Оглавление

К читателю

В России, конечно же, потрясающе жить. Ты можешь идти широкой поступью, делать дело, как взбредёт в голову, а результат окажется самым неожиданным. Этот роман, а может быть, притча — прозаическая ода самой загадочной профессии современности — социологии. Сей труд можно понимать как учебник, его вот-вот одобрят в министерствах науки и образования, и обязательно в рамках дисциплины «обществознание» неокрепшие умы русскоязычных школьников будут о него спотыкаться. А потом и в магистратурах всяких политологий, чтобы долго не объяснять студентам, чем социология отличается от антропологии и опросов общественного мнения, для скорого и приятного понимания топика им можно и нужно будет всучить эту книгу. Здесь нет ответов на все волнующие вопросы. Почему взрослые люди занимаются этой «хернёй»? А зачем это и куда потом пойдёт? Можно ли считать учёными гуманитариев? Чем полезна социология и как может навредить? Стоит ли доверять поэтам-песенникам? Зато, где-то в книге скрыт ответ на самый важный двойной вопрос: как легко разбогатеть и найти спутника жизни без СМС и регистрации? Книга написана в игривой форме, только чтобы сделать кассу и вернуть в литературу жанр пародии и комедии.

Это также рассказ о России, со всем пафосом, апломбом и уважением. В книге вы часто встретите неологизмы наравне с давно забытыми формами речи: «поле», «полевая работа», «дизайнерка», «кейс-стади», «апломб», «чревовещание». По этой причине суть предложения может оказаться запутанной. Не пугайтесь, это делается в том числе и для того, чтобы скрыть отсутствие этой самой сути, — приём, которым большинство моих коллег активно пользуются. Но чтобы попасть в перечень монументальных трудов по социальным наукам, мы должны давать собственные определения, изысканно жонглировать теориями, цитировать великих и приводить множество высосанных из пальца примеров. Иначе никто не будет ссылаться на труд, восторгаясь нашей терминологией или опровергая ради собственной квазинаучной деятельности. Поэтому дадим всё же определение некоторым неясностям, вот хоть полевой работе.

Таковой принято называть процесс сбора материала, ключевых данных, на которых затем и базируются всяческие умозаключения о функционировании общества. Лучшая версия полевой работы — командировка в другой город или страну — подразумевает знакомство с новыми людьми, группами людей и последующее их описание вместе с прогнозами или обоснованиями различных локальных явлений через более масштабные, известные процессы в стране и мире. Мы же с вами, запрыгивая на ступеньку условного дирижабля с перпетуум-мобиле, прокатимся по горам страны гор, по дальневосточным, забайкальским степям, по средненькой Волге, по Черноземью и Черноморью и, конечно, по Петербургу с Москвой. В каждой из сторон страны мы познакомимся с реально нереальными случаями из практики социологов, услышим истории людей, которые всегда находятся в тени истории, но чья роль невероятно важна для непрекращающейся летописи.

Еще это сексоцентричный труд. Здесь очень много традиционного, но базирующегося на внутренних разногласиях и перверсиях автора, а самой главной перверсией у него является чувство юмора — ну вот, чем богаты, тем и рады.

Автор книги проработал более двадцати лет в сердце социальной науки страны. Вы, надеюсь, его не узнаете, потому что если узнаете, то захотите применить к нему насилие, проще говоря — побьёте, потому что здесь точно есть кое-что о вас, какие-то кусочки наверняка навеяны общением с вами или слухами про вас. Но автор не ставит целью просто вам нахамить. Автор всех вас любит, поскольку вы являетесь плодом его не совсем здорового воображения. Для защиты в суде редакторы обязали написать следующее: «Все совпадения случайны, а все герои вымышлены».

Пусть так и будет.

Книга первая

Часть 1.
Махачкалинский шаффл

Глава 1. Полевой десант

Никто ничего не говорил уже более минуты. Идиотское молчание разбавляло чавкание Юры, который в третий раз за утро налил себе незаправленного бараньего бульона. Справа от него за столом сидела Вика и искоса, сжав тонкие губёшки, агрессивно, как зверёк, посматривала на Большую Лю. Ситуация получалась неловкая, и тем не менее четвёртый человек за столом — Леонид Казарцев — чувствовал себя в своей тарелке, в то время как в его тарелке оставались кусочки белка отваренных ещё по приезде в Махачкалу яиц. План у Лёни был простой, по крайней мере таковым он был прорисован в его голове: разделять и властвовать. Разосрать всех сотрудников социологического центра, чтобы потом снизойти до справедливого и очень очевидного решения, раздав каждому по мере его интеллектуальных способностей и всех помирив. Актом примирения он наконец смог бы зарекомендовать себя подающим надежды руководителем малых и средних академических структур и в ближайшем будущем заявить об амбициях таковым стать.

Подающий надежды, перспективный научный сотрудник Леонид Дмитриевич был из хорошей семьи — во всяком случае, так он сам описывал своё происхождение. Вместе с хорошими манерами, такими как говорить «спасибо», выходя из-за стола, или подавать женщинам, спускающимся из маршрутки, руку, он впитал в себя кучу комплексов и совершенно неадекватных ожиданий от окружающих его людей. Ему постоянно казалось, что его авторитет ставят под сомнение, что с ним постоянно хотят спорить, что ценность его мыслей каждый раз нужно доказывать силой. Одновременно Леонид запросто раздавал авансы в счёт чужой работоспособности. Стоило кому-то одолжить господину младшему научному сотруднику полташ до получки, как тот искренне проникался уважением, а если девушка обладала немного большим сексуальным аппилом, чем сватья баба Бабариха из сказки Пушкина, то она моментально становилась многообещающим академиком и адекватным собеседником, несмотря даже на глубинную скучность и, будем откровенны, императивную тупизну. В своих мечтаниях перед сном он видел себя в обличии серого кардинала, а когда посреди разговора вспоминал о своём выдуманном превосходстве, то начинал щуриться, пытаясь заглянуть людям в душу, достичь её дна и показушным образом брезгливо оттуда удалиться. Внешне же Леонид был, без сомнения, симпатягой; правильных черт лица ему недоставало, но и кривой нос, и немного косоватый взгляд в сочетании с карими глазами и общей блондинистостью создавали лучезарный эффект неопасного человека, доброго по своей сути и отчасти лошка.

Сейчас же, в кругу обиженных друг на друга коллег, сев с чашечкой чая, по конспектам Баскова запивая им варёные яйца, он начал читать собравшимся в комнате нотацию. Леонид выговаривал, как важно соблюдать правила коллективного труда, что уважение не может быть построено в одностороннем порядке, а сенситивные темы могут быть у людей не только с тонкой душевной организацией, но и с достаточно прямолинейными мизантропскими наклонностями и/или/то есть фригидностью.

Ещё вчера он в отдельном разговоре с Юрой намекнул, что женская часть их трудового союза не выполняет кухонные обязанности, но когда Юра на правах руководителя экспедиции сделал, как и ожидалось, грубое замечание девочкам, «второй по старшинству» сел с ними на кухне и начал сетовать, что так поступать нельзя, ведь лидера характеризуют выдержка, справедливость и тонкое чутье, а женщина для нас в первую очередь кладезь мысли, оплот социологического метода и товарищ, а только потом посудомойка. Всё это Леонид говорил достаточно выдержанно, с паузами, справедливо указывая на недостатки Юрия, тонко чувствуя, где достаточно просто крякнуть, а где следует ввернуть аргумент. Со временем, думал автор поддерживающих мыслей, такое поведение приведёт к изнеможению от любви и уважения к нему.

                                      * * *

Возможно, стоит вернуться немного назад. В социологическом центре, в котором работает описываемая компания, было принято решение о диверсификации иерархических парадигм, и старый добрый формат руководства проектами, в частности длительные командировки, перестал существовать. «Старый добрый» означало общее равенство, ничем не разделённый функционал — иначе говоря, все делают всё, ну или сами между собой договариваются, кто за что отвечает; зарплаты при этом были примерно одинаковыми, и в таком творческом и дружелюбном формате всем работалось достаточно легко. Легко и бестолково. Наступила рецессия, все «замечательные» зарубежные проекты из страны ушли. С ними покинули родину и баснословные для профессии социолога зарплаты. Борьба с иноагентами наверняка для кого-то оказалась эффективной, вероятно, какого-то врага отечества прищучили, перекрыли кислород и поток ценной информации, но члены описываемого научно-исследовательского центра пострадали зазря. Как и у многих их коллег, материал у них получался такой, что и создателям не приходилось краснеть за качество продукта, поскольку из синей сопли можно было выстроить теорию, и выгодополучатели могли сколько угодно копошиться в загадочной русской душе, не приходя ни к каким категорическим выводам. Что уж говорить, к секретам родного государства ни у кого доступа не было, так что предать, даже при желании, было бы невозможно.

Теперь же, когда остались только домашние грантодатели, расплодившиеся исследовательские структуры не всегда могли толком сформулировать, что им на самом деле интересно, и началось столкновение лбами за совсем скромные суммы. Государственное финансирование моментально прочистило ряды гуманитарных гениев, ограждая общественность от всякого рода неприкаянных элементов, псевдоучёных, занимающихся множением научного знания. Этот процесс также запустил активизацию локальных фриков, которые были готовы с пеной у рта доказывать, например, принципиальность наличия субъективного релятивизма, отвоёвывая агрессией, но не умом своё право на кусок зарплаты. Следовательно, денежного пирога на всех стало категорически не хватать. Можно было, конечно, пойти в иностранные агенты и спокойно продолжать получать определённые заказы, но институализация, то есть привязанность научного центра к государственному университету, закрывала и эту тропинку. Реформация повлекла сокращение штата, затем внедрение относительно чёткого функционала. Кажется, кто-то даже предложил ввести обязательные часы присутствия на рабочем месте, эдакое революционное новаторство в истории российской гуманитарной академии.

Задеты реформациями были все: Лю, Лида Фриц, Галина Ивановна, Митя — да все на самом деле. Кто-то срочно начал суетиться, поднимать собственные публикации, редактируя их и пытаясь понять, насколько они про- или антигосударственны, изучать конъюнктуру власти и современных гуманитарных наук, подтягивать английский язык, дабы переработать стратегию существования в новой для себя роли — роли сотрудника восьмичасового рабочего дня. Ну и, конечно же, пошла жёсткая конкуренция за проекты. В лаборатории социологических исследований при Петербургском международном университете на восемнадцать человек прихлебателей и крохоборов проектов на год было всего три. И никто толком не мог ничего делать. Все могли рассуждать, теоретизировать, причём пространно. Все научились за университетские годы считать себя учёными-передовиками, но никто не умел разговаривать с людьми, планировать, анализировать и реально проводить исследования. Опытные сотрудники разбежались кто куда. У Светы Косоновой, бледнолицей дамочки, родилась двойня, и она решила посвятить себя и детей сыроедению и какой-то смежной с этой практикой секте. А надо сказать, что при всей нынешней неадекватности за двадцать лет стажа она проехала по всей стране, и спроси любого включённого социолога (гичку), он бы ответил, что не существует сообщества, закрытого для Светиного доступа. Она наравне общалась с чиновниками и с гопотой, находила общий язык с представителями молодёжных сцен и была вхожа в коридоры гериатрических служб, и в сорок три года чёрт её попутал взять в разработку перспективную тему о разнообразии пищевых практик населения Петербурга. Крыша поехала. Первым делом распустилась, а впоследствии начала сожительствовать с гуру Геной. Караул!

Затем Дмитрий Мидевдев. Созвучие фамилий доставляло немало проблем его и без того посредственной научной карьере. Стараясь написать кандидатскую, он делал всё, кроме научной аналитической работы, надеялся защититься втихаря, переводя уже написанные кем-то работы с французского — потому что никто ведь не будет проверять его кандидатскую о репрезентациях маскулинности в популярных журналах на плагиат, сравнивая с работами французских феминисток. Ошибся. Именно с ними и сравнивали. Занесли в чёрный список, а Митя, как сам себя Мидевдев просил называть, был толковым малым именно в сборе материала. Писал он категорически плохо, а вот рекрутинг, интервью, наблюдения, или, как это называют в профессии, полевые работы, ему давались легко, и именно благодаря своему умению общаться с людьми, выходить за рамки структурированного гайда. В своих интервью он получал нетривиальный материал, люди открывались ему, а он всегда участливо относился к их историям, собственноручно транскрибируя и анонимизируя данные. Теперь его фотография красуется в стенгазете «Лучший сотрудник года» одного известного автосалона.

Ну и таких ситуаций было несколько, персоны случались, конечно, разные, дубоватые тоже уходили в ретейл, и изначально сумасшедшие оставались прилепленными к исследовательской структуре, хоть метлой гони. Но если приходил перспективный сотрудник, то он видел, что денег мало, а работы, скорее всего, либо нет вообще, либо она жутко скучная, и от силы раз в полгода сможешь куда-то выбираться в командировки, вот и уходил к иностранным агентам — своим представлением о родине торговать.

Перед поездкой в Махачкалу руководство склонилось к кандидатуре Юры Палицы на роль руководителя экспедиции. Во-первых, он был мужчина, что важно для достижения результата в южных республиках, во-вторых, он был более собран и менее вольнодумен, чем Леонид, а в-третьих, он уже был семьянином, в отличие от последнего, не сделавшего к своим тридцати четырём годам ни одного предложения руки и сердца, равно как и не получившего подобного ни разу. Такое назначение всё же подразумевало испытательный срок; если Юра уверенно справится с задачей исследования, его ждёт освободившееся место заместителя Анны Кац — директора социологического центра. Если Юра провалится, скорее всего, оставаться ему цисгендерным писакой, живущим от надбавки к надбавке за свои, по некоторым оценкам, напыщенные и чрезмерно заумные публикации.

Отдельной чертой Юры, о которой сразу стоит рассказать, была его способность быстро и крайне эффективно писать научные статьи. Не выступления на конференциях, не преподавательский стаж, не исследовательские проекты, а именно умелая компиляция выдуманного, прочитанного и услышанного делает из вас успешного академика. Юра подолгу разгуливал вокруг своего рабочего места, приставая в начале рабочего дня ко всем коллегам с глупыми вопросами вроде: «И что, думаешь, будет с биткоином?» Или: «Медиум рэр или велл дан?» Все от него отмахивались как от мухи, потому что знали, что его вовсе не интересует ваш ответ на поставленный вопрос, Палица ждал утреннего разговора, чтобы самому поведать глубинные инсайты на возникшие в его неспокойной и редко убранной голове с утра. После того как рандомные разговоры заканчивались, он высыпал из пакета заранее купленные семечки прямо на свой стол перед ноутбуком, садился и, клянусь, не вставая три, а иногда четыре часа, печатал, стуча по клавишам с такой интенсивностью и так громко лузгая семечки, что рядом можно было сосредоточиться только в наушниках.

Подобный метод эффективного написания статей работал только для него, Леонид, как ни старался, ничего написать не мог. Стоило ему только подойти с вопросом к коллеге, как та/тот начинал ему с интересом и полноценно рассказывать, а Леонид слушать; стоило высыпать семечки на стол, как он оказывался прикован взглядом к виду из окна на безликую городскую застройку, семечки лузгались, а в голове проносились лишь мысли о бренности существования. Когда же, пересилив себя, он начинал печатать, то слово за словом стирал, лупя не по буквам, а по клавише «бэкспейс».

Глава 2. Правила интервью

С Зариной они сели в центральном кафе, по-дагестански им предложили отдельную кабинку.

— Тут принято скрывать свою компанию, свой досуг от глаз окружающих, — сказала Зарина, усаживаясь на топчан и задернув занавеску.

Как понял Леонид, это странным образом связано не столько с приватными разговорами или вероятным употреблением алкоголя и уж тем более не с теребоньканиями под столом, покрытым сатином с сигаретными прожогами, это скорее форма этикета такая, когда ты используешь небольшой ассортимент допустимых социализаций на полную катушку, создавая локальный уют вместе с ложной приветливостью при каждом возможном случае.

Лёня познакомился с Зариной несколько дней назад в одном из профильных министерств республики. Она курировала профкомы и была знакома со всеми, даже семи-яркими, активистами не только в столичной Махачкале, но и во всех городах и весях республики, от древнейшего, без фальсификаций, Дербента и до самого зашоренного села в далёких горах. Где бы гость ни попросил, Зарина с помощью парочки телефонных звонков могла найти знакомого среди уважаемых людей. Леонид всегда ценил коллег с широким перечнем контактов — с такими работать выгодно: тратится заметно меньше времени на надоедливые экивоки, самопрезентации и мелкую болтовню ни о чём. Вместо того чтобы каждый раз надеяться на нового человека, лучше подружиться с кем-нибудь одним — крепко, взаимовыгодно и долгосрочно. И когда у гостей по прибытии была официальная встреча с представителями властных структур, Зарину в числе первых представили учёным из Петербурга.

У Лёни зрение было среднего порядка, а сидела представляемая коллега поодаль, тем не менее не глазом нащупал он исходящий яркий, чем-то сложноформулируемым манящий свет. Как только наступил перерыв в официальных переговорах и секретарша поскакала в специальный закуток, где хранились чаи-кофеи, чтобы вынести угощение, руководящие университетами люди начали весело обсуждать специфику собственного набора студентов, а коллеги-социологи копошились в телефонах, Леонид подошёл к Зарине и попросил девушку об интервью.

Экспертные интервью могли дополнительно оплачиваться, поскольку не всегда входили в официальную выборку. Такой формат разговора, сбора информации помогал одновременно найти проводников в поле и сдружиться самым простым способом — интересуясь жизнью и историей другого человека. К тому же этот метод позволял пронюхать конъюнктуру местности и в целом расположить к себе важных людей, потому что опять-таки верите или нет, но люди любят, когда их спрашивают о них.

Если вы толком не знаете, с кого начать свою социологическую или шпионскую деятельность в новом поле, прислушайтесь (это самый простой способ, и его, кстати, можно считать лайфхаком): вам нужен человек, который в дискуссии начинает высказывать мысли со слов «а я». Например, говорит один человек другому: «Вчера посмотрел фильм, мне понравился!» Если реплика собеседника вместо уточнения названия фильма начинается с фразы «А я вчера…» — это ваш клиент. Да, он будет любое событие, мирового масштаба или происходившее в соседней чебуречной, интерпретировать через собственный набор ценностей, но он будет давать развёрнутые ответы, а люди социологической профессии стараются искать именно личные интерпретации происходящего.

Нужно понимать всё же, что «аяшники» тоже бывают разные, глубоко закомплексованные, не только переводящие разговор на своё мнение и рассказ о себе, а принципиально не имеющие никакого мнения ни о чём больше, кроме событий, крутящихся вокруг собственной персоны. «Какие места в городе вы любите, а каких избегаете?» — спросите вы, на что последует ответ вроде: «Я вспоминаю, как нарисовал в голове прекрасную картину, что мир — это цветущий сад людей, которые размышляют и действуют как я — правильно. В тот день, поразмыслив так, как умею только я, я пришёл к выводу, что не смогу поменять всех людей, но буду стараться сделать это через свой проект коучинга». В такой ситуации, наплевав на все этические нормы, вы должны встать из-за интервьюшного стола и пойти куда глаза глядят, не попрощавшись и не расплатившись за кофе.

Но Зарину попросили об интервью по другой причине. Она со скромным энтузиазмом согласилась на просьбу Омара Гаджиевича, руководителя невнятного подразделения мэрии, помочь приезжим с контактами молодых активистов в городе. Для экспертного интервью сам господин Магомедов О. Г. подходил много лучше, но Леонид попросил о нём саму Зарину, так как на некоем уровне предпочитал компанию молодой южной девушки с упругими, налитыми бедрами обществу стареющего мужика с задором Олега Газманова и заунывным стилем общения. Леонид уже сейчас понимал, что окутывать и окутываться очарованием надо с долей осторожности, прощупывая почву как сапёр, который заложил мину в местах общего пользования и при этом запамятовал где. Считая себя коллекционером женских историй из разных культур, Леонид надеялся запустить свои немытые, харамные ручонки в чистый колодец северокавказского тухума.

Глава 3. Свайп влево

Кухонные разговоры коллег всегда имели сложный гендерный дизайн. Когда говорили мужчины, то женская часть предпочитала уходить в свою комнату, заставляя первых делать заявления громче и соревноваться в нарочитой скандальности своих слов. Просыпается, согласитесь, такое игривое настроение, когда общаешься с кем-то вторым для ушей третьих и выскакиваешь из собственных штанов, лишь бы зацепить словом этих третьих, сходясь полностью в формулировках со вторым.

— Помнится, я спал с немкой, так у неё лицо во время… ну, понимаешь, — а сказать само слово «оргазм» в окружении людей, имеющих к нему отношение, не всегда комфортно, приходится корчить рожи, — во время пика из сносно-симпатичного превращалось в копию фейса Оливера Кана. И ты не можешь остановиться, поскольку ну она симпатичная, хорошая фигура и она вот-вот кончит, — Леонид опять сказал это слово на пару децибел тише, — и рожа у неё как у Оливера Кана. И эту мысль ты уже не потеряешь. Я шёл домой понурым и не мог на следующий день с ней спокойно разговаривать.

Лёня огляделся: рядом сидел только Юрец, с ухмылкой копошился в телефоне и не слушал скабрёзные истории похождений коллеги, девчонки мыли посуду — и никому не было дела.

Казарцеву всегда казалось, что не столько сами истории в его исполнении являются крутыми, сколько собственная манера их передачи, ужимки, эти вот мимические репризы, арсенал которых был разнообразен, незауряден, импровизационен, и он искренне обижался, когда встречал волну презрения к своим сиюминутным актёрским потугам, награждал слушателей статусом людей с атрофированным чувством юмора и успокаивался собственным смехом или улыбкой над самим же и придуманной юмореской.

Леонид — он человек, так сказать, глобальных планов, выходя на улицу покурить, затягиваясь резко и очень часто, выдыхал дым и, словно в нуаре, видел себя со стороны, запускал искусственный дождь из оросителя, надевал шляпу Дика Трейси и смотрел фильм с собой, поражаясь, как же всё-таки глобально мыслит этот герой, каких высот он может достичь, какой он славный парень. Но именно мыслить в этот момент не получалось — только рассматривать себя и хвалить за то, что он мыслит. Когда сигарета заканчивалась, от восторженных мечтаний оставались только тухлый привкус мышьяка во рту и судорожный порыв вернуться в тёплую квартиру и скорее посмотреть какой-нибудь стендап. Но главный план — большая задача его жизни — сидел в уголке и тихо ждал своего часа, вместе с автором всматриваясь в малометражки киносюжетов, напоминая о себе тоской и творческой импотенцией в минуты печатания своих мыслей. Леонид намеревался стать сценаристом и режиссёром кино. И разъездная работа, где нужно много общаться и слушать, была необходима для сбора живого материала, дышащего реальностью, для поиска ярких, нетривиальных сценарных поворотов и диалогов, как у Тарантино, ну или хотя бы как у Кевина Смита. Покурив и сбросив с себя обиды на коллег, Леонид вернулся в общую квартиру и, забыв о том, что хотел посмотреть ютуб, включил сериал «Друзья» по тысячному разу.

                                      * * *

За засаленной ширмочкой Зарина аккуратно поправила дешёвый макияж и сперва отказалась от каких-либо угощений. Последнее время она активно читала дамскую прозу девятнадцатого века, в частности Джейн Остин, сестёр Бронте, Жорж Санд, в чьих творениях женщину отличали скромность и одновременно надменная, баранья уверенность в своей правоте и прожорливость, поэтому, узнав, что за всё платит уважаемый петербургский институт и вообще сие не стоит воспринимать как la régalade[1] и, следовательно, как акт ухаживания, попросила официантку принести «Денеб», местную сладкую водичку, и яблоко. У Зарины была гликемия, и за неимением необходимого девайса она научилась быстро распознавать симптомы падающего сахара и тут же принимать меры. Чаще всего это было связано с дополнительными нервами, какой-то незапланированной ответственностью, ажиотажем. Леонид, обладая нешуточными познаниями в исламской культуре, а также имея избыточные представления о быте горных народов, попросил кофе. Ему принесли растворимое говно с чётко прописанным в меню названием — «экспрессо».

— Давай я подробнее представлюсь и ещё раз напомню-расскажу, что мы здесь делаем и зачем я попросил тебя о встрече. Не против, если мы будем на «ты»?

Леонид сделал открытый жест ладонями, и показалось, что Зарина на долю секунды дёрнулась, чтобы ответить на это аналогичным движением. Вероятно, подумала, что так люди приветствуют друг друга в общероссийской, отличной от дагестанской, традиции.

— Да, конечно, не против.

Яблоко быстро принесли, и оно тут же захрустело на белых зубках девушки.

— Зарина, я социолог, я изучаю общество, людей, выискиваю паттерны, систематизирую мнения, разбираю тенденции и пытаюсь предвидеть будущее, описать настоящее и реконструировать прошлое, сделать субъективное объективным. Всё это я делаю двумя способами, один тебе наверняка знаком, второй чуть сложнее.

«То есть незнаком, откуда тебе первый-то знать?» — подумал очень резко загнувший невменяемый речевой оборот Леонид.

— Типа обзвон?

Типа того.

— Ну вот, верно, опрос. Социология и вправду занимается опросами, мы раздаем анкетки, просим аккуратно и честно заполнить, собираем, считаем, и у нас получается, что условно двадцать пять процентов дагестанских девушек хотят получить образование за пределами республики… Ну, или сорок процентов. Мы пока не знаем…

— Думаю, что сорок ближе к истине, а то и восемьдесят, — с ухмылкой местного старожила прокомментировала Зарина.

— Во-от, в конце исследования мы будем знать точный ответ на этот и ещё многие вопросы, но, видишь ли, какой здесь есть интересный трюк… — Леонид указательным и большим пальцами правой руки протёр уголки рта; считалось, что это его козырная фишка, и предвещала она, в зависимости от контекста разговора, нотацию, лекцию или декламацию. — Точность такого знания исключительно в цифрах, а когда мы смотрим на числа, у разных нас появляются отличные друг от друга коннотации, интерпретации, мысли, ассоциации. — «Эх, что ж рэпером-то не стал?» — Эти ответы — просто цифры, они нам помогают увидеть общую картину, но никак не понять её.

— А чтобы понять мотивацию тех самых условных девушек к тому самому условному получению образования, вы берёте с ними интервью, как, например, сейчас. Правильно я рассуждаю?

Леонид удивился верному и не косноязычному изложению мысли, подчеркнул свою эмоциональную реакцию выпяченной губой — жест вкупе с покачиванием головы в его культуре выражал «респект и уважение».

Зарина же, сделав вид, что ей польстило одобрение гостя, продолжала:

— Ну, у нас была социология на втором курсе, в целом я понимаю разницу между качественными и количественными методами.

Лёня крякнул и перешёл к гайду своего загадочного качественного интервью. Так завязалось их близкое и доверительное знакомство.

Глава 4. Engagement

Гости из Санкт-Петербурга снимали дом прямо у предгорья, на краю Махачкалы, из окон был виден серпантин, посёлок Тарки, который то ли считался, то ли не считался чертой города. На возвышении находилась смотровая площадка — наиболее привлекательное место для туристов, которых этот город привлекал в не самом большом количестве. Командировка планировалась длительная, коллеги даже не удосужились забронировать обратный билет, балансируя тем самым на краю собственной отваги. Родители командировочных собирали детей как в последний путь: мама Вики втихаря положила ей в сумку Библию и иконку, отец Толстой Лю, не самый сообразительный тип, засунул внутрь чемодана бушкрафт[2] и антитеррористический трактат. По этой самой причине вылет из Петербурга задержали, а Лю с пристрастием досматривал щуплый полицейский.

Логистика работы и взаимодействия с научными, образовательными и административными центрами была совершенно не готова. Путешественники ехали в никуда, сняв отель на пару ночей, чтобы за это время найти хоть какое-то посуточное жильё на средний срок. В 2017 году из Петербурга это сделать оказалось трудно из-за плохо налаженной системы онлайн-бронирования, особенно с учётом того, что регион гордится своими моральными устоями, а в съёме квартиры в смешанном половом составе людьми, не брезгующими алкоголем, непреодолимых моральных величин быть не может.

Нашлась и другая проблема: рантье не хотели сдавать квартиру на пять недель. Многим оказалось сложно посчитать, какую сумму взимать за такой отрезок времени: тут делать либо скидку от посуточной цены, либо наценку на месячную при сдаче на год или дольше. В любом случае можно прогадать: а вдруг за эти две недели приедут гостить «долгожители»? Ведь возможно же, что понаедут гости из-за рубежа, такие уважаемые люди всегда снимают надолго, с предоплатой и обязательно в валюте.

Ставка на «разобраться на месте», между прочим, сработала, молодые специалисты-социологи моментально стали обрастать контактами и на местном базарчике, покупая суджук у милой женщины в возрасте, познакомились с её дочкой — Патимат, которая успешно вышла замуж и теперь проживала в престижном районе Махачкалы, в большом доме, купленном мужем. Оказалось, гостевая квартира в том доме выделена как раз под сдачу.

С Патимат договорились быстро, но не очень выгодно: импозантной хозяйке двухэтажного дома, сложенного из дорогого итальянского кирпича, с богатым внутренним убранством, керамическими фигурками лошадок и снеговиков, с выделяемой приезжим квартирой в две изолированные комнаты плюс диван на большой кухне, но с кондиционером, было выплачено пятьдесят тысяч рублей за пять недель с возможностью пролонгации понедельно.

Помимо перечисленного, делегация из четырёх человек получала в своё пользование душевую кабину, совмещенную с туалетом, выполненную в египетском стиле, и маленький, обитый евровагонкой балкончик, замызганные окна которого выходили на мечеть.

— За эти деньги можно было купить подержанную «копейку» и в ней жить, плюс сократить расходы на транспорт, — Леонид шутил по зову сердца, потому что окружение требовало от него поддержания весёлого настроения, а его образ балагура, существующий в его сознании эксклюзивно, перестанет актуализироваться, если Леонид вдруг иронично не прокомментирует и сам не посмеётся над собственным приколом.

Леонид, Юра, Большая Лю, или, по-нормальному, Люся, а также Вика чувствовали себя настоящими приключенщиками и туристами. Дождавшись разобранного и затем вновь собранного Люсиного багажа, ребята запихались всем составом и багажом в поскрипывающую от такого напора желающих доехать «Приору», водитель которой, рассказывая о знакомых ему достопримечательностях, повёз туристов-командировочных до указанного при бронировании адреса.

Как и во многие южные города, в Махачкалу вместе с реформами, гласностью и свободой в формировании национальной и религиозной идентичности пришло глобальное переименование. Всех второстепенных, с сомнительными заслугами или сомнительным отношением к локальному дискурсу коммунистических героев, чьими именами назывались улицы, библиотеки, театры, остановки, спортивные объекты, рынки и причалы, сменили местные легендарные исторические имена. Проспект им. Калинина, главная улица города, очень быстро «переобулся» и стал не только юридически, но и народно признанным проспектом им. Шамиля, где «им.» означает «имам». Со следующей популярной улицей, где раньше располагалась известнейшая на весь Союз воровская барахолка золота, валюты и кинжалов, оказалось сложнее: ранее она именовалась улицей 26 Бакинских Комиссаров, а теперь стала Ярагского. Кто такой господин Ярагский и чем он славен для дагестанского этноса, мало кто осведомлён, у определённых ищущих в фюзеляже могут даже закрасться сомнения, что он еврей, но имя Магомед и краткое обозначение рода деятельности в Википедии — «муршид накшбандийского тариката» — говорят о некоем весе в категориях мусульманского мира. Тем не менее ровным счётом никто вслед за городской управой эту улицу в своём лексиконе не переименовал. Махачкалинцы называют её очень лаконично — 26, что, впрочем, вовсе не означает осведомлённость и уважение к мученической смерти представителей азербайджанского совнаркома.

Но это все центральные улицы, а гости попросили отвезти их до улицы Генерала Омарова, которая раньше носила название Венгерских Бойцов, или, как кратко здесь её обозначали, Венгерских. В Махачкале же с десяток улиц, названных в честь каких-то генералов, а водители иногда пропускали тренинги по истории и географии и не всегда разумели, какого же генерала требуют очередные гости столицы. Потому пришлось покружить, пока не был сделан звонок в центр поддержки таксопарка «Яндагс».

Впрочем, недостаток фактических знаний бомбила компенсировал собственными успехами по жизни. Так, по совместительству он был руководителем местного бизнеса, решалой и важным человеком, знал места, где можно запастись насваем, и, конечно же, мог помочь в доставке чёрной икры. Не хотелось обижать столь статусного человека жалкими двумя сотнями рублей за извоз, но, как гласят мотиваторы из социальных сетей во главе с Тони Робинсоном, «ты никогда не станешь богатым, если будешь отказываться от денег».

— От души! — поблагодарил шеф за щедрые чаевые и рванул с места, оставив на лицах социологов сухое покалывание пыли.

И раз уж мы начали цитировать великих, уместно вспомнить слова Джейсона Стэтхэма, которым поставил бы лайк и уехавший таксист: «Деньги лишь пыль на дороге моей жизни. А я пылесос».

По традициям знаменитого кавказского гостеприимства в снимаемой квартире вроде было всё, но в то же время совершенно пусто. Два стакана из посуды, причём в одном оказалась странная смесь засахаренного мёда и гречневой крупы, почти пустая упаковка порошка для мытья посуды — новаторское решение житомирского химпрома, коричневая несмываемая втулка на ротаторе туалетной бумаги, детская розовая вилка и половник с облупленной рукояткой. Вроде всё. Это означало, что часть представительских расходов придётся тратить на облагораживание общей конуры: сковородки там, кастрюльку, пачку печенья, яйца, ну и прочую снедь.

Все прекрасно понимают — а в особенности хорошо разбираются в таких вопросах гуманитарии, — что, приезжая в новую, загадочную локацию, первым делом надо найти кабак и там остаканиться. Посмотреть на людей, прицениться, порассуждать о жизни со взрослыми мужиками, каждый день играющими в нарды на любом перекрестке города.

Глава 5. Ручная работа

Усевшись в кафетерии неподалёку от их новой квартиры, Большая Лю заказала сразу несколько видов чуду. Это и понятно: когда ты встречаешь в одном блюде изысканное сочетание жира, жирного теста, жирного мяса и диетической тыквы — устоять невозможно. Юра, в отличие от Людмилы, был худой, даже дрыщеватый. Точно не являясь аскетом чревоугодия, он жрал экзотично неприятно; иногда казалось, что каждый приём пищи у него — соревнование по поеданию на время. Нынешняя трапеза собиралась стать такой же, в южном кафе Юра попросил лагман, шашлык, картошку с курдюком. На двоих с Лёней они взяли по пивку и по водочке. Вичка экономила, потому взяла пирожок, а остальное подъедала с тарелки Лёни, который заказывал только знакомые ему блюда: сырную нарезку, зелень, овощи и куриный шашлык.

Палица был носителем и передатчиком сомнительных историй. В отличие от Леонида, у него не было амбиций относительно своего актёрского мастерства, но имелись чрезмерные претензии на собственную интеллектуальность и элитарный ум. На основе каких-то урывистых, мимолётных интеракций он делал далекоидущие выводы и рьяно спорил, когда узнавал о противоречивых эпизодах из личных историй окружающих. Сейчас же, набивая рот едой, он рассказывал про своё понимание дагестанского этоса, местного колорита и почему в округе всё обстоит именно так, а не иначе.

— Мы тогда работали для института гражданского права, нужно было разобраться, а затем сравнить с Чечнёй общие предпосылки формирования тоталитарного режима. Короче, не об этом. Я тогда познакомился с интересным мужиком, Вадимом. Он аварец, не отличишь от дагестанца, но бабушка русская. Она там болела вроде, а очень хотела, чтобы внучка назвали русским именем. И ведь назвали, — перескакивал с мысли на мысль Палица.

— Вадим не русское имя. — А вот неуместные комментарии были коньком Викиной социализации.

— Я продолжу? — «Золотой ум» нахмурился и, отчитав перебившую взглядом, продолжил: — Вадим, аварец с русским именем, был нашим проводником, мы с ним ездили по всему горному Дагестану и довольно долго общались. Хотя как общались, говорил он, а я слушал и записывал на магнитную катушку в голове. Тут, — постучал Юра по котелку, — всё хранится. Тогда-то я и заметил очень интересную характеристику местного народа. При всех своих всем известных плюсах, таких как широта души, яркая эмоциональность и глубинная такая, искренняя доброта, есть и странная черта, без которой, казалось, можно обойтись — дагестанцы очень доверчивы, очень наивны и редко учатся на своих ошибках в историческом смысле, а стоит обратить их внимание на такой, скажем так, необязательный недуг — жутко обижаются. Наивность вместе с добротой и чрезвычайной принципиальностью в тех вопросах, где вроде бы можно подвинуться, породили многие социальные эффекты. Одним из таковых является финансовый климат, экономические отношения, основанные на братской солидарности в предпринимательстве. Вот эта манера решать всё рукопожатием очень легко коллапсируется, — зачарованный собственным пассажем Юра случайно перепутал свой стакан с каким-то травяным отваром в стакане Лю и, поморщившись, плюнул, — как только с другой стороны рукопожатия появляется человек, который не верит в столь мощный межличностный договор. Вадик рассказал мне кучу историй о том, что он решает вопросы, что у него такие-то знакомства и что он организатор всего на свете в Дагестане.

— Судя по таксистам, это типичное поведение южанина.

Ремарка Леонида была связана скорее не с внедрением собственной экспертности, а с тем, что он не любил длинные истории, результатом которых, скорее всего, будет ни к чему не обязывающий и ничего не означающий вывод.

Юра продолжал повествование, отбрыкнув от комментария однополого коллеги, как от прилипшей к десне барбариски.

— Поначалу да, но когда внимательно, участвующе слушаешь, риторика бахвальства сходит на нет и появляется человек. А человек, оказывается, и не такой уж успешный, его много раз подводили партнёры по бизнесу, не обязательно русские — чеченцы, например. Человек потерял однажды все свои накопления на переправке спирта. Тёмное дельце, но, в общем, он заказал несколько цистерн спирта для дербентского коньячного завода, с другой стороны договора был некий цыганский барон, которому Вадим обещал оплатить поставку, как только сырьё примут. На цистерны по пути следования напали и угнали, обезоружив, но, к счастью, не убив вооружённую охрану. Угнали некие простолюдины, которых потом поймали и, по словам Вадима, наказали, но спирт уже был выпит, а точнее, разлит где-то кем-то куда-то. Чтобы отдать долги, ему пришлось продать всё своё преувеличенное имущество. Преувеличенное, потому что звучали пять домов тут, три квартиры там, фазенды ещё где-то. Продав всё, он отправился к этому барону возвращать деньги. Сто миллионов, что ли, было нужно для возврата, он же вёз только двадцать. На остаток ему начали накручивать долг, поставили на счётчик. Помог один знакомый русский генерал, который по своим каналам выяснил, что цыгане как раз и стояли за разбойным нападением на состав. Счётчик обнулили после телефонного звонка, но те двадцать миллионов так и остались потраченными на этот неприятный жизненный опыт.

Интересную историю про меценатство тут же поведала и Большая Лю. Она жадно отпила чай из своей кружки, закусила тонким пирогом и, не прожевав до конца, начала говорить, чтобы успеть вписаться в образовавшуюся разговорную паузу. Для слушателей же важным было держать при себе фанеру, картон для поделок или дамский веер, чтобы интеллигентным образом заслонять своё лицо от летящих брызг и кусочков у (по) минаемого чуду. Еда вызывает внутри организма полного человека прилив эндорфинов, и равно как выпивохе становится приятно уже только от созерцания стакана холодного пенного пива, ощущения скорого вкуса водочки, азартного пьянящего аромата портвешка; равно как атлету необходима подзарядка пробежкой и отжиманиями на свежем воздухе, с проносящимися мимо обмотанными латексом сексуальными телами — точно так и толстые начинают хабалить при попадании еды или сладенького на вкусовые рецепторы. Лю заводилась сама от судорожно рассказываемой истории, прыскала, высовывала язык и громко ржала, предвещая кульминацию. Но она-то знала интригующую развязку, а все остальные только лишь неумело поддакивали ей в веселье, натужно смеясь над фразами вроде «Копила на квартиру, ха!», «Китайца не отличить от бурята и вообще японца», «Зеро, нада, насинг» и прочими ничего не означающими и несмешными репликами, а как в случае с азиатами, едва ли не расистскими.

— Я тогда работала в очень бохатом отеле, в центральном петербургском. Копила на квартиру, по правде говоря, на первый взнос, ха! Ох, там такие были завтраки, всё включено, естественно, и эти бархатные полотенца, у меня до сих пор на службе одно, как новенькое! Как в любой уважающей себя гостинице, с лепниной вот этой всей, арками, у нас были очень престижные, популярные среди содержанок спа-бани. Они так и назывались, словно были открыты вот здесь, за углом, на улице Махача Гаджибекова, а не в центре культурной столицы, ну правда! Но запись была плотная всегда. Мы все понимаем, что то, что стоит безобразно дорого для нас с вами и является посильным для сильных мира сего отечественного разлива, представляет собой вполне среднюю такую историю для человека с долларом в кармане.

Юра хотел было перебить и вставить какой-то урапатриотский комментарий, но Большая Лю, очень умело предвосхитив намерение коллеги, выставила указательный палец направлением вверх и строго, по-учительски посмотрела на мужчинку. Цыц, мол.

— Я что должна делать там была: уборка номеров, глажка полотенец и чужих трусов, заполнение мини-бара, ну и прочая непрестижная деятельность. И, помню, жил там у нас вроде бы с месяц, а может, и дольше дядя-японец, невзрачный. Если бы не потупленный взгляд и непонимание ни одного слова по-русски, не отличить от бурята. Ко всему остальному японцы — они ведь странные все, ну культура у них такая, на грани вызова не только европейской морали, но и азиатской «все средства важны», да и американскому «ничего личного, просто бизнес» тоже вызов. Они умудряются удивлять всех одновременно и радикально, причём на дистанции с марафонским расчётом. Мужичок жил в дорогущем отеле целый месяц, я уж не знаю, кем и чем он зарабатывал, ни черта по-русски не понимая, но ежедневно, в один и тот же час, он записывался в салон этот фешенебельный, пафосный на общий массаж тела, варьируя дополнения.

Мужчины за столом улыбнулись.

— Ну-у-у, у нас не такой салон был! Серьёзно, ребят, в том-то и дело, что в такой салон ходили ухоженные любовницы местных майнеров, СЕО из директората «Газпрома», ну, может, топ-менеджмент; когда там отдыхала хоккейная сборная, то ребят там массировали. Это не сухая забота от мефедрочницы в подсобке кадетского училища. Туда очень ответственных девиц набирали и в первую очередь смотрели на их умение заниматься мануальной терапией. Поэтому и баснословные фурии, богини, титястые нимфы там не работали, преимущественно женщины среднего возраста, коренастые, крепкие, суровые русские бабы, которые на глаз могли определить мышечный зажим, а пальцами заставить выть от наслаждения даже бегемота. Японец вообще бегемотом не был, нет, не из тех, кто соревнуется в сумо, не упитанный даже, худющий, сутуловатый, и подумали мы, что у него есть медицинские показания — ну, не знаю, искривление позвоночника, — вот он и ходит каждый день. Но всё оказалось значительно прозаичнее: он влюбился в Марину, массажистку, да так сильно, что эта Марина без выходных дней выжимала из его тельца дух, зарабатывая безмерные чаевые и не испытывая ровным счётом никакого харассмента. Японец не ухаживал в нашем понимании этого слова, то есть не задаривал её, не приглашал на свидания, не делал ни комплиментов, ни даже оскорбительных намёков, не представал перед ней голым, не задевал якобы ненароком своей рукой части её тела. Зеро, нада, ничего! Но он каждый день приходил, платил за сеанс, молча терпел все её силовые изыски — а Марина была крупная баба, сильная, — вставал, оставлял ей чаевые тысяч по десять ежедневно и молча уходил, даже не поклонившись… Почему была, и есть, жива, в друзьях у меня в ВК… Перед своим отъездом японец снова пришёл к Марине на массаж, сообщил на корявейшем английском едва понимавшей английский массажистке, что завтра он отчаливает и это последний сеанс. Марина за столько дней стараний сроднилась с тщедушным, щуплым тельцем этого странного дядьки, искривлённым не столько остеохондрозом, сколько её силовыми экзерсисами, что решила одарить скромнягу окончанием. Стоило ей только схватить за волосатые яйца этого бедолагу, как в кабинет зашла соседка за маслом и, понятное дело, растрындела отельному менеджменту, что тут такое происходит. Марина была срочно вызвана на ковёр, её отчитали, в отдельности обратили её бесстыдное внимание, что ручонки массажисток не должны быть в сперме, потому что гости, которые приходят и платят за массаж лица, могут не осознавать, где эти руки были пятнадцать минут назад. А были они на волосатых яйцах худощавого японца, кричал вслед заплаканной и униженной женщине метрдотель. Японец, конечно же, тоже смутился, он не просил об этой услуге, но, узнав про увольнение и позор от метрдотеля, который бестолково извинялся, пытаясь одновременно отчитать гостя, но не слишком грубо, предложил тому купоны в сеть ресторанов японской кухни. Мужчина уехал, но про свою совратительницу не забыл, он посчитал, что вина его всё-таки в случившемся есть, и назначил для неё содержание как для одной из своих гейш, что приравнивается к полумиллиону рублей в месяц. А когда мы убирались в комнате после его отъезда, под комодом я нашла бейджик этой Марины — уж не знаю, пришла она к нему в ту последнюю ночь или этот извращенец стащил и мастурбировал на него. Как их разобрать?

Заканчивая обедню за разговорами о мастурбе незнакомого мужчины-азиата, коллеги засобирались. Чек принесли посильный, впятером ребята поели всего на пару тысяч рублей. Большую Лю это также развеселило, и, несмотря на отсутствие алкоголя в её заказе, щеки покрылись румянцем, а глазки заблестели.

Глава 6. Фем-трибьют

На этом эпизоде хотелось бы приостановить повествование и сделать оговорку.

Это не совсем правильно, что наше произведение уделяет много внимания положительным характеристикам мужских героев и обходит женщин, без зазрения совести снабдив одну из них токсичным клеймом и наделив вторую финансовой зависимостью от мужчин. Происходит это потому, что автор сам мужчина и для него существование в патриархальной парадигме является комфортным, а учитывая его возраст, надеяться на отход от классических сюжетных решений можно, лишь когда всё действо разворачивается вокруг мужчин, а женщины присутствуют только для сексуальных утех, объективизации достижений героев и морализаторских комментариев. Тем не менее я постараюсь исправить мизогинические элементы, оправдаюсь перед разнополым читателем, объяснюсь.

                                      * * *

Собеседований как таковых в лаборатории социологических исследований не было, чаще всего сотрудниками становились те, кто обучался в магистратуре головного университета или находился в околотусовке, смотрел открыв рот на феминизм и на гендерное равенство, с юных лет питал слабость к либеральным ценностям, уважал права каждого, кроме тех, кто чужие права нарушает или может нарушать. Каждый год центр проводил набор интернов, приходило человек пять-шесть, преимущественно… нет, в подавляющем большинстве девушки. Надолго оставалась одна с каждого набора, а академическую карьеру, дай Кришна, осиливала одна… всего одна. В любом случае руководитель, или, как её именовали интерны, руководителька, основатель структуры… простите опять, основателька — Анна Кац всегда проводила со всеми новенькими интервью, со многими повторяя один и тот же разговор каждый год, потому что считала новенькими и необкатанными сотрудников, которые пробыли на службе меньше пяти лет. И такой брифинг неправильно связывать с забывчивостью и тем более высокомерием вполне ещё молодой и адекватной сорокапятилетней профессорши Анны Саймоновны. Такие беседы с душещипательными доверительными словообменами и заунывными скрупулёзностями проводились, чтобы породить в коллегах лояльность, чувство причастности к общему делу, чтобы возложить на подчинённых ношу семейных обязательств, обременительных не по факту рождения, но по статусу зарплатной ведомости и пенсионных отчислений. АС никак не могла определиться, является ли её организация колыбелью будущих матерей-основательниц социологической мысли или структурой, чьи ресурсы полностью поглощены саморазвитием и процветанием персоналий. Отсюда и ревность к уходящим и очень недоверчивое отношение, почти параноидальное и шпиономанское, к тем, кто остаётся.

— Любовь Молчалина, правильно? — Кац с прищуром посмотрела на Лю поверх очков на самом первом собеседовании.

— Смотрите, да, правильно, я закончила магистратуру американского (автор не помнит, какого именно, neither should you) университета и на самом деле всегда хотела работать у вас.

Анна немного скривилась, ей очень претило употребление слов-паразитов и фраз-паразитов в одном предложении. Это новомодное «смотрите» или «слушайте» — неясно, какой из политиков или ведущих популярных шоу на ТВ первым придумал говорить их в любом предложении, якобы отвечая на вопрос, показывая свою включённость и намерение полноценно ответить… поэтому не пропустите и внимательно «слушайте».

Легенда гласит, что прямо в конце собеседования Молчалина сама попросила, чтобы её называли Лю, это её творческий псевдоним, она занималась ролевыми постановками и фанатела от какой-то саги наподобие «Конана Варвара» или аналогичных вариаций. И в этой саге одним из любимых персонажей у неё был Большой Ло, кузнец и главный сексапил Деревни друидов. Друиды выглядели как и должны выглядеть друиды: волосатые, пахнущие грибами мужики. Большая Лю небезосновательно себя ассоциировала с персонажами героических эпосов кельтских народов и была всецело открыта в плане комментариев и вопросов об изготовлении зелий с соблюдением историчности уровня Астерикса и Обеликса и, несомненно, в асексуальном антураже расы гномов во «Властелине колец». Гендерные же исследования помогли Люсе принять своё тело таким, каким оно стало после многих лет этих гендерных исследований, равно как и поедания фастфуда.

Несмотря на все внешние недостатки/достоинства, она считалась многообещающим социологом, много публиковалась, интенсивно вела занятия, была дружелюбна и обожала секс. С мужчинами. А мужчины, судя по рассказам, в которых не принято врать, обожали комиссарское тело, утопали в этом батискафе наслаждений. Местные тощие мужички ныряли в объятья толстой Лю, как американец Дэвид Кэмерон в Мариинскую впадину.

Вика же, наоборот, была конвенционально сексапильна, но большая и, что немаловажно, упругая грудь, ровные, пускай и не гладко выбритые, ноги, сносный лук почему-то никак не помогали ей выйти замуж. И не то чтобы это стояло над ней каким-то обязательством, довлело роком, маячило горькой судьбой, отнюдь. Не торопясь сыграть свадьбу, она хотела любить и быть любимой, но не совсем понятные детские комплексы породили в ней неспособность разбираться в мужчинах. Она как раз была из того теста, которое скисает при взаимодействии с кавказцами на тонированных авто, женатыми отцами и авторами-песенниками. Каждый, буквально каждый «козел» был её клиентом, и за годы неуспешных поисков она так и не смогла найти близкого человека противоположного пола. А что касается навыков исследовательских, знаете, она была ценным сотрудником, по мнению руководителя. Вика была как раз из тех, кто проскользнул в ближний круг доверия АС, и теперь на неё всегда скидывалась повышенная ответственность и задачи, которые остальные делать не хотели, но, по правде говоря, незаменимой назвать её было нельзя. Она и сама это понимала, потому, когда в очередной раз Вику просили срочно за кем-то что-то доделать, кривляясь, но будучи человеком целеустремлённым, она зарывалась в собственно выдуманном забвении, угнетала свою гордость, показушно отказываясь от пищи и ухода за собой и шла, очень громко топая, выполнять все просьбы руководства. Виктория Топтыгина была из большой семьи; три родных брата, притом старших, непреднамеренно поместили её в условия чрезвычайной опеки, и теперь главной задачей жизни было жить в независимости. Большим шагом к самостоятельности являлась покупка собственного жилья, и сбережения на собственную квартиру предопределяли экономию на излишествах.

Поужинав и немного выпив, коллеги улеглись спать пораньше. С завтрашнего дня начиналась полевая работа.

Глава 7. Теология для школьников

Первые ночи спать было тяжело, приходилось привыкать к плотности воздуха, к духоте от всё ещё источающего в сентябре жар асфальта и к бытовым нюансам. Леонид постоянно ворочался в странной полудрёме, яркие картинки и сюжеты проходили перед его закрытыми глазами — скорее даже видения, которые потом, просыпаясь, начинаешь разбирать на эпизоды и не понимаешь, был ли разбор элементов сна сном. И все мысли обволакивались в трёхмерную дымку.

В промежутке между лесополосой и хайвеем, еле вскарабкиваясь на пригорок, выходило существо, чем-то напоминающее лошадь. Крупное мускулистое тело ухоженной английской шайры сверкало гладкой шёрсткой, на мощной шее зиял огрызок черепа крысы-единорога. Маленькая обглоданная черепушка смотрела белёсым, прозрачным взглядом на дорогу впереди и понуро соглашалась идти дальше, но зрителю, то есть спящему, было ясно, что идти «лошадь» дальше не могла; казалось, что болезнь поражала её силы и угнетала разум. Чуть дальше оказался дорожный туалет, при посещении которого стало ясно, что враги использовали его как тюрьму для душ искалеченных горем мразей. И вот смотришь — и понимаешь, что мрази, смотришь — и понимаешь, что в печали они, и не жалко их, а хочется пожалеть, какие-то слова на стенах написаны про сочувствие всем павшим врагам. Вдруг неожиданный удар волной — и рука падшей души уже тащит наблюдателя вдаль, к скорби и опустошению, но крушит своим единственным рогом стену из говна и палок эта слабая мышь-лошадь, осветляя темноту и спасая наблюдателя. Взобравшись на сильную спину, скачет он навстречу ядерному рассвету. И как такие сны не спутать с реальностью, ну правда?

Ближе к пяти утра кто-то громко заорал с улицы. Выпивших мужчин нелегко бывает разбудить даже приступом простатита, а тут поднялись оба. Естественно, как люди образованные, немного очухавшись, они разобрались, что столь ранние крики — это песнь муэдзина, призыв к молитве, намазу. Юра, недовольно покрякивая, пошёл к холодильнику и стал намазывать плавленый сырок на хлебный огрызок. Леониду неожиданно понравились эти звуки, несмотря на то что он скептически относился ко всем религиям, но сейчас в его сердце наступало умиротворение.

— Кефир есть там? Оставь чуток. — Нужен был глоток чего-то холодного.

Спать уже не хотелось, и парни завели теологический разговор о значении религии в жизни каждого и всех.