Человек или творит, или разрушает, так Рерих говорил. В том числе себя.
3 Ұнайды
владеть живым существом можно только в мертвом состоянии.
2 Ұнайды
Совместное чтение невозможно сближает
2 Ұнайды
— Но если у нас есть право творить, заниматься чем угодно, в рамках закона, то вот вопрос: есть ли у нас право разрушать себя? С точки зрения человека-индивида, да, а если человек — участник системы, если у него семья и дети… Он продукт их коллективного представления о себе или же имеет некую степень свободы?
1 Ұнайды
Тогда дом опустел еще раз, я научилась управлять тишиной, стала уносить-выносить ее с собой, проветрить, погулять.
1 Ұнайды
Через месяцы непокоя пустота стала спутником, оберегом, коконом; она стала настоящим моим домом.
1 Ұнайды
Скажи-ка, Яков, ведь недаром, умрут все, ищущие знаний, а это здание — будет стоять.
1 Ұнайды
Прошлое — история, эволюция, развитие сознания, а тут лишь эякулирующая пустота.
1 Ұнайды
Ведь мало что ужаснее, чем встретиться с одинакостью (одинаковой инакостью) в себе.
1 Ұнайды
первый раз провели ночь вместе. Гуляли, держась за руки, как в школе, шли куда глаза глядят, покорялись ногам, направляющимся из музея в парк и затем снова в музей. Я испытывал все большее влияние силы искусства, эстетического взрыва, взаимных чувств.
Соединял это с опытом детства, взросления, хотел рисовать, выкладывать не хари — лица. Из камней, обожженных вечным огнем. Из заживших точек сотен нестерилизованных шприцев. Из следа сигарет, затушенных о тела. Из красной краски, вытекающей из ран. Из внутренностей вспоротого брюха. Перебирал в порядке бреда.
— А почему так жестко? — спрашивала Варя. — Я понимаю, что искусство должно раскачивать эмоции. Но что ты транслируешь, не всколыхнешь ли воздух, за которым отвращение и пшик? Как у Херста. Тот еще и любитель мертвых животных, акул в формальдегиде, коров, бабочек. А последняя работа, бриллиантовый череп, как будто начало двухтысячных. Китч. Лицемерие чистой воды.
— Мне нравится его мрачная метафоричность.
— Пока ты видишь мир также?
— Чем глубже погружаюсь, тем темнее вода. До этого плавал на поверхности.
У меня одни физические образы, рыбы-хари.
Когда Варя задумывалась, жилка на ее лбу каждый раз чуть подрагивала.
— Я думаю, гораздо сложнее оставаться счастливым человеком, в хорошем настроении, добрым к людям. Грустить, переживать — легче легкого. Вариться в своем несчастье. А вставать и каждое утро радоваться новому дню — иногда непосильная задача.
— С тобой я радуюсь, — вставил хоть и не по теме, но она согласна была переключиться.
— И я. Как хорошо, что ты не тот человек, ну знаешь, со складкой между бровями, вечно ноющий и хмурый.
— Погоди, а вот мы видели, Врубель, как тебе эта темная, с отсветом надежды…
— …скорее тревоги…
— …сила?
— Это все хорошо, но я больше всего люблю ромашки с васнецовского «Цветущего сада». Знаешь, сколько я уже пересмотрела мрачняка?
— Будем спорить, — предложил я.
— Не на жизнь, а на смерть! Что такое смерть, если у нас есть демон и ромашки! — Встала она в позу супергероя прямо посреди Моховой, но согнулась и расхохоталась. Мне уже не хотелось не спорить, а прямо тут всю ее зацеловать.
Чуть позже, оплачивая кофе с десертами, я замер, услышав Маяковского по радио. И точно, когда-то, в тени прошлого, я был на месте «Сплина»: «Кроме любви твоей, мне нету моря, а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых».
Но я, кажется, вымолил.
Я по уши влюбился в Варю. И впервые это понял, не когда предложил провести вдвоем отпуск и не когда мы каждые выходные стали вместе ночевать. А когда смог разделить с ней детство.
Рассказал про Катиных родителей, Варя лишь внимательно, почтительно молчала. Рассказал про
1 Ұнайды