Оглавление

Краткий курс основ охоты за нечистью

Издание первое, ознакомительное

«Если нет Бога, то я Бог»

Народная мудрость №13

Пролог

«Ведь именно так и сотворяются монстры —

из самых невинных и добрых существ»

Народная мудрость №234

― Петрушка, пойдите и первым делом всенепременно поприветствуйте Сергея Александровича, как-никак он хлопотал за ваш чин, ― беря под руку сына, шепнула княгиня Ребнина, едва дотягиваясь до его уха и мягко улыбаясь проходящим знакомым дамам по пути в залу.

― Всенепременно, маман, ― весело отозвался Петр и торопливо шагнул в двери.

А внутри все пестрело и сияло. Свет от тысячи газовых рожков заливал большой, украшенный живыми цветами и разноцветными лентами зал. Под неспешные переливы модной в этом сезоне мелодии легкими пустыми разговорами мерно гудела высокородная толпа. Петр счастливо улыбнулся. Его манило радостное предвкушение праздника и веселья, не терпелось отыскать свою дорогую Элен и закружить с нею в танцах. Но прежде ― необходимые обязательства. Будто Сергею Александровичу есть дело до его, Петра, благодарности. Пробежавшись глазами по толпе, Петр не отыскал его. Наспех усадив матушку подле напудренной сверх меры древней княгини Крымской, он, широко шагая, поспешил в курительную комнату, где обыкновенно перед балом собирался весь мужской бомонд.

За плотно закрытыми дверями царил полумрак, витал терпкий запах табака. Народу в комнате было немного, однако, попав из сияющей залы в полутемное помещение, Петр не сразу сумел как следует рассмотреть присутствующих. Когда же зрение его восстановилось, он приметил отца и Сергея Александровича в самом углу. Отец обычно являлся на обязательные светские рауты раньше матушки, потому, как и обычно, каждую минуту своей жизни посвящал решению чрезвычайных государственных дел, не растрачивая время в праздности пустого веселья.

― Федор Илларионович в Москве? ― услыхал Петр странный вопрос Сергея Александровича, обращенный к отцу. Отец медлил с ответом, а Петр удивился. О родном брате отца ― Федоре Илларионовиче ― не принято было упоминать даже в кругу семьи: его персона находилась под запретом. Отчего так приключилось, Петр не знал. Дядюшку он видел за свои двадцать пять лет всего раз, и то мельком. Чем тот занимался и где пропадал, Петр не имел понятия, да и не особо интересовался. Так что услышать о дяде от светлейшего князя Сергея Александровича было вовсе неожиданностью.

― Петя, голубчик, как ощущаете себя в новом звании? ― заметив приближение Петра, с поддельной веселостью поинтересовался Сергей Александрович и строго взглянул на его отца, будто предупреждая.

― Добрый вечер, Сергей Александрович, ― легким поклоном головы поприветствовал Петр светлейшего князя. ― Ощущаю себя великолепно, ― вежливо отозвался он и добавил: ― Благодарю вас. За хлопоты, ― светлейший князь снисходительно кивнул в ответ и более ничего не сказал. ― А что, папенька, приехал дядя? ― спросил Петр у отца, скорее желая ввязаться в разговор, нежели и впрямь интересуясь внезапным дядиным появлением. Отец сжал губы, превратив их в тонкую неприятную нитку, как делал всегда, когда раздражался до крайности.

― Есть вещи, сын, ― наконец надменно отозвался Алексей Илларионович, ― которые младых умов касаться не должны, ― князь Ребнин соизволил улыбнуться одними губами, растянув их в прямую линию.

― Ну что ж ты так суров-то с наследником, Алеша? Уж пора бы младому уму коснуться некоторых вещей. Не все ж по балам-то болтаться, ― хохотнул Сергей Александрович и тоже натянуто улыбнулся Петру.

Несмотря на тон, Сергей Александрович дал понять, что присутствие Петра стесняет обсуждение некоего важного вопроса. Да и сам Петр не горел желанием вникать в скучные разговоры старших. Заметив, что комната значительно опустела, Петр, еще раз почтительно кивнув, поспешил удалиться, торопясь на первый вальс.

Стоило Петру снова очутиться в просторном танцевальном зале, как мысли о странном разговоре между его родителем и Сергеем Александровичем мгновенно вытеснила восхитительная графиня Хворостова. Элен была чудо как хороша. Одетая, конечно же, по последней моде, утопающая в кружевах, она выглядела безупречно. Светло сияющая кожа отливала розовой нежностью, под тонкой сеточкой вуали задорно поблескивала зелень глаз, а румяные губки, сложенные чутким бантиком, то и дело озарялись сдержанной, но участливой улыбкой. Элен Хворостова представляла собою несбыточную мечту живописца, поэта и молодого романтичного корнета Петра Ребнина. Он был влюблен в нее с самой первой их встречи, когда Элен впервые появилась в свете, два года назад. С первого же взгляда Петр определил ее как любовь всей своей жизни, нисколько не сомневаясь, что им с Элен уготовано долгое и счастливое сосуществование.

― Это же надо было уродиться такой удачливой, ― перешептывались кумушки высшего света, ― мало того, что красавица писаная, так еще и самого завидного жениха заполучила, сына князя Ребнина, ― качали они головами. Однако пересуды вскоре затихли, и никто уже не злословил, признав этот союз не иначе как благословением небес.

Вот и теперь все шло своим чередом. Танец сменялся танцем, чехарда платьев, кружев и пудры витала в воздухе томным облаком.

Неприлично счастливый Петр кружил свою ненаглядную Элен, не выпуская ее из рук. Она нежно ему улыбалась, разрешая прижимать себя немного сильнее, чем то позволяли приличия.

― Ах, Петя, вы меня так уморите! Четвертый танец подряд! ― ласково пожурила Элен Петра, энергично обмахиваясь веером и едва переводя дыхание. Петр понимающе кивнул и проводил свою ненаглядную к ее матушке на попечение.

― Я скоро вернусь, ― пообещал Петр, робко касаясь губами трогательной ручки Элен, затянутой в атласную перчатку, ― Прошу вас, не подпускайте никого к моей красавице! ― весело обратился он к старшей Хворостовой.

― Не волнуйтесь, Петенька, ― отозвалась матушка Элен, широко ему улыбаясь, ― никому и в голову не придет похищать Элен у вас, ― многозначительно добавила она.

Петр, почтительно кивнув обеим дамам, отправился к выходу.

Ему и самому нужно было перевести дух. Сегодня Петр намеревался официально объявить о своих намереньях в адрес Элен. Он собирался сделать ей предложение, и момент должен быть безупречным. Сам Петр должен быть безупречным. Безусловно, Элен не относилась к тем ветренным особам, которым требовались исключительные условия для принятия помолвки, но Петру очень хотелось сделать ее счастливой и быть счастливым рядом с нею.

С трудом протиснувшись через толпу, Петр наконец очутился в просторной туалетной комнате. Подойдя к умывальне, он взглянул на свое отражение и не увидел в себе привычного спокойствия. Серые глаза отдавали лихорадочным блеском, на щеках играл румянец, а волосы, растрепавшись в пылу танца, скакали вокруг лица непослушными завитками. Петр ополоснул лицо, слегка приглаживая светлую копну кудрей. Ему нужна холодная голова и трезвый рассудок, а он волнуется так, будто это его руки собираются попросить. Чтобы прийти в равновесие и немного отдышаться, Петр отправился подальше от шумного зала. В поисках спасительного уединения он заходил все дальше и дальше, пока не наткнулся на совершенно безлюдный коридор и не шагнул в первую же попавшуюся комнату, даже забыв постучаться.

Темнота немедленно поглотила его. Тусклый свет газового рожка едва ли позволял различить убранство комнаты. Впрочем, и различать было почти нечего ― скромные два кресла, потертая софа да вазон с каким-то погибающим растением, а в углу ― изразцовая печь.

― Князь Ребнин, мое почтение, ― послышался тихий, вкрадчивый голос, стоило лишь Петру прикрыть за собою дверь. Из-за царившего сумрака Петр и не заметил, что не один в комнате. ― Наслышан о вас… блистательный корнет, единственный наследник, нежный кавалер.

Петр застыл у двери. С одной стороны, он искал уединения. Но с другой ― его ведь признали, и теперь развернуться и уйти стало бы оскорбительным. И Петр направился поприветствовать говорившего, узнать по голосу, которого ему не удалось. Однако в кресле, вальяжно расставив ноги, расположился господин, до этой минуты не встречавшийся Петру ни разу в жизни.

― Все только и делают, что судачат о вас и несравненной Элен Хворостовой, о вашей скорой помолвке, ― ласково протянул незнакомец, при этом зловеще улыбнувшись. Глаза его ярко блестели в темноте, говорил он тихо и расслабленно, так, если бы они просто продолжали ранее прерванный диалог. ― Мои поздравления, Петр Алексеевич, партия просто чудесная. Вы поистине счастливец, мой юный друг, ― насмешливо заверил незнакомец.

― Прошу простить меня, но я не припомню, чтобы нас представляли друг другу, ― слегка насторожившись от осведомленности незнакомца, аккуратно произнес Петр. Он чувствовал себя крайне неуютно в компании загадочного чужака. И даже не оттого, что не знал говорившего, а скорее потому, что от того ощущалась некоторая хищность, как у дикого зверя, веявшая опасностью.

― О, ну что вы, милый мой мальчик, ― неприятно оскалившись, заметил неизвестный, ― таких, как я, в приличном обществе не то, что не представляют, даже не упоминают, ― он неприятно хихикнул. ― Я, скорее, знакомец вашего достопочтенного дядюшки. У нас с ним давние счеты, то есть сношения, если можно так сказать… Димитрий Отребьев, к вашим услугам, ― нежно добавил он, ― и я тут в первую очередь из-за вас, мой юный друг. ― Тут незнакомец резко поднялся и прошептал, шагнув совсем близко к Петру: ― Примите же мой скромный дар и распорядитесь им с умом, ― а дальше произошло нечто ужасное. Незнакомец поднес к своему рту запястье, прикоснулся к нему губами, а затем с силой приложил его к губам Петра, и в рот тому потекла теплая солоноватая жидкость. В следующую секунду Петр ощутил легкий щелчок и провалился в темноту. Последнее, что запечатлелось в гаснущем рассудке Петра, ― темно-красные, почти черные радужки незнакомца, прожигающие его, Петра, необъяснимой ненавистью.

Сознание возвращалось к Петру медленно и болезненно. Сперва очнулся слух, донося до мозга совершенно странную беседу.

― Алеша, да пойми ты, ничего уже не исправить, нам остается только завершить ритуал, иначе мальчик погибнет, слышишь, Алеша, он погибнет, если мы не закончим, ― шептал кто-то умоляюще.

― И пусть он погибнет, ― Петр сквозь гул в голове различил голос отца, ― я не позволю, чтобы мой сын стал таким же, как и ты… лучше ему умереть сейчас, ― жестко заключил он.

― Алеша, ты себя слышишь? Одумайся, одумайся Христа ради! ― отчаянно возразил голос, ― неужели ты дашь умереть собственному единственному сыну?

― Христа ради? Христа ради? Не юродствуй, Федор! ― предостерегающе заявил отец. ― Ты в своем ли уме? Кем он станет? Таким же, как и ты? Мой единственный сын? Станет чудовищем? ― ярость сквозила в тоне отца.

― Ты знаешь, Алексей, что стать чудовищем, как ты изволил выразиться, не было моим выбором! Ты как никто знаешь, какую цену я заплатил! Не тебе меня судить! ― зло ответил голос. ― Петр пал жертвой мести. Ты знал, что этот день придет! И что же ты сделал? Как ты обезопасил своего единственного сына! Ты не мог не знать, что Отребьев так просто не успокоится! Я выкроил тебе несколько лет, но ты меня изгнал, после всего того, чем я пожертвовал ради тебя! Ты просто меня изгнал, вычеркнул! Отказал от дома! А я ведь тебя предупреждал! Я предупреждал о том, как все повернется в итоге! Дай мне спасти мальчишку, не будь таким безрассудным упрямцем!

― Спасение? Ты правда считаешь, Федор, что дашь МОЕМУ сыну спасение? Жалкое существование в качестве живого мертвеца! Пусть он умрет сейчас, мы его оплачем и погорюем, но он останется человеком! А не богопротивной тварью… ― заявил отец.

― А как же Стефания? И она его оплакать должна? Скольких детей она похоронила? И ты предлагаешь ей похоронить еще одного… последнего? Неужели эта добрая женщина мало страданий перенесла за свою жизнь? Она не переживет еще один гроб со своим ребенком! Алеша, неужели ты настолько равнодушен к жене и единственному сыну? Я клянусь, он будет другим! Я его обучу, и мы вместе остановим проклятое создание — Отребьева! Мы уничтожим истинное чудовище! Это ведь и есть долг нашего рода! Алексей! Ну же…

Где-то раздался громкий, полный отчаяния крик, затем стук отворяющейся двери, и другой испуганный, дрожащий голос вскричал:

― Князь Ребнин, Алексей Илларионович, ваша супруга! Там… ужас что…

― Ну что там опять с моей дражайшей супругой, ― раздраженно отозвался отец, ― неужели сами не можете дать ей нюхательной соли или что там положено давать при обмороках!

― Алексей Илларионович, там другое, там… идите скорее же… ― сбивчиво пробормотал пришедший.

― Иди, Алеша, ― звонко отозвался чужой голос.

― Только не вздумай, слышишь, не вздумай его обратить! Я прокляну и его и тебя, если ты посмеешь сделать из него подобного себе… ― свирепо предупредил собеседника отец, и снова хлопнула дверь.

― Петя, мальчик мой, я знаю, ты меня слышишь… я твой дядя ― Федор Илларионович. С тобой случилось большое несчастье, на тебя напали, и ты очень серьезно ранен, настолько серьезно, что, скорее всего, не выживешь, но для тебя есть спасение. Мы можем завершить обращение, и ты будешь жить. Кивни, если хочешь жить, и я дам тебе жизнь, ― обратился голос к Петру, и Петр, едва владея собственным телом, кажется, кивнул. В рот снова полилась теплая солоноватая жидкость, а потом опять навалилась тьма.

Такой жажды Петр не испытывал никогда. В голове словно тысячи звонарей отбивали вечерню, а во всем теле ощущалась болезненная ломота, как при сильнейшей лихорадке. Петр с трудом сел и осмотрелся. Помещение он не узнал, а что произошло, не помнил. Однако все мысли вытеснила нестерпимая жажда. Волшебным образом она подняла его на ноги и погнала в направлении двери. Свет слепяще ударил в глаза, и тут же появился запах, хотя, нет, аромат ― невыносимо притягательный и желанный. Петр, словно в наваждении поплелся по его следу, с трудом преодолевая лабиринт комнат. Аромат усилил жажду, и теперь Петр почти что бежал по его сладкому следу. Где-то вдалеке, словно в тумане, он слышал голоса и крики, где-то там происходило нечто ужасное. Вскоре в одной из комнат обнаружилась девушка. Она утирала глаза маленьким кружевным платочком с вышитой розовым буквой «Э», плечи ее слегка подрагивали, слышались легкие всхлипы. Запах, манивший Петра все это время, переполнял помещение. Девушка повернула голову в сторону вошедшего и, внезапно вскрикнув, бросилась к нему, обнимая за шею и прижимаясь теплым телом:

― Петя, Петенька, родной мой, ― покрывая лицо Петра горячими, солеными поцелуями, шептала она, вздрагивая. ― Господь Всемогущий, хвала Богу, ты жив… мне сказали, что ты… ты… умер, твой отец, сказал, что на вас с матушкой напали и вы оба скончались на месте… но ты нет… хвала Богу! Ты цел, любимый мой, душа моя, жизнь моя, ― шептала девушка.

У Петра в голове все смешалось: он совсем не знал этой девушки, не понимал ее, не слушал, о чем она там лепечет, но ее запах сводил его сума. Кровь набатом стучала в ушах, ломило зубы, а жажда стала уже совершенно нестерпимой. Повинуясь одному лишь инстинкту, Петр повернул голову девушки, а затем впился в ее шею невесть откуда появившимися длинными клыками. Спустя миг в его горло полилась живительная влага, утолявшая демоническую жажду и возвращавшая его к полноценной жизни. Он чувствовал, как стучит сердце девушки, как оно грохочет по ребрам у нее под платьем, слышал, как она слабо постанывает, и чувствовал, как из нее выходит дух. Петр отстранился, одним рывком вырвал все еще бьющееся сердце и впился в него клыками.

― Петр, ― услышал он громкий окрик и вдруг будто очнулся. Медленно, он повернул голову на свое… имя. В дверях, скрестив руки на груди, стоял его дядя, которого Петр едва узнавал. ― Я должен тебе кое-что объяснить, ― проговорил дядя, шагая в комнату и притворяя за собой плотно дверь, ― но прежде тебе придется меня когда-нибудь простить за то, что ты сейчас совершил, ― дядя посмотрел на руки Петра, и наконец Петр опустил взгляд. На его руках с разорванной грудью, все еще теплая, застыла Элен Хворостова. Он только что вырвал сердце своей невесте…

История первая ― чешуйчато-крылатая

Величавые деревья сердито поскрипывают кривыми, но крепкими ветвями. У могучих подножий старых сосен по сочно-зеленому ковру из мха и трав непроницаемой пеленой стелется молочно-белый туман. Вязкая, будто перебродившее дрожжевое тесто, тишина полностью накрывает лес: не пролетит тут птица, шумно хлопая крылами, не пробежит зверь, живо похрустывая опавшей иглицей. И даже комаров да мошек, надоедливых завсегдатаев любой уважающей себя чащи, и тех нет в помине.

Но сейчас лес недоволен. Сонное царство древних сосен пронизывает отчаянный детский вопль. Этот крик, переполненный грузным ужасом, разливается по округе ядовитым отголоском. Среди буйства девственной зелени, прямо на влажной земле, зябко ютится ребенок. Мальчик. Это он надсаживает горло, обхватив тонкими ручонками остро выпирающие коленки и медленно покачиваясь из стороны в сторону. По его изможденному, осунувшемуся бледному личику непрерывным потоком льются слезы, оседая горькой лужицей в складках перепачканной курточки. Мальчонка окоченел и совсем охрип. Его тело подергивается, громко стучат зубы. Глаза его покраснели и опухли, а губы потрескались и побелели. Мальчик надрывно хватает ртом воздух, будто несчастная рыбка, выброшенная на берег.

Но ребенок тут не один. На толстой ветви сосны вальяжно расположился огромный черный ворон. Он, брезгливо щуря ярко-красные глазки, пристально следит за мальчонкой. Слегка наклонив свою большую голову и хищно раззявив твердый клюв, птица изредка лениво шипит. Наконец, ворон, влажно каркнув, тяжело снимается с ветки. Сделав круг над головою мальчика, хватает его когтистой лапой за капюшон и с силой тащит вверх. Ребенок, испуганно дернувшись, в панике вскакивает и бросается прочь. Он бежит по лесу, не разбирая дороги, то и дело спотыкаясь о крупные корни и натыкаясь на колючие ветви, на его щеках остаются крошечные бусинки свежей крови. Мальчик пытается оторваться от жуткой птицы, но ворон не отстает. Наконец, совершенно обессилев, ребенок падает ничком в мох, вытягиваясь во весь рост. Неподвижно лежа на земле, он тихонько поскуливает, как вдруг над ним раздается натужное:

― Иди. За. Мной…

Мальчонку пробивает крупная дрожь, и он, не выдержав собственного страха, мочится в штаны, но тем не менее медленно встает и покорно бредет за удаляющейся птицей. Еле-еле передвигая ногами, ребенок, протяжно хнычет и полушепотом с отчаянной надеждой зовет свою мать. Однако отвечает ему лишь тишина проклятого леса. Бедная мать этого ребенка покинула свое несчастное дитя навсегда. Она больше не принадлежит яркому миру живых. Она больше не слышит и никогда уже не услышит своего сына. Она, как и все другие до нее, теперь принадлежит этому суровому и сильному месту. Ее тело, ее дух, ее сущность отныне соединены воедино с лесом.

Вокруг лишь шумит ветер, задорно резвясь в раскидистых ветвях вековых сосен.

***

― День добрый, ― уверенно войдя в маленькую темную приемную, обратился Петр к дородной прыщавой девице лет двадцати, сидящей за большим письменным столом, сплошь заставленным горшками с цветочными останками. ― Прошу прощения за бесцеремонное вторжение, я к Ивасюку Владлену Ивановичу, ― с улыбкой добавил он.

Девица, недовольно хмурясь, оторвалась от монитора старенького компьютера и медленно подняла голову. Глаза девушки загорелись, а большой рот разъехался в глуповатой, жеманной улыбочке, оголившей крупные желтоватые зубы.

Молоденькие, а порою и не очень молоденькие особы частенько млели в присутствии Петра. Его наружность, обильно сдобренная безупречно деликатным обращением, невольно притягивала внимание. Высокий, в меру крепкий и широкоплечий, он обладал чертами миловидной женщины ― припухлыми губами и высоким, ровным лбом. Однако же при этом в лице его читалась и мужественная сила, отчетливо проявившаяся в упрямой ложбинке подбородка и легкой искривленности носа. Рассеянная полуулыбка, светло-русые, цвета выбеленного льна, вьющиеся волосы и изысканные, плавные движения сочетались с тихим с глубокой хрипотцой голосом. Все это не могло оставить равнодушной практически ни одну даму. Петр с легкостью мог бы сойти за ветреного сердцееда, если б не тяжёлый взгляд исподлобья темных, почти черных, сливовых глаз. От этого жесткого взгляда лицо Петра делалось угрюмым и слегка надменным. Однако стоило ему лишь немного приподнять уголки рта, как женские души таяли, словно кусочки рафинада в чашке чая, испытывая при этом острую потребность немедленно вникнуть в суть его нужд.

― Мне очень хотелось бы, ― мягко начал Петр, ― прямо сейчас попасть на прием к старшему капитану Ивасюку Владлену Ивановичу, ― рассеянно улыбаясь девице, высказал он свою просьбу.

Девица же в ответ не шелохнулась. На ее застывшем лице отражался полнейший восторг и от самого Петра, и от его присутствия рядом с нею. И, пожалуй, все сказанное пролетело мимо ее оттопыренных ушек.

― Прошу прощения, так я могу пройти к капитану? ― наклоняясь к девице чуть ближе, вкрадчиво повторил Петр.

― Ой, ― вздрогнула девица, ― ой, нет, вот именно сейчас никак не можете. У него как раз пятиминутка, но это ненадолго. Они скоро закончат. Они там уже давно заседают и точно-точно скоро закончат. Капитан наш страх как любит головомойки устраивать. Но знаете, я думаю, минут через десять он их отпустит и, скорее всего, сможет вас принять, ― затараторила пулемётной очередью девушка. ― А вы кто? И по какому вопросу на прием? То есть, ― тут девушка смутилась от собственной дотошности, ― мне нужно для книги учета посетителей. У нас так заведено: если я не запишу, меня потом опять заругают, ― скороговоркой выдала она, и потянулась к толстой тетради в клетку, разлинованной на столбцы. ― Вы если с жалобой, то это вам через сайт надо. Он лично жалоб не принимает, хотя, знаете… Вы же ведь подождете? ― с надеждой спросила девушка, кивая на ряд стульев по обе стороны от белой двери в кабинет, и добавила: — Вот тут.

― Чудненько! ― широко улыбнулся Петр, взглянув на стулья. ― Запишите же меня поскорее, чтобы ни у кого и мысли не закралось вас отругать, да еще и за подобную пустячность, ― снова улыбнулся Петр. ― Пишите, ― шутливо скомандовал он, ― Ребнин Петр Алексеевич, и нет, я не с жалобой, а по служебному делу, и, безусловно, с удовольствием подожду. Вот там, ― заверил девушку Петр и шагнул к стульям.

Девица же, наскоро сделав запись в книге учета и затем подперев пухлую щеку не менее пухлой ладонью и очень глупо улыбаясь, мечтательно уставилась на Петра, откровенно поедая его глазам