалист не может вечно перебирать бумажки в тишине отдела, ему нужно расследовать криминальные преступления, а значит, выезжать к местам их совершения).

— Да вы с ума сошли, — кричал на кадровиков наш начальник, — я где ей замену найду такую же толковую?

— А мы причём? — понимали негодование начальства кадровики, но бумаги на меня уже поступили из ведомственной больницы. — Таков регламент. Она у нас загнётся на каком-нибудь выезде, и тогда нас с вами посадят…

— Нет, Беркутова! Я тебя не отдам. Вот, что мы сделаем, — упёрся тогда мой начальник. — Ступай-ка ты заместителем к нашей Егоровой в её питомник, тебя она точно хорошо примет и всему научит. До пенсии Светлана Григорьевна натаскает тебя для кинологической работы, все больше толку будет.

Так, неожиданно для себя и по воле случая, я оказалась в руководстве кинологического подразделения служебных собак при московской милиции.

Именно тот судьбоносный перевод на новое место службы и предопределил всю мою дальнейшую жизнь, навсегда связав её со служебными псами. А пока мне предстояло длительное восстановительное лечение, выход на новую работу и обучение новым навыкам взаимодействия с четвероногими сотрудниками.

Но главное, за что спустя годы я очень благодарна судьбе, это за тесное, практически родственное общение со Светланой Григорьевной Егоровой, которая в те времена стала мне второй матерью, научив меня быть сильной, уверенной и самостоятельной. Именно капитан Егорова, передавая перед выходом на пенсию мне все дела собачьего питомника, научила меня стойкости перед жизненными трудностями, смелости и упорству. А ещё эта маленькая сильная женщина научила меня бороться, не сдаваться, огрызаться и показывать зубы, а если выбора нет, то больно кусаться.

И именно от неё я узнала шокировавшую меня тогда истину о том, что я не обязана любить всех, быть хорошей для всех и всем всегда нравиться. Светлана Григорьевна вдалбливала в меня этот факт в контексте дрессировки и воспитания служебных собак, у каждой из которых был свой особый характер, но, как показала практика, люди мало отличаются от животных.

Оказывается, так в жизни тоже бывает. И совершенно посторонние, но неравнодушные люди становятся твоими учителями и мудрыми наставниками в то время, как близкие предают, или просто равнодушно не замечают.