Олег Пономарёв

Дымный атлас

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-32

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

П56

Содержание книги не является рекламой какой-либо продукции.

Изображение на обложке «Веселый скрипач с бокалом вина». Геррит ван Хонтхорст, около 1624 г.

В оформлении книги использованы иллюстрации с ресурса Freepik.com

Автор:

Пономарёв О. А. – профессиональный журналист, много лет сотрудничающий с рядом СМИ Северного Кавказа и федеральными изданиями, победитель и лауреат творческих конкурсов. Автор сотен аналитических публикаций, интервью с политиками, государственными и общественными деятелями, учеными, литераторами, представителями искусства, конфессиональными лидерами, выдающимися спортсменами, другими известными людьми России и зарубежья. Книга «Дымный атлас» – его первое произведение в области художественной прозы.

Эта книга о простом и сложном, мимолетном и вечном – о человеческой жизни во всех ее проявлениях: о любви, смерти, страхе, ненависти, увлекательных путешествиях и многом другом.

Несколько сотен миниатюр, приправленных алко-гастро-музыкальными рекомендациями, объединены развернутой метафорой: «Судьба человека – неуловимый зыбкий дым, принимающий произвольные причудливые формы и тающий во времени без следа».

Книга рассчитана на читателей старше 18 лет.

УДК 821.161.1-32

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

© Пономарёв О. А., 2022

Would you pay for my loans?
Cause I won’t make it till old bones.
Can you read my smoke signals?

(Kadebostany)

От автора

Читай с любой страницы. Наливай и пей. Закусывай и слушай.

Важна последовательность, иначе мимо.

ШОТ НУЛЕВОЙ

Ранним утром пялился в прорубь окна, где ветер укачивал ветви акации. Жалел о бессонной ночи, наполовину просранном лете и бездарно прожитой жизни.

И вдруг все замерло.

«Неужели?» — всмотрелся.

«Да ладно!» — уже с радостью.

Все? Наконец-то. Тишина. Неподвижность. Покой.

Не нужно слушать вой собак и справедливые упреки, терпеть маразм и нужду…

Но натюрморт воскрес. Ветер выдохнул, акация задрожала, стрелка часов дернулась, дурная кровь снова ударила в затылок.

Превозмогая тошноту, встал, умылся, почистил зубы и пошел жить дальше. Потому что все войны заканчиваются, мир стоит на трех обезьянах, истины зависят от настроения, еда поет, дым согревает, музыка лечит, догмат гипотенузы равен сумме развратов катетов, а в любой, даже бездарно прожитой, жизни есть много интересного.

О том и книга.

НАПИТОК: ликер Strega

ЗАКУСКА: протертое фейхоа

МУЗЫКА: Foy Vance — «Make it rain»

Часть первая
ПЕРЕМЕННАЯ ОБЛАЧНОСТЬ

ШОТ ПЕРВЫЙ

Всегда хотел нырнуть в Неву. Да, в ноябре. Да, в одежде. Вылезти, выпить, отогреться. Вспомнить былое, обдумать думы…

Да, идиот. Но хотел быть лучше.

В прошлой жизни был москвичом, а хотел кадиллаком. Был тренером «Нефтчи», а хотел Балдерисом, который Хельмут. Хотел Дарвином, а был лемуром, который полуобезьяна. Хотел поваром, а был каннибалом. Хотел гневным Ракшасом, а был безносым Попандопуло. Хотел смердом пердящим, а был псом смердящим. Был грешником, а хотел атеистом. Был мухой на руке утопленника, а хотел муниципальным праздником в Арле.

Осквернял традиции, хотел играть на флейте. Был морем, хотел быть Ксерксом. Был поносом, хотел выстрелом. Был избыточным числом 42, хотел бесконечностью. Был молекулой, хотел Бодхисаттвой.

Старик, а не сперматозоид. Зависть, а не щедрость. Неразрешимая проблема, а не жизненное благо. Больная печень, а не еврейский мозг. Толстая жопа, а не волшебный сурок. Грязная тарелка, а не звездное небо…

НАПИТОК: водка «Журавли»

ЗАКУСКА: снег

МУЗЫКА: Pink Floyd — «Welcome to The Machine»

ШОТ ВТОРОЙ

Однажды в затхлой библиотеке провинциального городка чествовали ветеранов-литераторов. Это были милые старички, которые жили в трудах и лишениях, радовались малому, терпели болячки…

В какой-то миг, когда грехи молодости уступили место целомудрию старости, к ним пришло понимание простых вещей. Что не в здоровом теле здоровый дух, а наоборот. Что ни утренняя зарядка, ни правильное питание не смогут вернуть юность. Что редкий шанс казаться живым — в питании «молодости души»: задорно шутить, встречаться со школьниками, писать стихи и мудро жмуриться лживым комплиментам…

Они писали плохие стихи. И читали их плохо. Но милосердное внимание аудитории создавало иллюзию творческой жизни. Их слушали, им аплодировали. Работники книжного храма, закатывая глаза и подвывая, декламировали «избранные места» из убогих сочинений. Юные гости из педучилища зависали в телефонах, а виновники торжества думали каждый о своем: о том, что «мыещеничо», что «естьввозрастелюбомхорошее», о доброте, человечности, суетности жизни на фоне листопада ощущений…

И вдруг стало до боли понятно (кому, зачем?), насколько прыщавая молодежь в этом зале молода и прекрасна. Есть, есть еще будущее, пока живут мечты! Оплывшие библиотекарши, потерявшие вкус дней, упруги и желанны на фоне ветхих литераторов. И не все потеряно, пока есть кого опекать…

Но все ж относительно. Мы искренне восхищаемся мимолетным, которое, по сути, нам глубоко и безнадежно пофиг. Происходящее — лишь тающий снег на зыбучем песке.

НАПИТОК: портвейн красный крымский «Массандра»

ЗАКУСКА: абрикосы

МУЗЫКА: «Божья коровка» — «Любовь прошла»

ШОТ ТРЕТИЙ

В закате ночи переводил с молдавского «Учебник времен слюды». Причиной борьбы стыдно чаялись вторые дисциплины, трагично рифмуясь заповедными влажностями Лунгина.

По праву слепых, по стратам Лейбница, семнадцать попыток сминали колючий мусор в запасную тональность. А город Вщиж таял восторгом незащищенной пародии. Занимаясь сатирикой токарного дела, я тускло вынул, что уже пора. Морозный колокол — лишь грусть на дне бидона…

Так и размышлял я о своей роли в дарованной мне жизни, перебирая доступные смыслы, пробуя на зуб слова и их значения. И понял вдруг: аксиома бесконечности смыслов — никем не опровергнутое утверждение, что любой семантический объект не существует объективно, сам по себе. Он лишь суть обособленный паттерн восприятия того, кто его осознает. А поскольку субъектов восприятия может быть бесчисленное множество (и они не идентичны), следовательно, любой объект имеет бесконечное число объяснений и толкований. Кто ищет смысл, тот теряет смысл.

Объективной истины в единственной форме не существует. И если нам кажется, что таковая есть — это заблуждение, поскольку ее кажущаяся очевидность свидетельствует лишь об одном: метафизичности нашего восприятия. Это просто такая истина, которая нас «устраивает» на данный момент. Соответственно, вопрос «понимания» того или иного объекта — наш личный выбор. Предпочтение из множества вариантов.

Такие дела, благородные доны и благочестивые сударыни.

НАПИТОК: текила Espolon Blanco

ЗАКУСКА: редис Дуро Краснодарское

МУЗЫКА: Gibkiy Chaplin — «Белый Костюм»

ШОТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Шел дождь. Колокол изможденно звал на литургию, народу было мало. Понятно: декабрь, холод, сырость… Выл ветер, снежинки трещали в пламени факела. Продрогшая земля чавкала под ногами. Восемнадцатый век.

Дело было в австрийской Вене. Около трех пополудни 6 декабря 1791 года мертвое тело покойника, умершего насмерть летальным исходом, привезли к Собору святого Стефана. Здесь, в Крестовой капелле, пристроенной к северной стороне собора, прошла поминальная служба — скромно, без пышности.

Усопшего провожали немногие: доктор, лесоторговец, дюжина музыкантов, какой-то молчаливый тип темных кровей… Ну и семья, конечно. И обслуга.

Слова молитвы были тихи и пресны, лики тусклы, лица бледны. Время текло холодной жижей в песок для свечей, поглощаясь медленно и лениво. До конца службы многие разошлись, посчитав долг выполненным.

Скромный гроб втиснули в катафалк уже после шести, когда стемнело. А на кладбище святого Марка, где покойника ждала общая могила, не хотел идти никто. Никто и не пошел, кроме нескольких спотыкающихся фонарщиков-могильщиков, церковного чтеца и простуженного кучера.

Фонарщики освещали путь, затянутый месивом из дождя и снега. Ветер трепал полы плаща сгорбившегося возницы и надорванную обшивку кареты. Лошади хрипели, выбираясь из грязи.

Хоронили Моцарта.

За катафалком обреченно бежал белый пес — привычный спутник погребальной суеты. А на суку продрогшего дуба у въезда в некрополь сидела ворона с короной во лбу. И в эту темную ночь никто не мог им помочь…

НАПИТОК: коньяк «Лезгинка» три звездочки

ЗАКУСКА: зеленые яблоки, скупые слезы

МУЗЫКА: Christophe Mae — «Il est où le Bonheur»

ШОТ ПЯТЫЙ

Когда едешь на трамвае в сторону Скачек от пятигорского железнодорожного вокзала, то попадаешь в странное место. Справа высокая насыпь (где-то там вверху проносятся электрички), слева тощие деревья и обрыв перед спальным районом. Впереди частные домики, вдали толпятся многоэтажки… Очень уютно, выезжая из-за поворота, раскачиваясь на скрипучем трамвайчике, сидеть и смотреть в окошко на эти дома, деревья, крыши, дворики со всяким хламом… Сладкое чувство согревает кисти рук, наплывают мысли о бренности бытия… Кстати, что такое «бренность»? Какое цыганское слово!

Однажды, проезжая мимо этого места, я увидел надпись аэрозольной краской на одном из домов: «Тебе все это только снится…» Через неделю надпись исчезла. Но появилась другая: «Пися радует».

Вспомнил прочитанное когда-то на конверте какого-то заунывного альбома: «…Чувства, рожденные городом, растворяются теперь в необозримых пространствах национального космоса, где звучат тревожные ноты, за которыми слышится неподдельная тоска по утраченному доверию к реальности, память о мимолетности счастья и волнующее убеждение в том, что истины нет». Подумалось вдруг: «Это и есть реальность. Иной реальности не существует. И в ней хорошо».

НАПИТОК: рислинг «Саук-Дере»

ЗАКУСКА: мягкая брынза

МУЗЫКА: «Вежливый Отказ» — «В чужих озерах сна»

ШОТ ШЕСТОЙ

Сон диковатый. Будто раннее лето в комарах, вечер с тревогой, кафе в затхлом парке — вне времени и пространства. Бумажные гирлянды колышет ветер, музыка сверлит мозг, удушливо пахнет цвет боярышника.

У входа в кафе люди. Присмотрелся — знакомые. Те, кого когда-то знал, из разных времен и мест. Все давно ушли из памяти. Стал расспрашивать, как судьба сложилась — ничего, терпимо. Трудно, но, в целом, нормально… Разговор ни о чем.

Вдруг из глубины парка дурно заорали: «Клоуны!» Толпа ринулась в темноту. Музыка взвизгнула, ветер стошнило мусором, со всех сторон нарастал хохот, женские стоны, выстрелы шампанского. Грянул салют и дождь из лягушек…

Город желтых призраков. Город сухой плесени. Что я здесь делаю?

В морду влипла принесенная ветром газета. Схватил, развернул. На первой полосе — моя рожа с татуировкой окуня на щеке. И заголовок: «Избыточно забыт…»

А дальше — явь. Вдох, всхлип, открытые глаза, счастье пробуждения.

НАПИТОК: кальвадос Lemorton Domfrontais Reserve

ЗАКУСКА: яблоки «Пепин шафранный»

МУЗЫКА: Toto Cutugno — «Buonanotte»

ШОТ СЕДЬМОЙ

Дети сидели на подоконнике и яростно считали звезды. Один считал справа налево, другой — слева направо. Подрались. Потом помирились и продолжили.

Сам я никогда не считал светила. Сначала в голову не приходило, потом недосуг, а теперь уже не успею. Но часто думал о них, о звездах: как они там излучают свет внутри вселенского равнодушия? Кому звенят, где черпают вдохновение? И есть ли резон считать то, до чего не можешь дотянуться?

Есть. Волнующая дымность бездонного космоса: туманности, газовые облака, сполохи непостижимых субстанций, мерцание умопомрачительно недостигаемых светил, обжигающий холод вакуума — все это музыка, в которой счет не имеет цели, но создает движение. Эдакая космическая самурайская сага о непостижимости пространства и времени, в которой живет абсолютная красота.

Есть бухгалтерский счет чего угодно, когда важен результат, сумма. Есть счет мелькающих деревьев и столбов за окном вагона, когда числа ничтожны: «У девочки в малиновом берете гремят в железной банке леденцы. Один, второй…» Пересчитывать не нужно. «Один, второй, третий, еще один…» — такты в музыкальной фразе.

Эта музыка вечна. Счет звезд — ступеньки времени и пространства. Считаешь их не для того, чтобы пересчитать. Считаешь, чтобы ощутить себя частью этой глубины, опереться на бесконечность, оцепенеть и восхититься. Какая разница, как это делать — справа налево, слева направо или по диагонали?

Космос не может быть эталоном холода. Где дым, там и тепло.

НАПИТОК: шампанское Asti Martini

ЗАКУСКА: конфеты «Птичье молоко»

МУЗЫКА: «Непоседы» — «Молодая лошадь»

ШОТ ВОСЬМОЙ

Вам хотелось когда-нибудь убивать? Мне хотелось. Всем хотелось хоть однажды, человек гневлив. Придушить, размазать по брусчатке, затоптать ногами, зарубить-заколоть. Нашинковать, разодрать, расплющить, столкнуть, отравить. И руки дрожат, и глаз дергается, и цена не пугает. И ненависть, как звон цикады. И язык до крови прикусываешь. И ногти в ладонь впиваются. И судорога от бледной ярости. И дышишь через раз…

А потом сядешь, скрючишься, проглотишь горько-солено-кисло-сладко-обжигающий комок и думаешь: «Да нет, нельзя… бред… человек же…» И моргаешь часто-часто. И выдыхаешь. И живешь мирно. И правильно делаешь.

НАПИТОК: жидкость для мытья нутрий «Синеглазка»

ЗАКУСКА: ставрида в томате

МУЗЫКА: Daniel Kahn & The Painted Bird — «Love Lays Low»

ШОТ ДЕВЯТЫЙ

Лето в разгаре. Ветра нет, а зной пока не наступил. Утро. Мягкость и тепло, охра и зелень. Плитка из красного шамота гасит звук торопливых шагов. Если зажмуриться — будто один на улочке, но мимо проходят целые толпы, мириады толп. Рожи, рыла, оскаленные пасти…

Кажется, тот самый дом. Обычный особняк в классическом стиле, заплетенный лианами. По периметру каменный парапет, уже тронутый мхом, с проходами, от которых в переулок с кофейнями и к нескольким легким беседкам тянутся дорожки из такого же красного туфа. Везде клумбы с пышной травой и мелкими ромашками, на подоконниках горшки с петуниями, окна затянуты кружевными занавесками.

Истерично еще раз обошел здание. Где же проклятый вход? Три этажа, обширная приусадебная площадь. Ни вывесок, ни надписей. С торца — проход по узкой улочке к морю.

К морю позже, ха-ха. Взгляд выхватывает искусственный пруд у стены с дикими ирисами. В него стекает небольшой водопад из водопровода, чей звук отзывается в каждой клеточке тела нестерпимой болью. В глубине пруда резвятся мальки. Дно каменистое, из кусков белого сланца и желтоватых булыжников. Стилизованный мостик с крепкими перилами темного дерева, мелкие брызги блестят на солнце…

В сотый раз обходя здание, случайно согнал стрекозу с зонтика высокого кактуса. Она покружилась и вернулась на место, тварь. А совсем рядом, через три квартала, шумит лесной массив, который вдохнул бы меня в себя легко и нежно, как тополиную пушинку. Прохлада тени обрушилась бы на плечи мягким зеленым потоком, разбавленным клоунскими точками редких мухоморов… И щебетали бы птицы, и счастье бы кружило голову, и синева небес просачивалась бы сквозь полуприкрытые веки…

Но нет, туда нельзя: ближайший лесок огорожен сеткой с надписью: «No entry, private territory». И везде, абсолютно везде — пожилые твари на лавочках, визгливые дети на дорожках, прыщавые потные тетки в окнах…

Где, где эта зеленая дверь, куда я непременно должен зайти, эта квинтэссенция человеческого стремления к заветной цели? Без нее и жизнь не жизнь, свет не свет, томат не овощ, пуля не в цель, собака — не друг человека.

Да вот же! Вот же она, родимая, прикрытая рекламным щитом, зеленая, милая, вожделенная, с белой надписью «WC». Не обманули, я нашел сортир обетованный — единственный на десять кварталов этого чудесного туристического городка!

Как же прекрасен мир… Как милы все люди, как добры их лица…

НАПИТОК: пиво Weisse Aventinus Eisbock

ЗАКУСКА: чипсы картофельные «Сметана и зеленый лук»

МУЗЫКА: «Сектор Газа» — «Возле дома твоего»

ШОТ ДЕСЯТЫЙ

Где кормят, там и кошки. Где любят, там и дети. Где живое, там и счастье. Где ищут, там и зов. Где слышат, там и знак. Как аукнется, так и отпукнется. Как назовешь, так и поплывет. Где подстелешь, там и упадешь. Где слово, там и эхо. Где эхо, там и память. Где память, там и смысл. Где смысл, там и книга. Где книга, там и текст. Где текст, там и свинец.

Вне текста ничего нет, так считал один алжирский сефард, вкладывая в свой нусах особый смысл и надеясь, что это имеет значение для чего-то очень важного. «Господи, да с чего он взял?» — думал я незрелым юнцом. Потом начал задумываться. А когда совсем поспел, то постиг: «Прав».

В Начале было Слово. И в продолжении есть. И будет в конце концов. И в будущем имени, и на клееночной бирке в роддоме, и в паспортном штампе, и на могильном кресте. Вне текста ничего нет. Кстати, дедушка Ленин хорошо это понимал. Третьим декретом после «Декрета о мире» и «Декрета о земле» был «Декрет об орфографии».

НАПИТОК: Косогоров самогон

ЗАКУСКА: айва «Враниска Дания»

МУЗЫКА: Алексей Архиповский — «Золушка»

ШОТ ОДИННАДЦАТЫЙ

Старость — это пора. Ты безвозвратно дряхл и обреченно почитаем в ускользающем мире. И всем понятно, все ждут. Потому что устал, и вся активность — имитация, которая может вводить в заблуждение других, но не тебя самого.

Говорят, без крови сделать что-то волшебное невозможно. Вот и хочется порою стать волшебником, чтобы вырвать языки, которые чешутся от пожеланий долгих лет.

НАПИТОК: водка «Столичная»

ЗАКУСКА: пирожок с капустой (жареный)

МУЗЫКА: Stephan F — «Astronomia 2K19»

ШОТ ДВЕНАДЦАТЫЙ

И кончилось терпение у властей, решили расстрелять они всех дураков. Собрали в толпу, построили в колонну и повели к глубокому яру. А дураки шли и смеялись, шутили и пели, дурачились и корчили смешные рожи. Дураки ведь, что с них взять?

И не было веселья пронзительней. И не было грусти глупее. И эта музыка была так прекрасна, что горние лакуны заполнились светом радости.

Большая роскошь — быть дураком. Не стреляйте в дурака, он живет как может.

НАПИТОК: Jim Beam Kentucky Straight Bourbon

ЗАКУСКА: зеленые яблоки

МУЗЫКА: Ram Jam — «Black Betty»

ШОТ ТРИНАДЦАТЫЙ

Спорили три стула. Один грубый и неотесанный, он был табуреткой. Другой нежный и обволакивающий, он был креслом. Третий — жидкий и стремительный, он был симптомом. А спор был о пользе, условном понятии оценочного свойства.

Что проку от сравнения времен года, если они несравнимы? Что толку ругать слякоть и хвалить вишневый цвет, если они равнозначные штрихи на полотне гармонии? Весна, лето, осень, зима… и снова весна — от Кореи до Карелии. В споре рождается истина? Ерунда. Истина рождается в тишине.

НАПИТОК: коньяк «Бахчисарай»

ЗАКУСКА: горький шоколад

МУЗЫКА: Kansas — «Dust in the Wind»

ШОТ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

Дивное слово «коренья». Когда звучит — ощущаю ароматы мха и горьких орехов, петрикорный запах средневековья, пряные флюиды языческой магии…

Коренья — не просто корни. Это съедобные корни: репчатый лук, чеснок, морковка, петрушка, редиска, сельдерей, свекла, дайкон, женьшень опять же, пастернак.

О, эти вечно свежие съедобные слова!

НАПИТОК: пиво Beck’s

ЗАКУСКА: севанские раки

МУЗЫКА: Slade — «Get Down»

ШОТ ПЯТНАДЦАТЫЙ

Если я буду когда-нибудь старым, немощным, но живым. Если Господь позволит сохранить остатки ума и желание воспринимать действительность. Если при этом я буду лишен необходимости посвящать все свое время бытовым хлопотам, и у меня останется для этого зрение…

Вот тогда, долгими тихими вечерами, смакуя мелкими глотками зеленый чай с жасмином из тонкой фарфоровой чашки, я буду читать классическую китайскую прозу. Такую, например: «Красными опавшими цветами зацвела река, неся их вдаль. Десять тысяч форм и измерений знает одинокая печаль…»

НАПИТОК: водка Maotai

ЗАКУСКА: без закуски

МУЗЫКА: Shu Qi — «Love of a life time»

ШОТ ШЕСТНАДЦАТЫЙ

Счастливый дом пропитан ароматом гречневой каши. В доме, где беда, тянет плесенью. Верблюд пахнет халвой, радость — грехом, закат — медом, снег — мятой, лиса — фиалкой, море — солью, чеснок — колбасой… Только человек воняет по-разному. Это специ­фика его сути.

Как-то встречал человека, от которого пахло пылью. Забыл его имя, лицо, возраст, адрес, род занятий, гражданство, расу, пол и даже сам факт нашей встречи.

НАПИТОК: Limoncetta di Sorrento

ЗАКУСКА: вяленая дыня

МУЗЫКА: Hetty and the Jazzato Band — «Mambo Italiano»

ШОТ СЕМНАДЦАТЫЙ

За самой маленькой сошкой кто-то стоит, не подозревая, что его контролирует тот, кто невидимо подчиняется тому, кто даже не догадывается о тех его кураторах, чей контроль осуществляет скрытый гений контроля, имеющий анонимных боссов в неведомой ему структуре, которой тоже кто-то исподволь управляет и у которой тоже непостижимое количество уровней тайного управления, не подозревающих о том, что и их контролирует кто-то подконтрольный кому-то неизвестному, в свою очередь не знающему о своих боссах и их неведомых манипуляторах.

На каждого Даню Милохина есть свой Мартин Хайдеггер. «Нет никакого конца книги, и нет никакого начала письма», — резонно писал по этому поводу Жак Деррида.

НАПИТОК : разбавленный спирт с лимоном

ЗАКУСКА : томатный сок, жареный картофель

МУЗЫКА : «Мумий Тролль» — «Карты»

ШОТ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ

Одному человеку изменила жена, и вскоре у него выросли рога — гладкие, полые. Он спилил их, отполировал и стал пить из них саперави, поднимая тосты за удивительную и полезную способность вещей иметь дополнительные функции.

НАПИТОК : «Гурджаани № 20»

ЗАКУСКА : сыр дамбалхачо

МУЗЫКА : Петр Налич — «Никогда»

ШОТ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

Чем больше болевых точек, тем труднее сохранять равновесие. Чем надежнее равновесие, тем больнее пребывать в неподвижности. Так думал я, собирая в кучу рассыпающуюся жизнь. Так думал я, когда с огромным трудом собрал ее. А потом в ней вообще перестало что-то происходить.

И что лучше? Я просто перестал искать ответ, и жизнь собралась сама собой. Парадокс?

НАПИТОК: мескаль Artesanal

ЗАКУСКА: червяк из мескаля

МУЗЫКА: Kadebostany — «Goodbye»

ШОТ ДВАДЦАТЫЙ

Один малоблагородный сударь все время нарушал дуэльный этикет: вместо благоухающей перчатки норовил бросить в лицо оппоненту грязную тряпку, пучок травы или несвежее исподнее. Ни одной дуэли в итоге провести не получалось — оппоненты просто били ему морду и уходили в недоумении.

О, как хрупко благородство! О, как пластично и стойко убожество!

НАПИТОК: мадера Borges

ЗАКУСКА: лапша «Доширак» с креветками

МУЗЫКА: Элис Купер — «Years ago»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ

Жил на свете праведник, который не верил в Бога. И был у него сосед-грешник, который был верующим.

Когда они померли, то похоронили их тоже по соседству. И приходили на могилки соседей люди разные: плачущие вдовы, равнодушные дети, атеисты-праведники, верующие подлецы, просто бомжи, собиравшие с могильных холмиков вареные яйца и барбариски.

НАПИТОК: водка «Белая березка»

ЗАКУСКА: картофель по-армянски

МУЗЫКА: «Крематорий» — «Крематорий»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ

Один тип не любил число тринадцать. Еще он не любил число 666, цифру 4, разницу между 18428,5 и 18428, третичные дроби, процентные соотношения, число Пи, войну 34 и 43, а также другие математические гадости… Цифры и числа, напротив, его очень любили: мужику везло в любое число месяца. И крестики в лотерее зачеркивал, не глядя: все равно выигрывал крупные суммы.

Эта краткая история — про безответную любовь.

НАПИТОК: сливовица

ЗАКУСКА: говяжьи чипсы

МУЗЫКА: Жанна Агузарова — «Синий Троллейбус»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ТРЕТИЙ

Еврей по фамилии Иванов часто спрашивал в застольной беседе великоросса Юсупова: «Скажи-ка, Эдик-джан, кто из нас больше русский?» А казах по фамилии Нестеренко просыпался, вставал с пола и посылал обоих в жопу, чем вызывал недовольство цыганки Фатимы Лазаускайте, считавшей подобную грубость признаком грузино-угорского расизма…

НАПИТОК: бренди «Прасковейский»

ЗАКУСКА: капуста на кумысной сыворотке

МУЗЫКА: «Пикник» — «От Кореи до Карелии»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Вольфганг Моцарт (Амадей Иоанн Хризостом Теофиль) осознавал себя гением, поэтому ценил все свои имена. Даже хотел присоединить к ним еще Карла, Томаса, Франца, Ксавера… Потом подумал и назвал так сыновей. Щедрый и талантливый был человек. Но глупый.

НАПИТОК: вранац

ЗАКУСКА: оливки зеленые

МУЗЫКА: Indila — «Tourner dans le vide»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ПЯТЫЙ

Одному журналисту поручили написать репортаж о буднях военных летчиков. Он стоял на аэродроме, задрав голову, и смотрел на стальных птиц, с ревом взмывающих в небо, силясь постичь: как же такая громоздкая железяка может держаться в воздухе, да еще и выполнять фигуры высшего пилотажа?

Потрясенный, журналист робко и трепетно спросил об этом гвардии капитана Журавленко. Капитан покачался на носках пыльных сапог, цыкнул зубом и со значением произнес: «Аэродинамика!»

НАПИТОК: чача грузинская

ЗАКУСКА: остри

МУЗЫКА: Орэра — «Сулико»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ

Один пылкий студент на хмельной вечеринке впервые познал женщину. И подумал: «Вот и все, братцы… Теперь мне ядерная война не страшна!» Но потом на всякий случай все же произнес тост за мир во всем мире.

НАПИТОК: джин Beefeater

ЗАКУСКА: дичь

МУЗЫКА: DakhaBrakha — «Yanky»

ШОТ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ

Вспоминая путешествия, мы часто опускаем тему самой дороги, одно из самых пронзительных явлений в нашей жизни. А зря. За короткое время дорога переносит нас из одних миров в другие. В эти часы хорошо цепенеть и грустить.

Меня в пути всегда радовал монотонный пейзаж, особенно перед сумерками, особенно в поезде, под стук колес. Внизу, под насыпью, мелькают игрушечные пушистые деревья, белые домики, коровы, человечки… Жалоба паровозного гудка, густые акварели неба, молочная дымка в ложбинах… Вот и проводница принесла мутную жидкость с гордым названием «чай». Хорошо-то как!

Почему-то вспоминается дорога осенняя, и мята волнения проникает в душу, нежные случайные слова — «зяблики… кнедлики… мятлики… иридоциклектомия…» Впереди далекий город, где будет все по-другому, лучше, чище хоть на несколько дней.

Уже близко, уже на подходе, за свинцом сумерек движется ночь, толпятся звезды. А сейчас еще различимы спички хрупких столбов между нитками проводов, лужи в камышах, кикиморы в лохмотьях, дымок от веточек… этих… как их… можжевеловых…

Подумалось: «Поймал взглядом кусочек мира и потерял. И не вернется, нельзя пощупать, улетел назад, в мелькающую мимо пропасть». И ладно. И не жалко. А он есть и будет где-то позади, потеряв и меня, и этот поезд, и тоскливый ной паровозного гудка. Фиг с ним. Ненавязчива встреча, легка потеря…

Или на корабле: звезды снизу и звезды сверху. В воде дрожат медузы. Шелест волн, музыка, ехидные улыбки, а под тобою глубина, в которой шепчутся рыбы.

Или в самолете. Тоже в сумерках, когда земля уже укрыта ладонями тьмы, а за облаками еще мед заката. Где-то сбоку переливаются игрушечные и совсем не страшные молнии, а ты летишь в серебристой херовине сквозь небо, и стук сердца обгоняет мысли…

Как жаль, что все проходит.

Как хорошо, что мы еще живы.

Как красива дорога жизни.

Как страшно и волнительно думать о тонкой радости пути.

НАПИТОК: потин Knockeen Hills

ЗАКУСКА: бутерброды с копченой ветчиной

МУЗЫКА: Moby — «Everloving»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЙ

Если не считать всемирного потопа и аномальных осадков в Содоме и Гоморре, древние времена славились хорошей погодой. В последний день Помпеи тоже светило солнце. Для всех одинаково.

НАПИТОК: зубровка

ЗАКУСКА: сельдь с луком

МУЗЫКА: Олег Бернов — «Ne Bzdee»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЫЙ

В детстве меня любили. И я любил всех людей, пахнущих не только сдобой и косметикой. Любил, как любят то, что нельзя не любить. Как есть конфеты и пить газировку, хотя перед ними бетонными редутами высится тарелка вонючего рассольника и склизкой манной каши.

Обычная среда, без которой рыба не плавает, птица не летает, человек не дышит — детские обиды непонимания, обязательная нагрузка к любви. Ну не был я капризным! Обиды таяли, превращаясь попеременно в равнодушие и благодарность…

Никто не понял, что я сейчас рассказал. А я не смог объяснить.

НАПИТОК: крюшон

ЗАКУСКА: кукурузные палочки

МУЗЫКА: Sade — «Flower of the Universe»

ШОТ ТРИДЦАТЫЙ

И она устала от жизни, и жизнь устала от нее. Но день за днем они продолжали терпеть друг друга, как интеллигентные пожилые супруги в давно исчерпавшем себя браке. И нет в этом ни конца, ни края, ни печали, ни радости, ни смысла, ни абсурда, ни света, ни отчаяния, ни желания. Только тусклый, нежный, дымный свет усталости.

НАПИТОК: поммо Domaine Dupont

ЗАКУСКА: груши

МУЗЫКА: Исаак Шварц — «Вальс» (на выбор)

Часть вторая
ВЛАЖНЫЙ СМОГ

ШОТ ПЕРВЫЙ

Главное: никто не знает, что такое время. Никто. Люди условились, что имеют «общее представление» и «приблизительное описание» этой штуки.

Упрощенная формула звучит так: «Время — мера длительности существования и изменения объектов». Каждое слово здесь имеет значение само по себе и теряет его в совокупности. Поэтому нужно смириться: время не может быть объяснено. Точно так же нельзя объяснить Бога. Бог непостижим, но познаваем во всех проявлениях окружающего мира. Однако любая попытка объяснить Его — бесплодна, и она снова приводит нас к необъяснимости времени: Вселенная стремительно движется от точки непознанного ничто в неведомое нечто с непостижимой целью.

Представление о времени можно наполнить образами времен года, закатов и рассветов, молодости и старости, пеленок и гробовой доски.

Время тает. Оно снег? Время тянется. Оно мед? Время течет. Оно вода? Время летит. Оно птица?

Как видим, любое описание времени пытается одушевить его, приблизить к человеческой природе для хотя бы малого постижения и понимания. Человек обращается к Богу, но молится на образ, икону. Мы точно так же создаем иконы времени, не постигая его сути.

Время не ждет. Время терпит. Время лечит… Время — судья. Время — разрушитель… Время — одушевленное существо?

Увы, все эти туманные образы не могут удовлетворить рациональное мышление. Именно поэтому величайшие земные умы — от Аристотеля до Кьеркегора, от Екклесиаста до Хокинга — пытались вывести логическую формулу времени. Пытаются и сейчас. Тщетно.

Но если необъяснимые вещи поддаются описанию — значит, их можно измерить? Так появились часы: тикающие, вращающиеся, льющиеся, пересыпающие песок, показывающие цифры и отбрасывающие тень инструменты.

А чтобы обозначить расстояние от одного события до другого, были изобретены единицы его измерения. В исторических масштабах — эры да эпохи. В рамках человеческой жизни — века, десятилетия, годы, месяцы, недели, дни… Чем дальше, тем быстрее: часы, минуты, секунды, иоктосекунды.

Мы говорим о времени, а оно идет. Прямо сейчас тикает, сука. Неотвратимо.

НАПИТОК: Stroh 54

ЗАКУСКА: сосиски с тушеной капустой

МУЗЫКА: Gibkiy Chaplin — «Hostess»

ШОТ ВТОРОЙ

Чем дальше, тем больше. Хочу слушать, а не слышать. Смотреть, а не видеть. Молчать, а не говорить. Перечитывать, а не читать.

Нравится процесс, а не результат. Потому и зачеркиваю безжалостно, дописываю щедро. Комкаю, сжигаю, забываю, вспоминаю без куража.

НАПИТОК: киршвассер Fassbind

ЗАКУСКА: запеченная утка

МУЗЫКА: Павел Кашин — «Белая»

ШОТ ТРЕТИЙ

Мне очень хотелось бы поговорить о чистой детской любви или о чем-то таком же волнующе красивом. Но воспоминания той поры связаны с горечью обид.

Например, пыльная комната. Графин мутного компота на столе. Заправленная верблюжьим одеялом раскладушка, мошкара над лампочкой… И обида трехлетнего ребенка, которого оставили одного засыпать, а сами ушли к телевизору соседей — веселиться и хохотать под телеспектакль «Кабачок 13 стульев».

Но нет, нет! Я хотел бы рассказать о косом ливне в вишневом саду, который застал меня на скрипучих качелях. О том, как восхитительно я вымок под ним, дрожа от восторга и свежести; как смешно всполошились няньки, и бледная от грядущей истерики maman, наполняя своим кудахтаньем алебастровую громаду старинного дома, нелепо и трогательно взмахивала крыльями кринолиновых рукавов… Как меня, согревая, растирали щекотными полотенцами с рисунками из жизни зайчиков и лисичек; как в тонкую синюю чашку с малиновым чаем добавили пять капель кагора, предупреждая простуду; как, засыпая под уговоры дождя, я ловил осколки радужных брызг клавесина в нижней зале…

Как поздно вернувшийся отец, пахнущий дубовым ветром, капитанским табаком, конским потом и навозом, по-бульдожьи основательно, но бережно, трогал мой пух на голове. И стоял надо мной, не зажигая свет, а я изо всех сил старался не подрагивать веками, притворяясь спящим, и сладко причмокивал, впитывая небом несуществующие капельки молока…

А потом батюшка выходил в гостиную и хрипло кричал няньке: «Глаша, Николку глянь! Обосрался, поди…»

НАПИТОК: коммандария St. John

ЗАКУСКА: апельсины

МУЗЫКА: Леонид Федоров — «Элегия»

ШОТ ЧЕТВЕРТЫЙ

В детстве я любил сладкое, поскольку спиртное было еще недоступно. Когда вырос, сладости разлюбить не удалось. Так и жил, во хмелю и тучности, пока доктор пить и есть не запретил. А жить не запретил. Вот и живу, худея от трезвости.

НАПИТОК: что попадется под руку

ЗАКУСКА: любая

МУЗЫКА: Гоша Куценко — «Светлый дым»

ШОТ ПЯТЫЙ

«Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас…» (Матф.7:6). Благ и прав Господь. Но сказал намедни об этом своей супруге: неблагодарное, мол, дело — метать бисер перед свиньями. Жена ответила: «Насчет свиней не знаю. А поросят бисером много лет кормила. По бусинке каждому». Супруга 28 лет учителем в школе отработала.

НАПИТОК: бренди «Дербентская крепость»

ЗАКУСКА: свино-куриные котлеты, паста Barilla Farfalle

МУЗЫКА: Ефимыч — «Танец»

ШОТ ШЕСТОЙ

Мальчик строил башню из кубиков LEGO. Долго, старательно, терпеливо… Как только башня была полностью готова, посмотрел на нее оценивающе и заявил: «А теперь последний штрих!» И ногой ее — херак! Вдребезги.

Надо запомнить алгоритм действий.

НАПИТОК: первач

ЗАКУСКА: лимон

МУЗЫКА: The Temperance Movement — «Only Friend»

ШОТ СЕДЬМОЙ

Сам я из русских крестьян. Если в крови где-то и дремлют татаро-еврейские молекулы — разве плохо? И разве это объясняет, почему я люблю финские, грузинские, украинские песни и французский аккордеон?

Человек — салат. В одном сметаны полно, в другом морковки. Третий склоняется к остроте, четвертый к жиру. О вкусах не спорят, их учитывают.

Но душа полностью отделяется от тела и сверху дергает его за ниточки, вызывая восторг в каждом кубическом сантиметре плоти, если слушаю русскую народную песню. Не со свистульками и соплями, рюшками и ладушками, а сердцем. Звеню, дрожу, как колокол медный после первого глухого удара, понимаю всем существом: я — русский.

Такая глубина клокочет внутри, что прям щас бы пошел в бескрайние просторы и разрыдался на всю вселенную, в сопатку кому-нибудь хряснул с размаху, а потом на колени бы упал перед побитым мною невинным существом. И прощения бы просил, размазывая слезы по лицу разбитым кулаком…

«Ох, ох, бедной! — сказал Аввакум. — Некому по тебе плакать».

НАПИТОК: граппа Stravecchia

ЗАКУСКА: осьминоги во фритюре

МУЗЫКА: «Сталкер» — «Было или не было»

ШОТ ВОСЬМОЙ

Интервью подходило к финалу. Почти все вопросы заданы, контакт установлен, драгоценный «изюм» человечности наковырять удалось, и важный государев начальник уже отодвинул в сторону листки с заготовленными ответами. Все говорил, говорил…

И лампа не горела, и врали календари, и черный кабинет съежился от нереальности происходящего, и ждал в стволе холодный патрон, и стояли серые шинели на зябкой площади, и безнадежная темнота в конце строки, и беспросветные паскудные гудки, и провода дрожали на ветру…

А Он все рассказывал… Как будто дорвался до возможности сказать что-то очень-очень важное, что годами оседало на дне и покрывалось коркой, но вдруг вырвалось наружу истеричным, стыдливым полурыданием.

Подчиненные, пришедшие в кабинет для поддержки босса, боялись дышать: они видели Его такого в первый раз — незащищенного, ранимого, с комом слез у горла.

А Он все говорил. Красиво, долго, подробно, искренне, правдиво.

О бате, которого с детства боялся и любил. О погибшей сестренке. О детских страхах и взрослых мечтах. О патриотизме и борьбе, идеалах и лишениях. О себе и маме. О смерти и чести. О музыке.

Потом вдруг замолчал, прервав себя на середине мысли. Пожевал губы и выдохнул: «Как-то быстро все кончилось. Как-то все очень быстро».

И замолчал еще на целую минуту. Тишина установилась такая, что на лакированной поверхности начальственного стола слышался топот микробов, бегущих во все стороны по своим микробьим делам.

Через минуту Он резко встряхнулся и, быстро обежав оцепеневших людей потухшим взглядом, выдавил: «Ладно. Чего там еще. Спрашивайте».

НАПИТОК: херес Tio Guillermo

ЗАКУСКА: без закуски

МУЗЫКА: «Аффинаж» — «Котик»

ШОТ ДЕВЯТЫЙ

«Fa’avae i le Atua Samoa (Богом создано Самоа)» — девиз государства Самоа. Такой вот. Не поспоришь. Идеальный. Поиграем?

Девиз для августа: «Мой августейший август, как ты густ на кайф!»

Сентябрь: «Уж наступил своими листьями на душу».

Октябрь: «Печаль еще светла, но все темней и глубже…»

Для старости девиз: «О, листопад деменции, оставь немного листьев!»

Для жизни: «Не растерять иллюзию, что жизнь прошла не зря».

Для дома: «Пусть будет сытно, интересно и тепло».

Для семьи: «Любовь глупа, а уваженье — мудрость».

Что было: «Благословен спасительный склероз!»

Что будет: «Пусть будущее будет ежедневно!»

Чем сердце успокоится: «А можно мне продлить show must go on?»

НАПИТОК: шампанское Taittinger

ЗАКУСКА: шампанское Veuve Clicquot Ponsardin

МУЗЫКА: танго «Брызги шампанского»

ШОТ ДЕСЯТЫЙ

Когда Будулай водил цыган по пустыне, то Волга еще не впадала в Эгейское море, Ванга не заряжала воду через телевизор, и альтернативную историю человечества не преподавали в учебных заведениях.

НАПИТОК: портвейн «33»

ЗАКУСКА: клефтико

МУЗЫКА: Bishop Briggs — «River»

ШОТ ОДИННАДЦАТЫЙ

С Бендером все понятно. И с Балагановым, и с Козлевичем. Не обладают талантом деньги тратить. Счастье свалилось, а распорядиться не судьба. Бывает.

А вот Паниковский мог бы и пожить в радость, потешить стариковские кости.

И Киса органично бы смотрелся в батистовых портянках, с кремом Марго на подбородке и штанах.

Убежден, что отец Федор тоже непременно открыл бы свой свечной заводик. Он был бы хорошим батюшкой: сытым, благостным, доброжелательным в своем уютном мещанском счастье.

Гонял бы чаи душистые с пряной матушкой под боком, в беседке под вишнями. Тихо бы жмурился от удовольствия в постижении Господней гармонии. Нарожали бы поповят, развели бы георгины с ирисами в палисаднике за резным забором, собачку лохматую на цепи, петухов голосистых да нарядных…

Ну хорошо же!

Не совсем справедливо, когда человек лишается попытки пожить, как мечтал. Получил и профукал — сам дурак. Но не достичь цели на самом крайнем этапе ее реализации — это очень, очень обидно.

НАПИТОК: кагор церковный

ЗАКУСКА: сдоба с изюмом

МУЗЫКА: Благовест

ШОТ ДВЕНАДЦАТЫЙ

Четыре всадника апокалипсиса: оптимизм, активная жизненная позиция, ориентация на результат, позитивное отношение к жизни.

Четыре лошади апокалипсиса: вареное кофе (Sic!), печеньки, фитнес, молодой и дружный коллектив.

А есть ведь еще свита: клиентские кейсы, Digital, AdTech, performance-менеджеры, SaaS-сервис, AdIndex, Upper Intermediate, CPR, PESO, integrated marketing communications, BTL, Through the line, УТП/СТП, AVFoundation, Core Image, UIKit, custdev, bait on määratud vastava sümboli, kui kasutaja pakutakse võimalusi teksti kodeeritud erinevate lehekülgede и прочее говно…

Я не настолько наивен, чтобы полагать, что все это закончится раньше меня. Но Боже правый! Подари мне роскошь не участвовать в играх, которые мне одинаково скучны и отвратительны.

НАПИТОК: Водка. Самая лучшая. Две

ЗАКУСКА: без нее

МУЗЫКА: «Ленинград» — «В Питере — пить»

ШОТ ТРИНАДЦАТЫЙ

Пророк Даниил суров и пронзителен в пророчествах: «И многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление» (Дан. 12:2). Но как же так? Многие? Не все? А что же будет с остальными?

Классик предупреждал: «Темно грядущее… Пытливый ум людской пред тайною его бессильно замирает…» Это ведь только у Блаженного Августина дни приходили и уходили один за другим, бросая в него семена других надежд и других воспоминаний. У меня же каждый день добавляет тревогу привычного ожидания и вопросы без ответов.

А самый первый раз я загрустил через неделю после своего рождения…

НАПИТОК: осетинское пиво

ЗАКУСКА: пирожок с капустой (печеный)

МУЗЫКА: Ляпис Трубецкой — «Юность»

ШОТ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

Один бататовой каши хотел, другой в лифте слова «Людка сука» нацарапал, третий подковы на забор приколачивал…

Кто они все — мириады и тьмы, канувшие непонятно куда? Сколько их, упавших в эту бездну? О чем промолчали они в своей жизни? Кто проследил судьбу отпущенного Вараввы? Какое мясо любил Котовский? Кто кому вообще интересен, кроме любящих и притершихся?

Человек — загадка, человек — ничтожество, человек — катастрофа, человек — тепло, человек — мыльный пузырь… Мелькают, как волны за иллюминатором, падают в сток, разверстый непонятно Кем. И вспоминать о них незачем. На этикетках много не напишешь, да и читать некому.

Но все же… виолончель. И кавалькады в чаще. И колокол в селе…

НАПИТОК: метакса Honey Shot

ЗАКУСКА: чернослив с паприкой и солью

МУЗЫКА: Mich Gerber with Imogen Heap — «Embers of Love»

ШОТ ПЯТНАДЦАТЫЙ

Давным-давно, во времена своей безумной юности, я прочел книгу из серии про потерянное поколение. Автора не удалось вспомнить, но точно не Олдингтон. В те времена не было Интернета, а сейчас читают другое.

Там была описана истеричная затхлость времени, безумное метание по уставшей от людей земле и — война, война… Война без особых причин, как в песне Цоя. Главный герой, репортер какого-то журнала, где-то в изможденной африканской пустыне, в одном из песчаных окопов, встречает парня-солдата, забывшего и свое имя, и смысл происходящего.

Солдат просто тупо выживает — по инерции, от рассвета до заката. Когда надо — стреляет, когда надо — чистит винтовку, пьет ржавую воду, ест пластмассовый паек, спит, мажет мазью болячки… И ничего не ждет, ни о чем не думает, не мечтает в своей смертельной равнодушной усталости. Он уже не человек, а программа, простейшая функция — жить и выполнять движения во имя чьей-то чужой, совершенно неведомой и безразличной ему цели…

Но нет. Не все так тоскливо. Солдат делится с главным героем книги сокровенным: он не просто кусок дерьма, затерянного в пропитанной солдатской кровью и мочой пустыне. У него есть, есть заветная, святая тайна. У него есть настоящий верный друг, который всегда с ним, рядом, в кармане из грязного хаки, у сердца. Друг живет в спичечном коробке. Это серый песчаный паук. Солдат кормит своего маленького друга крошками, беседует с ним, трепетно наблюдает за его жизнью. И дал ему имя Фреш. Свежесть.

Как часто не хватает свежести! Той мятной нотки, которая придает вкус невкусным дням. Без свежести и творчество — унылое говно. Без свежести и работа буксует, превращаясь в мыло. Смех не в радость. Слова без силы, музыка без огня, стихи без магии, влечение без любви, дом без детей, жизнь без восторга, память без умиления, еда без вкуса, ночь без звезд, ветер без сирени, лицо без шрама, миндаль без косточек…

НАПИТОК: ликер Minttu

ЗАКУСКА: апельсиновый фреш

МУЗЫКА: 5’Nizza — «Солдат»

ШОТ ШЕСТНАДЦАТЫЙ

Постигаю базовые понятия загробной жизни. Зачем? Не знаю.

Ад налево, рай направо, посредине я. Каждый после смерти выбирает близкое. Убийца убивает, вор крадет, любовник любит. Выбирай быстрее. Или медленней. Или не выбирай.

Ад — одиночество в толпе и угроза в одиночестве, тень собаки на кошачьей спине… Чужая воля, вечное отвращение. Начало расползается, конец растекается.

Ад — механизм уродства и ущерба, хаос представлений, связей и определений. Обрыдлая сытость и тошнотворная усталость. Он рядом, он навязчив. Бег по кругу, по тухлому болоту в дождь…

Ад — рыжий, красный, темно-зеленый, черный с желтыми полосами, малиновый в синих пятнах, коричневый с голубым… Гнилые цветы ириса, пыльные листья плюща, хризантема, лилия, герань, роза, червивый подсолнух, магнолия, умирающий лавр и сухая акация… Дурман миндаля, дыма и уксуса, розового масла и рыбы, паленой шерсти и ацетона…

Ад — ненависть ветра, вой и скрип, грохот и шипение, сухой стук, вязкость и мрак, холод и жар, липкое и скользкое, соленое и сладкое, горькое и безвкусное… Неустойчивость равновесия и равновесие неустойчивости, множество и пустота… Зловонная жижа, скольжение, шелуха, грязный песок, ржавая цепь, мазут, пирамидальный тополь, липкая скорлупа, сладкий жир…

Ад — бессилие, неумение прощать, нежелание понять. Он не может быть острым, ярким и быстрым. Он медленный, старый, тупой, тяжелый.

А теперь коротко: ад — цикличная скука. И мы давно в аду.

НАПИТОК: незамерзайка

ЗАКУСКА: молочный кисель

МУЗЫКА: Morgenshtern — «Пососи»

ШОТ СЕМНАДЦАТЫЙ

Завершаю попытки постичь загробное, не постигнув его ни на йоту.

...