И вот сейчас я снова почувствовала, что он — мой, а я — его. Я позволила этому ощущению горячим шоколадом разлиться по всему телу.
2 Ұнайды
великий раввин и певец Бени Эльбаз.
Мы сидели в гостиной, все было тихо и спокойно
2 Ұнайды
В суматохе буден ты не останавливаешься, чтобы подумать о том хорошем, чем владеешь в этой жизни. Почти всегда твои мысли заняты тем, чего у тебя нет.
1 Ұнайды
Мне кажется, что это слишком сильно на него действует.
Люди едят, пьют, рассказывают друг другу о своей жизни, делятся впечатлениями о книгах и фильмах, но одновременно слушают внутреннюю музыку собеседника. И прикидывают: смогут ли они играть вместе, составят ли их звуки гармоничный аккорд, и только после этого сердце принимает решение. И в дальнейшем пара остается парой не потому, что им интересно разговаривать, и не потому, что она достаточно отличается от его матери, и не потому, что он достаточно похож на ее отца, а потому, что их внутренняя музыка способна долго сохранять эту гармонию; если же она диссонирует, или сливается в одно, или оглушает, то не помогут никакие суды
Когда твои самые серьезные заботы сводятся к выбору между глазуньей и болтуньей на завтрак, а самая жестокая схватка разворачивается между владельцами дешевых гостиниц, бьющихся за твой карман, все кажется далеким и туманным
Он отстукивал ритм по своим и моим коленям, словно это были два барабана бонго, и я снова, в миллионный раз, поразилась его способности искренне, от всего сердца радоваться за других. Без капли зависти. Без крохи эгоизма. Он был счастлив за Давида. Настолько счастлив, что, когда музыканты «Лакрицы» не слишком уверенно поднялись на сцену, Амир вскочил со стула, будто перед нами были, как минимум, U2, и заразил своим ликованием всю собравшуюся в пещере публику, включая мать Давида, и заставил нас аплодировать две минуты без перерыва.
и мы говорили, и говорили, почти на все возможные темы; о значении археологии: с одной стороны, какой смысл копаться в прошлом, а с другой — разве без прошлого можно понять настоящее; о Иерусалиме: с одной стороны, какая здесь красота, а с другой — как трудно здесь жить; о моей мечте стать фотографом и его мечте — правда, он все еще сомневался, мечта ли это, — стать психологом. Мы разговаривали часами, сложными фразами маскируя простое ожидание поцелуя.
Со мной было все наоборот. Я всегда была самой маленькой, последней в шеренге на уроках физкультуры, и поэтому у меня не было выбора, я должна была научиться разговаривать, озвучивать себя, как говорится. С самого рождения у меня было свое мнение обо всем. Я заботилась о том, чтобы все знали, кто такая Сима. Кроме того, так меня воспитывала мама: «Если у тебя есть что сказать — говори! Никого не бойся». Потом, когда я выросла и часами спорила с ней, чтобы она позволила мне остаться и посмотреть «Даллас», она, пожалуй, сожалела о том, что так меня воспитала, и говорила мне: «Расек пхаль хазар, твоя голова тверда, как камень». Но в душе, думаю, она гордилась мной. И по сей день я такая упрямая
Я знаю, что Дорон мне изменяет, но, по крайней мере, есть кому поинтересоваться из гостиной, все ли со мной в порядке, если я порежу себе палец ножом для салата»